— За старые добрые дни, — повторил Ромарин, глядя как его собеседник допивает до дна.

— Странно это… Оглядываться назад, через все эти годы, правда? Что ты чувствуешь?

— Что-то смешанное, кажется. Обычные чувства: удовольствие и сожаление вместе.

— Так у тебя есть сожаления?

— О нескольких вещах, да. Ну, к примеру, о нашей драке, Марсден, — засмеялся он. — Вот поэтому я и выбрал старое место.

Он оглядел сияющий новый интерьер вокруг.

— А ты случайно не помнишь, из-за чего все разгорелось? Я — очень смутно.

Марсден бросил на него долгий взгляд.

— И только?

— Ну я помню кое-что. Подозреваю, в основе лежала эта твоя идея-мыльный пузырь о «романтике». Расскажи мне, — улыбнулся Ромарин, — неужели ты действительно думал, что жизнь можно прожить по безумным правилам, которые ты имел обыкновение провозглашать?

— Свою жизнь я прожил именно так, — спокойно ответил Марсден.

— Ну наверно, не в прямом смысле?

— В прямом.

— Ты хочешь сказать, что не вырос из этих идей?

— Надеюсь, нет.

Ромарин вскинул голову.

— Так, так, — пробормотал он недоверчиво.

— Что «так, так»? — тут же потребовал объяснений Марсден. — Но, конечно, ты никогда не знал и не узнаешь, что я имел в виду.

— Под романтикой?… Да, надо признаться, не знал. Но насколько я понимаю, это похоже на что-то, что началось с аппетита, а закончилось пресыщением и диабетом.

— Не по-философски? — спросил Марсден, взяв в руки кость цыпленка.

— Крайне не по-философски, — подтвердил Ромарин, качая головой.

— Что ж, — хмыкнул Марсден, обдирая мясо с кости. — Да, думаю, она приносит иные плоды.

— Так она приносит плоды?

— О да, приносит.

Ресторан теперь был полон. Его часто посещали молодые художники, музыканты, репортеры и прочая публика, упорно цепляющаяся за изрядно потертую мантию Его Величества Искусства. Время от времени головы посетителей поворачивались, чтобы рассмотреть осанистую и привлекательную фигуру Ромарина, которая сделалась известной благодаря стараниям прессы, салонов фотографии на Риджент Стрит и изданий Академии. Неподалеку от двери в стеклянной кабинке кассирша — пухленькая француженка, на которую Марсден несколько раз посмотрел так, что Ромарин осуждающе нахмурился — всем своим видом выражала понимание чести, оказанной ресторану. Несколько раз подходил владелец, мужчина со светлой бородкой, и осведомлялся, соответствовал ли ужин и обслуживание вкусам месье.

И все, устремившие взгляды на Ромарина, горели желанием узнать, кем может быть оборванец, что ужинает вместе с ним.

Так как Ромарин выбрал, чтобы темой их разговора стали былые дни, без избирательности, Марсден был полон желания идти до конца. Вновь он кидал в рот скатанный в шарики хлеб, и вновь Ромарин чувствовал раздражение. Марсден это заметил, но в ожидании жаркого по-французски все же продолжал скатывать и метать хлеб, запивая его большими глотками виски с содовой.

— Да, это дает свои плоды. Не так, конечно, — вновь начал он, кивнув в сторону юнца в ореоле густой шевелюры и с пышным черным атласным галстуком на шее. — Не восхищение такого рода, а по-другому…

— Расскажи.

— Конечно, если ты так хочешь. Но ты мой гость. Ты не желаешь рассказать мне сначала о своей жизни? — Но я думал, ты знаешь… Ты же сказал, что следил за моей карьерой.

— Так и есть. Но мне интересен не твой список титулов и наград. Дай вспомнить, кто же ты… академик, доктор какого-то права, доктор литературы — чтобы это ни значило — профессор того и сего, и это еще не все. Это я знаю. Я не хочу сказать, что ты этого не заслужил. Я восхищаюсь твоими картинами. Но меня интересует другое. Я хочу знать, что чувствуешь, когда находишься так высоко, как ты.

Это был наивный вопрос, и Ромарин почувствовал себя глупо, пытаясь ответить на него. Таким мог бы интересоваться юноша в атласном галстуке, сидящий через несколько столов от них. Ромарин вновь ощутил старую тягу Марсдена к новым и сильным эмоциям. Это было частью теоретических убеждений Марсдена, которые он сам для себя придумал — делать что-либо не просто так, а чтобы можно было сказать, что ты смог совершить эти поступки. Конечно, такому человеку могло показаться, что у Ромарина есть какая-то корыстная цель; а ее не было, просто Марсден судил по себе. Марсден, в упорных поисках собственной жизни, потерял ее, и Ромарин был склонен подозревать, что та горячность, с которой тот убеждал его, что это не так, как раз и показывала величину потери.

Но он попробовал — сделал попытку дать Марсден краткое описание своей карьеры. Он рассказал ему о простом везении, что лежало в ее основе — как другой художник заболел и отдал Ромарину несколько заказов. Он рассказал ему о счастливой женитьбе на небогатой девушке, и о неожиданном наследстве, доставшемся его жене — не очень большом, но которого вполне хватало. Он рассказал ему об удачных встречах, развившихся в добрую дружбу, о первом серьезном заказе — фреске, которая принесла ему звание младшего члена академии, о продажи одной работы фонду Чантри, об оплачиваемых поездках и работе в различных коллегиях и советах.

Пока он говорил, Марсден придвинул к себе его пустой стакан, смочил палец в пролитой выпивке и начал водить пальцем по краю стакана. В молодости они тоже так делали, и когда все ребята в ресторане находили звучание своего стакана, вокруг стоял тонкий, просто невыносимый писк. Под сопровождение этого писка Ромарин пытался рассказывать свою историю.

Но этот мышиный звук заставил его замолчать. Он завершил свой рассказ как-то запинаясь, на бессмысленном обобщении касательно успеха.

— А успех в чем? — потребовал объяснения Марсден, на секунду прервав свою игру со стаканом.

— В твоей цели, какова бы она не была.

— А, — протянул Марсден, вновь продолжая свой концерт.

Ромарин старался при рассказе не упоминать о различиях в обстоятельствах, но Марсден, казалось, стремился их усугубить. На его стороне было несчастное преимущество человека, которому нечего терять. И мало-помалу Ромарин начал понимать, что Марсден не идет ему навстречу, и самому ему до старого врага нужно идти больше, чем свою половину пути, а дружественность все так же далека. В сердце он уже предчувствовал, что у встречи не будет доброго завершения. Он ненавидел этого человека, ненавидел выражение его лица и звук его голоса так же, как и давным-давно.

К ним подошел владелец ресторана с глубочайшими извинениями. Пусть месье его извинит, но звук от стакана… раздражает… другой месье жалуется…

— Что? — вскинул голову Марсден. — А, это. Конечно. Стакан можно использовать по лучшему назначению.

Он вновь его наполнил.

На нем начал сказываться ликер. Даже четверть того, что он выпил, уже запросто могла сбить с ног обычно не пьющего человека, а у Марсдена от алкоголя лишь стали блестеть глаза. Он язвительно засмеялся.

— И это все? — спросил он Ромарина.

Тот коротко ответил, что это все.

— Ты не сказал ничего про звания академика и доктора… как его там?

— Позволь добавить, что я доктор гражданского права и полноправный член Королевской академии искусств, — ответил Ромарин, почти теряя терпение. — А теперь, раз уж ты не считаешь все это важным, могу ли я услышать твой рассказ?

— Вообще-то, я не знаю, ведь… — Марсден замолчал, провожая взглядом женщину, вошедшую в ресторан — раздевающим взглядом, который заставил Ромарина покраснеть до корней волос и опустить глаза. — Я хотел сказать, что ты, возможно, так же мало придашь значения рассказу о моей жизни, как и я — о твоей. Вон какая гибкая бабенка… Когда тощая блондинка решит стать этакой чертовкой, хуже не придумаешь…

Безо всякого извинения Ромарин взглянул на часы.

— Хорошо-хорошо, — сказал Марсден, ухмыляясь. — Итак, что я получил от жизни… Но предупреждаю, это страшно постыдные вещи.

Ромарин в этом не сомневался.

— Но это моя жизнь, и я ею горжусь. Я совершил — кроме получения наград и титулов — все! Все! Если есть хоть что-нибудь, чего я не сделал, скажи мне, одолжи один соверен и я пойду и сделаю это!

— Ты не рассказал свою историю.

— Это так. Тогда начну… Ну, ты знаешь, если не забыл, как я начал…

На столе лежали фрукты, ореховые скорлупки и щипцы для орехов, а на краю, отгороженный от сквозняков картами меню, стоял кофейный агрегат, чьи бока мерцали в свете голубого фитилька. Ромарин снимал столовым ножом кожицу с персика. Марсден отказался от портвейна и переключился на золотистый ликер. Все столики уже были заняты, и сам хозяин ресторана принес Ромарину и Марсдену лучшие сигареты и сигары. Официант налил кофе и ушел вместе с кофеваркой в одной руке и салфеткой в другой.

Марсден уже углубился в свой рассказ…

Отвратительный пафос, с каким он рассказывал про свою жизнь, ужаснул Ромарина. Все было так, как он и говорил раньше — не было ничего, что он не делал и чем не наслаждался с тошнотворным ликованием. Действительно, все это заканчивалось болезненно, пресыщением. В жалком поиске ощущений до самого дна он был дьявольски изобретателен и одновременно очень предсказуем. Его порочное любопытство не упускало ничего, его извращенный аппетит не знал сострадания. Это было само зло, ехидно скалящее зубы. Подробности просто невозможно передать…

И его бахвальство было непомерным. Ромарин бледнел, слушая этот рассказ. Возможно ли? Чтобы это злокачественная опухоль на груди природы могла сказать «я знаю», осквернялись святыни, добрые обычаи попирались, невинность очернялась, здравость извращалась и все светлое топилось в болоте, которое этот ночной хищник называл — да, все еще называл — нежным словом «романтика»? Да, именно так все оно и было. Не только мужчины и женщины страдали от бесчестия, но были опозорены и всё человечество, и все чистые установления общества, если хоть один человек терпел подобную муку. И как смотреть на то существо, которое сделало все это?

— Романтика… красота. Да, красота вещей, таких, какие они есть, — прохрипело оно.

Если посетители ресторана и повернулись сейчас к Ромарину, то привлек их внимание ужас, отразившийся на его лице. Он вытащил платок и вытер испарину со лба.

— Но ты говоришь об обобщениях… ужасных теориях, вещах, слишком дьявольски коварных, чтобы было возможно совершить их… — с запинкой произнес он.

— Что? — закричал Марсден, которого прервали в смаковании его побед. — Нет, клянусь! Я все это сделал, все! Разве ты не понимаешь? Если нет, то спрашивай еще!

— Нет, нет! — воскликнул Ромарин.

— А я говорю да! Ты пришел сюда для этого, и ты получишь сполна! Я пытался остановить тебя, но ты не хотел, поэтому ты узнаешь все! Ты думаешь, что твоя жизнь была полна, а моя — пуста? Ха-ха! Романтика! У меня была убежденность, была и смелость. Я еще не рассказал тебе и десятой части всего! Что бы ты хотел услышать? Про окна спален в горячую пору любви? Убийство человека, который стоял на моем пути? Да, я дрался на дуэли и убил. Или про то, как выжимать жизнь из человека вот так? — он указал на тарелку Ромарина, на которой лежали остатки винограда. — Или, может быть, тогда, сказав, что сделаю, я отступился, когда мы…

Он махнул обеими руками в сторону центра ресторана.

— Когда мы дрались?

— Да, когда мы дрались, здесь!.. Нееет, я прожил, говорю тебе, прожил каждое мгновение! Без званий, без наград, но я прожил такую жизнь, которая тебе и не снилась!

— И упаси Господь!

Но внезапно Марсден, почти кричавший, вновь притих. Он начал трястись от внутреннего смеха. Это был смех старого-старого человека, и он переполнял Ромарина невыносимой ненавистью. Ненависть возродилась вместе со звуком голоса этого животного, и его каждое слово, взгляд, движение, жест, с тех пор, как они вошли в ресторан, добавляли к ней каплю за каплей. И вот сейчас он смеялся, хихикал, сотрясался от смеха, как будто осталось поведать еще одну чудовищную деталь. Ромарин смял салфетку и кивнул официанту: «Месье ужинает со мной…»

— Хо-хо-хо, — вновь раздался пьяный голос. — Много времени прошло с тех пор, как «месье» ужинал тут со своим старым другом Ромарином. Помнишь последний раз? Не забыл? Бум, бац! Два удара через стол — крепко ты тогда меня приложил, Ромарин. А потом бааам! Столы назад, ребята вокруг — Фаркхарсон за меня, Смит за тебя, и вперед!.. И ты на самом деле не помнишь, из-за чего все это завязалось?

Ромарин помнил. Он изменился в лице и уже не был похож философа и знатока жизни.

— Ты сказал, что она не станет — малышка Петти Хьюз — что она не станет со мной…

Ромарин почти вскочил со стула и ударил кулаком по столу.

— И, клянусь, она и не стала! Есть хотя бы одна гнусность, которую ты не совершил!

Марсден тоже приподнялся, слегка пошатываясь.

— Охо-хо, ты так думаешь?

Дикая мысль промелькнула в голове Ромарина:

— Ты хочешь сказать…

— Хочу сказать?… Хо-хо, да, это и хочу сказать. Она это сделала.

Зеркала в дыму от полусотни сигар и сигарет, Амуры и пастушки на пестрых стенах, встающие со своих мест посетители — внезапно все это закружилось перед глазами Ромарина. В следующую секунду, чувствуя, как будто он стоит на чем-то ненадежном и может потерять равновесие, он ухватился на столовый нож, которым чистил персик и ударил Марсдена в шею. Закругленное лезвие с треском разломалось, но он ударил еще раз обломанным ножом и оставил его в теле. Стол перевернулся почти вертикально, за ним исчезла голова Марсдена. За ней последовала груда стаканов, сигар, искусственных цветов и. наконец, скатерть, за которую тот цеплялся. Осталась голая грязная американская столешница.

* * *

Но край доски, за которой исчезло лицо Марсдена, оставался вертикальным. Группа рабочих переносила декорации из театра в тележку…

И Ромарин знал, что в одно мгновение он видел и прошлое, и настоящее, и будущее, и что Марсден стоял за раскрашенным картоном декорации.

Ромарин знал и то, что стоит только подождать, пока декорации пронесут, взять Марсдена под руку и войти в ресторан — и все будет именно так. Считается, что тонущий человек, может увидеть все за невообразимо ничтожное мгновение. Говорят, сон длиной в год — лишь особое расположение частиц, связанных с определенными идеями, в сам момент нашего пробуждения; и историческое прошлое, и предсказываемое будущее заключены в таинственном мгновении, что мы называем настоящим…

Так все и будет…

Ромарин остановился всего на миг, в следующую секунду он повернулся и побежал изо всех сил прочь.

На углу улицы он столкнулся с бродягой, и только стена не дала им упасть на землю. Ромарин начал лихорадочно рыться в кармане и вытащил пригоршню серебра. Он всунул ее в руку бродяги.

— Вот… Быстрее, возьми это! — задыхаясь, произнес он. — Так… У входа в ресторан стоит человек… Он ждет господина Ромарина. Скажи ему… что с господином Ромарином приключился несчастный случай, пренеприятное происшествие…

И он ринулся прочь, оставив нищего в недоумении разглядывать серебро.


Перевод Веры Саниной


Амброз Бирс

ДРУГИЕ ПОСТОЯЛЬЦЫ

— Чтобы попасть на этот поезд, — сказал полковник Леверин, сидя со мною в отеле Вальдорф-Астория, — вы должны заночевать в Атланте. Прекрасный город, но не советую вам останавливаться в Брифитт-хаузе, одной из главных тамошних гостиниц. Это старый деревянный дом, который давным-давно нуждается в починке. В стенах такие дыры, что кошке впору пролезть. Двери спален не запираются, мебели никакой, кроме стула и кровати, накрытой тюфяком, — ни одеял, ни подушек. И к тому же вы не можете быть уверены, что этими скромными удобствами будете пользоваться один. Есть опасность, что вам придется делить их с другими — со множеством других обитателей… Сэр, это самая гнусная гостиница! Однажды я провел там прескверную ночь.

Было уже поздно, когда я пришел туда. В комнату на первом этаже меня проводил услужливый ночной портье, освещая дорогу сальной свечкой, которую он любезно оставил мне, уходя. Я устал, проехав в поезде почти двое суток, и еще не вполне оправился от пулевой раны в голову, полученной в стычке. И вместо того, чтобы искать лучшую квартиру, я, не раздеваясь, повалился на тюфяк и заснул.

Ближе к утру я пробудился. Луна поднялась и ярко сияла в незанавешенном окне, заливая комнату мягким голубоватым светом, в котором чудилось что-то пугающее, — хотя, смею сказать, это неудивительно. Лунный свет всегда кажется немного призрачным, как вы, должно быть, и сами заметили. Но вообразите мое удивление и гнев, когда я увидел, что на полу разместилась по меньшей мере дюжина других постояльцев! Я сидел, от души проклиная хозяев этой странной гостиницы, и хотел уже встать с постели, чтобы пойти и устроить скандал ночному портье, с его тихонькими повадками и сальной свечкой, — но тут некое обстоятельство поразило меня так, что я не смог двинуться с места. Как говорят в таких случаях романисты, я оцепенел от ужаса. Потому что все эти люди, несомненно, были мертвы! Они лежали на спине, размещенные рядами по трем сторонам комнаты, ногами к стенам (у четвертой стены, самой дальней от двери, стояли моя кровать и стул). Лица их были закрыты, но под белой тканью проступали черты двоих, лежавших в квадрате лунного света возле окна, — резко очерченные профили, заострившиеся носы и подбородки. Я думал, что это дурной сон, и пытался крикнуть, но не сумел издать ни звука, как обычно бывает во время кошмара. Наконец с отчаянным усилием я спустил ноги с кровати, пробравшись между двумя рядами закрытых лиц и двумя телами у самой двери, покинул это адское место и ринулся в комнату служащих.

Ночной портье был там. При тусклом свете другой сальной свечи он сидел за столом, пристально глядя перед собой. Он не поднялся со стула; мой неожиданный приход ничуть его не встревожил, хотя, должно быть, я и сам выглядел не лучше покойника. Тогда мне пришло в голову, что прежде я толком не разглядел этого парня. Он был невысокого роста, с бесцветной физиономией и самыми белесыми, самыми светлыми глазами, какие я когда-либо видел. Его одежда была грязно-серой; на лице отражалось не больше чувств, чем на тыльной стороне моей ладони. «Черт бы вас побрал! — воскликнул я. — Что это вы затеяли?» Я все еще дрожал, как лист на ветру, и не узнавал собственного голоса. Портье встал, поклонился и… ну, в общем, его там больше не было, — продолжил полковник извиняющимся тоном. — В тот же миг я почувствовал, что кто-то положил руку мне на плечо. Только представьте себе это, если можете! Невыразимо испуганный, я обернулся и увидел полного добродушного джентльмена, который спросил: «Что случилось, друг мой?»

Мой рассказ занял немного времени, но, прежде чем я закончил, джентльмен слегка побледнел. «Послушайте, — сказал он, — вы говорите правду?»

Я уже взял себя в руки, страх уступил место негодованию. «Если вы сомневаетесь в моих словах, я из вас душу вытрясу!» — ответил я.

«Нет, — сказал он, — я вам верю; только сядьте и выслушайте меня. Это не гостиница. Тут была гостиница прежде, но потом ее заняли под лазарет. Теперь дом пустует в ожидании нового съемщика. Комната, которую вы упомянули, служила мертвецкой, и в ней всегда было множество покойников. „Тот парень“, как вы называете ночного портье, действительно работал в гостинице, а позже регистрировал поступающих в лечебницу пациентов. Не понимаю, как он мог оказаться здесь. Он умер несколько недель назад».

«А вы кто такой?» — с трудом выговорил я.

«О, я присматриваю за домом. Сейчас я случайно проходил мимо, заметил в окнах свет и зашел узнать, в чем дело. Ну-ка пойдемте, поглядим на эту комнату», — добавил он, снимая со стола оплывшую свечку.

«Сперва я увижу, как вы отправитесь к дьяволу!» — воскликнул я и выбежал из дверей на улицу. Сэр, этот Брифитт-хауз в Атланте — отвратительное место. Не останавливайтесь там!

— Боже меня упаси! Судя по вашему рассказу, местечко не слишком уютное. Между прочим, полковник, когда все это произошло?

— В сентябре 1864 года, вскоре после осады.[1]


Перевод Е. А. Егоровой


Герберт Дж. Уэллс

КРАСНАЯ КОМНАТА

— Могу вас заверить, — сказал я, — что потребуется вполне осязаемый призрак, чтобы меня напугать.

И я встал перед огнем со стаканом в руке.

— Это ваш собственный выбор, — сказал человек с высохшей рукой, глядя на меня искоса.

— Я живу на свете уже двадцать восемь лет и никогда еще не видел привидений.

Старуха сидела, уставившись на огонь светлыми широко открытыми глазами.

— Да, — заговорила она, — и за двадцать восемь лет вы никогда не видели таких домов, как этот, я полагаю. Вы еще многого не видели, в ваши-то годы. — Она медленно покачала головой. — Много есть такого, что люди видят себе на горе…

Похоже было, что старики нарочно поддерживают своей бесконечной болтовней мрачную репутацию дома.

Я поставил на стол пустой стакан, окинул взглядом комнату и вдруг заметил самого себя — сплюснутое, непомерно растянутое в ширину отражение в диковинном старом зеркале на дальней стене.

— Что ж, — произнес я, — если я увижу что-нибудь сегодня ночью, это будет надежное свидетельство. Я сужу о таких вещах непредвзято.

— Это ваш собственный выбор, — снова сказал человек с высохшей рукой.

Я услышал стук палки и шаркающие шаги по каменным плитам в проходе снаружи. Дверь заскрипела на петлях, впуская второго старика — еще более согбенного, морщинистого и дряхлого, чем первый. Он опирался на костыль, его глаза были защищены от света козырьком, бледно-розовая нижняя губа отвисла, обнажая гнилые желтые зубы. Он сразу же направился к стоящему по другую сторону стола креслу, тяжело уселся и начал кашлять. Человек с высохшей рукой бросил на вошедшего быстрый взгляд с явным выражением неприязни; старуха не обратила внимания на его приход, она по-прежнему глядела в огонь.

— Я сказал: это ваш собственный выбор, — повторил человек с высохшей рукой, когда кашель на время умолк.

— Это мой собственный выбор, — подтвердил я.

Человек с козырьком над глазами впервые обнаружил мое присутствие и на мгновение откинул голову назад и вбок, чтобы посмотреть на меня. В этот миг я увидел его глаза, маленькие, зоркие и воспаленные. Потом он снова закашлялся, брызгая слюной.

— Почему вы не пьете? — спросил первый старик, придвигая к нему пиво. Тот налил стакан трясущейся рукой, расплескав половину на дощатый стол. Его чудовищная тень, сгорбившись на стене, передразнивала его движения, пока он наливал и пил. Надо признаться, я был недостаточно подготовлен для встречи с этими гротескными обитателями дома. Есть что-то жестокое в старости, что-то унизительно атавистическое. Кажется, будто день за днем, мало-помалу, стариков оставляют все человеческие чувства. Эти трое нагоняли на меня тоску — с их унылым молчанием, нелепыми повадками, их очевидной враждебностью ко мне и друг к другу.

Я сказал:

— Если вы покажете мне эту вашу «комнату с привидением», я там и устроюсь на ночь.

Кашляющий старик вскинул голову так внезапно, что это меня поразило, и вновь его красные глаза остро глянули на меня из-под козырька; но никто не ответил. С минуту я ждал, переводя взгляд с одного из них на другого.

— Если вы покажете мне комнату, — произнес я немного громче, — я избавлю вас от труда занимать меня беседой.

— На полке за дверью есть свеча, — сказал человек с высохшей рукой, обращаясь ко мне и глядя мне под ноги. — Но если вы пойдете в красную комнату сегодня ночью…

— В эту ночь всех ночей! — сказала старуха.

— …вы пойдете туда один.

— Очень хорошо, — ответил я. — И какой дорогой мне идти?

— Идите по переходу, — сказал старик, — пока не упретесь в дверь. За ней винтовая лестница. На середине подъема, на площадке, есть другая дверь, обитая сукном. Войдёте в нее и ступайте по длинному коридору, до самого конца. Ступеньки слева ведут в красную комнату.

— Я правильно понял? — спросил я и повторил его указания. Он поправил меня в одной детали.

— И вы в самом деле идете туда? — сказал человек с козырьком над глазами, в третий раз повернувшись ко мне с тем же странным, неестественным наклоном головы.

— В эту ночь всех ночей! — добавила старуха.

— Я затем и приехал, — ответил я и направился к двери.

Пока я шел через комнату, второй старик поднялся и обогнул стол, чтобы сесть ближе к другим и к огню. На пороге я оглянулся: все они жались друг к другу, темные силуэты на фоне горящего очага, и вполоборота смотрели на меня с отрешенным выражением на древних лицах.

— Доброй ночи, — сказал я, отворяя дверь.

— Это ваш собственный выбор, — сказал человек с высохшей рукой.

Я не закрывал двери, пока свечной фитиль не разгорелся как следует. Потом я притворил ее и спустился в гулкий холодный переход. Должен признать, что трое чудаковатых старцев, на попечении которых госпожа оставила замок, и причудливая старомодная обстановка в покоях домоправительницы, где они собрались, немного выбили меня из колеи, как я ни старался сохранять спокойствие.

Эти люди словно принадлежали другому веку — более древним временам, когда понятия о духовном мире отличались от наших, менее конкретных, гадания и колдовство были в порядке вещей и никто не сомневался в реальности видений. Само существование этих людей было призрачным. Даже покрой их одежды следовал модам, создатели которых давно умерли. Безделушки и мебель в их комнате были призрачны — изобретения навсегда исчезнувших людей, которые все еще незримо обитали, но не жили в сегодняшнем мире… Усилием воли я отогнал эти мысли. Длинный продуваемый насквозь переход был холодным и пыльным, моя свеча вспыхивала, заставляя тени дрожать и сжиматься. Эхо разносилось вверх и вниз по винтовой лестнице; тень сперва росла позади меня, а потом взбежала передо мной в темноту наверху. Я поднялся на площадку и помедлил, прислушиваясь: мне почудился шорох. Полная тишина успокоила меня, я толкнул обитую сукном дверь и через миг уже стоял в коридоре.

Впечатление оказалось сильнее, чем я ожидал: луна, сияющая в большом окне парадной лестницы, ярко высвечивала предметы, а тени были глубоки и черны. Все вещи стояли на своих местах, точно владельцы покинули дом вчера, а не восемнадцать месяцев назад. В подсвечниках остались свечи; пыль покрывала ковры и паркет таким ровным тонким слоем, что при луне ее не было заметно. Я шагнул вперед — и застыл. Выступ стены сразу за площадкой скрывал от меня бронзовую скульптурную группу, но тень ее с поразительной отчетливостью выделялась на белой деревянной панели. Казалось, кто-то, пригнувшись, подстерегает меня. С полминуты я стоял неподвижно; потом, опустив руку в карман и сжимая револьвер, осторожно пошел дальше… и обнаружил Ганимеда и орла, блестящего в лунном свете. Этот забавный случай на время вернул мне самообладание, и фарфоровый китаец на столике стиля «буль»,[2] тихо качнувший головой, когда я проходил мимо, не слишком меня испугал.

Угловая дверь в красную комнату и ступени, ведущие к ней, были погружены в темноту. Прежде чем войти, я повел свечой из стороны в сторону, желая получше рассмотреть дверную нишу. Вот здесь, подумал я, когда-то нашли моего предшественника, — и при этой мысли меня кольнуло некое болезненное предчувствие. Я обернулся, посмотрел на освещенного луной Ганимеда и торопливо отворил дверь, все еще глядя через плечо в светлую тишину коридора.

Войдя, я сразу же захлопнул дверь, повернул торчащий в скважине ключ и высоко поднял свечу, чтобы увидеть место своего ночного бдения — большую красную комнату замка Лоррейн, где умер молодой герцог. Или, вернее сказать, откуда начался его путь к смерти, поскольку герцог открыл дверь и скатился со ступеней, по которым я только что поднялся. Так завершилось его ночное бдение, его отважная попытка одолеть местные предрассудки. Я подумал, что никогда еще апоплексический удар не служил таким веским подтверждением суеверных слухов. Но с этим местом были связаны и более древние истории, уводящие в прошлое — вплоть до самого раннего, полудостоверного рассказа о робкой жене и трагической развязке, которой окончилась жестокая шутка ее мужа. При виде просторной сумрачной комнаты с нишами, альковами, черными провалами окон нетрудно было понять легенды, роившиеся в ее мрачных углах, в ее растущей тьме. Моя свеча — крохотный язычок пламени в необъятном пространстве — не могла осветить дальнюю часть покоев и оставляла целый океан загадок и предположений за пределами островка света.

Я решил для начала внимательно все осмотреть, чтобы рассеять наваждения тьмы до того, как они получат власть надо мной. Убедившись, что дверь надежно заперта, я начал обход комнаты, изучая каждый предмет обстановки. Я приподнял полог над кроватью и широко раздвинул занавеси балдахина, отдернул шторы, проверил оконные задвижки перед тем, как закрыть ставни; нагнулся и заглянул в широкий черный дымоход; выстукивал темные дубовые панели в поисках тайников. Там было два больших зеркала, каждое с парой свечей в боковых канделябрах, и на каминной полке тоже стояли свечи в фарфоровых подсвечниках. Я зажег их все одну за другой. В камине лежали поленья (нежданная предусмотрительность со стороны дряхлой экономки), и я развел огонь, чтобы избавиться от легкого озноба. Когда пламя разгорелось, я повернулся к нему спиной и еще раз огляделся вокруг. Я придвинул обитое ситцем кресло к столу, соорудив перед собой подобие баррикады, и положил на него револьвер так, чтобы он был под рукой. Тщательный осмотр комнаты немного успокоил меня, но я все еще находил, что темнота, уединенность и ничем не нарушаемое безмолвие этого места слишком возбуждают воображение. Отзвуки моих шагов и треск поленьев только усиливали тревогу. Тень в глубине алькова словно таила в себе что-то живое; в тишине и одиночестве легко могло показаться, что кто-то прячется там. Наконец я не выдержал, направился туда со свечой в руках и убедился, что ничего материального там нет. Я оставил подсвечник на полу в алькове.

У меня совсем расходились нервы, хотя разумных оснований для беспокойства не было. Однако мыслил я вполне здраво, ясно понимал, что ничего сверхъестественного случиться не может, и стал, чтобы как-то убить время, сочинять вирши в манере Инголдсби[3] на сюжет местной легенды. Несколько строф я громко продекламировал, но эхо показалось мне очень неприятным. По той же причине мне быстро надоело вслух беседовать с самим собой о том, что привидений и духов не существует. Мои мысли вернулись к трем увечным старцам внизу, и я попробовал сосредоточиться на них. Алые и черные пятна в полутьме пугали меня; даже семь горящих свечей не разгоняли мрак. Та из них, что стояла в алькове, все время мигала на сквозняке, и мерцающий огонек заставлял тени двигаться и перемещаться. В поисках выхода я вспомнил о свечах, которые видел в коридоре. Мне пришлось сделать над собой усилие, чтобы, с подсвечником в руке и не затворяя двери, снова выйти на лунный свет. Вскоре я вернулся с целым десятком свечей. Я укрепил их в фарфоровых безделушках, которыми была украшена комната, зажег и принялся расставлять там, где лежали самые глубокие тени — на полу, в оконных нишах, пока, наконец, все мои семнадцать светильников не были размещены так, чтобы ни один дюйм не остался неосвещенным. Мне пришло в голову, что, когда призрак появится, надо будет попросить его не споткнуться о них. Теперь комната была освещена очень ярко. Было что-то ободряющее и утешительное в этих маленьких дрожащих огнях, а необходимость снимать нагар заняла мое внимание, и время потекло быстрее. Но все же долгая ночная стража тяготила меня.

Это случилось после полуночи. Свеча в алькове внезапно потухла, и черная тень метнулась назад, на свое прежнее место. Я не заметил, как погасла свеча; я просто обернулся и увидел, что там темно — так иногда неожиданно видишь рядом с собой невесть откуда взявшегося незнакомца.

— До чего же сильный сквозняк! — проговорил я, взял со стола спички и неторопливо пересек комнату, чтобы снова осветить альков. Первая спичка не зажглась. Когда я чиркал второй, что-то мигнуло передо мною на стене. Машинально я повернул голову и обнаружил, что две свечи на столике у камина тоже не горят. Я вскочил на ноги.

— Странно! — сказал я. — Должно быть, я сам случайно их погасил.

Я вернулся, вновь зажег одну из них, и тут же увидел, как свеча в правом канделябре одного из зеркал замерцала и потухла. Почти немедленно другая последовала ее примеру. Ошибиться было невозможно. Пламя исчезло, как будто фитиль сдавили пальцами — он не дотлевал постепенно, не курился дымком, а сразу почернел. Пока я растерянно глядел на них, погасла свеча в ногах кровати, и тени словно приблизились ко мне еще на шаг.

— Так дело не пойдет! — сказал я, и тут одна за другой погасли свечи на каминной полке.

— Что происходит? — воскликнул я непривычно высоким, срывающимся голосом. Тем временем потухла свеча на комоде и та, которую я только что зажег в алькове.

— Перестаньте! — сказал я. — Эти свечи мне нужны! — До сих пор, болтая с нервной, почти истерической шутливостью, я успевал зажигать свечи по мере того, как они гасли. Но вот разом пропали четыре огня в четырех углах комнаты, я поспешно чиркнул новой спичкой и замер, не зная, куда кинуться. Пока я стоял в нерешительности, невидимая рука, казалось, унесла прочь две свечи со стола. С криком ужаса я ринулся в альков, затем в угол, потом к окну и зажег три свечи, — но тут опять погасли две, стоящие на камине. Тогда я понял, что есть более разумный путь, бросил спичечный коробок на обитую железом шкатулку для бумаг и схватил подсвечник. Теперь я мог не тратить времени на возню со спичками; но светильники продолжали гаснуть. Пугающая меня тень сражалась с огнем и подползала ко мне то справа, то слева. Это было похоже на рваные штормовые облака, уносящие звезды. Стоило мне зажечь свечу, как через минуту она гасла. Я почти обезумел от страха перед надвигающейся тьмой, утратил всякое самообладание и, задыхающийся, взъерошенный, метался от свечи к свече в бесполезной борьбе с неумолимо наступающим врагом. Ударившись об угол стола, я опрокинул стул, споткнулся и упал, цепляясь за скатерть. Подсвечник откатился в сторону. Поднявшись, я взял свечу со стола, но от моего резкого движения она погасла, а следом за нею — другие две, последние, которые еще оставались гореть.

Но в комнате всё-таки был свет — красный свет, отгоняющий от меня тени. Огонь! Конечно, я мог зажечь свечу от поленьев в очаге!

Я повернулся туда, где пламя плясало среди раскаленных углей и бросало алые отблески на мебель, сделал два шага к решетке камина… И сейчас же пламя потускнело и пропало, жар исчез, мои мысли спутались и оборвались. Когда я подносил свечу к поленьям, душная тьма плотно окутала меня, точно кто-то зажал мне глаза ладонью, отнимая зрение и помрачая рассудок. Я выронил свечу, взмахнул руками, чтобы оттолкнуть давящую тьму, и громко закричал — раз, другой, третий. Кажется, я с трудом держался на ногах. Помню, что я внезапно подумал о залитом лунным светом коридоре и, наклонив голову, закрыв руками лицо, кинулся к выходу. Но я забыл, где находится дверь, и сильно ударился об угол кровати. Я отшатнулся, повернул назад и снова ударился о какой-то массивный предмет. Мне смутно вспоминается, что в темноте я получил еще несколько ушибов, отчаянно боролся и звал на помощь, мечась из стороны в сторону. Потом, после сокрушительного удара по голове, я испытал ужасное чувство падения, длившееся целую вечность, из последних сил пытался найти опору — и больше я ничего не помню.

Когда я открыл глаза, было уже светло. Моя голова была неумело забинтована. Человек с высохшей рукой заглядывал мне в лицо. Я озирался кругом в надежде понять, что случилось и где я нахожусь, — но безуспешно. Повернувшись, я увидел в углу старуху, которая по каплям отмеряла какое-то лекарство из маленькой синей склянки в стакан. Я спросил:

— Где я? Мне кажется, я уже видел вас, но не могу припомнить.

Они рассказали мне всё, и я слушал историю о красной комнате, населенной призраками, как тот, кто слушает сказку.

— Мы нашли вас на рассвете, — сказал старик. — Ваши губы и лоб были в крови.

Очень медленно воспоминания о событиях минувшей ночи стали возвращаться ко мне.

— Теперь вы поверили, — спросил старик, — что в этой комнате обитает зло? — Он словно не укорял незваного гостя, а печалился о друге, сломленном неудачей.

— Да, — сказал я, — в ней обитает зло.

— И вы встретились с ним. А мы прожили здесь всю жизнь и ни разу не решились взглянуть. Мы никогда не смели… Скажите нам: это был призрак старого графа?

— Нет, — ответил я, — это не он.

— Я же вам говорила, — сказала старая леди со склянкой в руке. — Это его несчастная молодая жена, которую он напугал.

— Нет, — повторил я. — Я не видел ни графа, ни его жены. Там вообще нет никаких призраков. Это хуже, намного хуже.

— Что же это? — спросили они.

— Худшее из всего, что мучает бедных смертных, — сказал я, — и это — Страх во всей его наготе! Беспричинный ужас темноты и безмолвия, который оглушает, слепит, отнимает волю. Он следовал за мною по переходам, он боролся со мной в комнате… — Я резко остановился. Наступила тишина. Моя рука потянулась к повязкам на голове.

Тогда человек с козырьком над глазами, вздохнув, проговорил:

— Так оно и есть. Я знаю, что это было. Могущество Тьмы. Навлечь на женщину такое проклятие!.. Оно скрывается там всегда. Вы можете ощутить его даже днем. В солнечный летний полдень оно прячется в драпировках, в занавесях за вашей спиной, куда бы вы ни повернулись, в сумерках крадется за вами по коридорам, и вы боитесь поглядеть назад. В ее комнате живет Страх — черный страх, и он останется там до тех пор, пока этот дом греха не будет разрушен.


Перевод Е. А. Егоровой


Бернард Кейпс

МРАМОРНЫЕ РУКИ

Оставив велосипеды у низенького здания покойницкой, мы вошли на старое церковное кладбище. Хэриот признался мне, что не хотел приезжать сюда, но в последний миг не то любопытство, не то давние воспоминания одолели его, и он передумал. Я догадывался, что этот городок неприятен ему, хотя он всегда тепло отзывался о родственнице, у которой гостил здесь еще мальчишкой. Быть может, теперь она лежит под одним из этих позеленевших надгробий…

Мы обогнули приземистую церковь с гонтовым навершием. Там, на окраине городка, где начинались цветущие поля, было совсем безлюдно. Холм возвышался над костями мертвых, и плоть их прорастала травой. Внезапно Хэриот остановил меня. Мы стояли у северной стены алтаря, и неподвижная тень деревьев укрывала нас.

— Я хотел бы, чтобы ты пошел — просто пошел и заглянул туда, — сказал он, — а потом вернулся и рассказал, что ты видел.

Место, куда он указывал, было скрыто за выступом невысокой стены. Зеленая лужайка меж двух больших обнесенных оградой памятников, напоминающих саркофаги, чуть виднелась из-за деревьев. Голос Хэриота звучал странно, глаза возбужденно блеснули — говоря языком игроков, он пошел ва-банк. Секунду-другую я пристально глядел на него, прежде чем направиться туда, куда указывала его рука. Затем в полной тишине я шагнул под тяжелые сучья, осенявшие величественные надгробия, и оказался возле одинокой могилы.

Она была единственной в этом уголке кладбища — странная, фантастическая и пугающая. Над нею не было камня; только покосившийся мраморный бордюр, без имени или надписи, окружал участок земли, откуда тянулись две руки. Белый мрамор уже слегка позеленел, и в этом укромном месте они казались поразительно живыми. Эти руки, смертоносные и манящие, словно выросли сами собой из-под могильного дерна. Пока я смотрел на них, впечатление всё усиливалось, и наконец мне стало казаться, что они еле заметно движутся, будто приветствуя меня. Это было нелепо, но — я повернулся и торопливо пошел к Хэриоту.

— Так. Я вижу, они по-прежнему там, — сказал он; и это было всё. Не обменявшись ни словом, мы покинули кладбище, сели на велосипеды и продолжили путь.

За много миль от церкви, лежа на солнечном склоне, где овцы щипали сухую траву, он рассказал мне следующую историю:

— Когда семилетним мальчиком я впервые приехал сюда, она жила здесь со своим мужем. Тетя Кэдди знала их обоих и недолюбливала эту женщину. Но я не испытывал к ней неприязни. Как только мы познакомились, она сделала меня своим любимцем. Она казалась очаровательной девочкой, ветреной и шаловливой; но теперь-то я знаю, какой она была на самом деле.

Она непомерно гордилась своими руками — и действительно, они были прелестны, нежнее и мягче детских. Она без конца фотографировала их в самых разных положениях, а один ее приятель, скульптор, искусно изваял их из мрамора. Да, — это их ты видел сейчас. Но, несмотря на всю свою красоту, это были жестокие маленькие ручки. Было что-то греховное, даже порочное в том, как она любовалась ими.

Она умерла, пока я гостил здесь, и память о ней была увековечена, по ее собственной просьбе, тем надгробием, которое я тебе показал. Мраморные руки должны были стать ее эпитафией, более красноречивой, чем любые письмена. Им надлежало сохранить для потомков ее имя и память о самой обворожительной черте ее облика надежней, чем надпись, которая неизбежно сотрется с годами. Ее желание было исполнено.

Прихожан возмутила эта причуда, но у меня она не вызвала никаких страхов, обычно свойственных детям. Мраморные руки были прекрасным подобием оригинала — тех самых ручек, которые часто ласкали меня.

Без всякой опаски я приходил туда поглядеть, как они тянутся из земли, словно побеги белого сельдерея.

Я уехал, а через два года опять навестил тетю Кэдди. От нее я узнал, что вдовец женился снова — на уроженке этого городка и что мраморных рук на кладбище больше нет. Новая жена невзлюбила их (нетрудно угадать почему), и надгробие сняли по распоряжению мужа.

Кажется, я слегка огорчился: ее руки были как-то особенно памятны мне. И при первом удобном случае я тайком сбежал посмотреть, как могила выглядит без них.

Помню, стоял пасмурный серый денек, и на церковном дворе было тихо и пусто. Остановившись под ветвями, я сразу же увидел могилу и понял, что тетя Кэдди несколько опередила события. Мраморные руки всё еще были там. На том же месте, тем же знакомым движением они, казалось, приветствовали меня. Я обрадовался; я подбежал, опустился на колени и протянул руки, чтобы коснуться мраморных ладоней. Холодные и податливые, как мертвая плоть, они ласково, но цепко сомкнулись, словно призывая меня тянуть — тянуть…

Не знаю, что случилось потом. Должно быть, всё это время я пролежал в приступе лихорадки. Это была пора ужаса и беспросветного мрака — будто меня замуровали в склепе, среди копошащихся червей и скелетов, восстающих со своего ложа, — пока, наконец, не просиял благословенный дневной свет.

Хэриот замолчал, сел и принялся вырывать травинки с корнями.

— Я никогда не слышал, — отрывисто добавил он, — чтобы кто-нибудь еще испытал подобное. Но все же эта могила приобрела дурную славу, а мраморные руки пришлось возвратить на место. Воображение, бесспорно, подчас играет странные шутки с людьми.


Перевод Романа Гурского


Агата Кристи

СВЕТИЛЬНИК

Несомненно, это был очень старый дом. Весь квартал дышал тем надменным величием старины, какое нередко бывает свойственно древним соборным городам. Однако дом номер 19 казался старейшиной среди старейшин. Его окружала поистине патриархальная торжественность. Он возвышался наподобие крепостной башни среди сумрачных, холодных, горделивых строений — самый холодный, самый горделивый и мрачный. Строгий и неприветливый, отмеченный той особой печатью запустения, которая отличает покинутые жильцами дома, он господствовал над окрестными зданиями.

В любом другом городке ему дали бы прозвище «дома с привидениями», но жители Вейминстера не верили в призраков и не питали к ним почтения — исключая, впрочем, обитателей «графской усадьбы». Поэтому номер девятнадцатый избежал недоброй славы; тем не менее долгие годы для него не находилось покупателя или съемщика.

Миссис Ланкастер с одобрением оглядела дом. Ее сопровождал словоохотливый агент по торговле недвижимостью, необычайно воодушевленный перспективой вычеркнуть, наконец, дом № 19 из своих списков. Он вставил ключ в замочную скважину, не переставая разглагольствовать.

— Как долго этот дом пустовал? — спросила миссис Ланкастер, довольно резко прервав его болтовню.

Мистер Раддиш (он же «Раддиш и Фоплоу») слегка смутился.

— Э-э… некоторое время, — неопределенно ответил он.

— Так я и думала, — сухо произнесла миссис Ланкастер.

Тускло освещенный холл был зловеще-мрачным и холодным. Более впечатлительной женщине стало бы не по себе, но миссис Ланкастер оказалась на редкость здравомыслящей особой. Она была высока ростом, с густыми темно-каштановыми волосами, чуть тронутыми сединой, и очень холодными синими глазами.

Она обошла весь дом от подвала до чердака, время от времени задавая толковые вопросы. Закончив осмотр, миссис Ланкастер вернулась в одну из гостиных, окнами выходящую на площадь, и решительно обратилась к агенту:

— С этим домом что-то неладно?

Мистер Раддиш был поражен.

— Конечно, помещение без мебели и жильцов всегда выглядит немного мрачным, — слабо отпарировал он.

— Вздор, — сказала миссис Ланкастер. — Арендная плата смехотворно мала. Этому должна быть какая-то причина. Ходят слухи о привидениях?

Мистер Радиш нервно вздрогнул, но ничего не сказал.

Миссис Ланкастер проницательно всматривалась в него. Спустя несколько мгновений она заговорила снова.

— Разумеется, всё это полная чепуха. Я не верю в призраков и прочую чертовщину, и меня бы это не смутило. Но слуги, к несчастью, весьма легковерны и пугливы. Не будете ли вы так добры объяснить мне, что послужило причиной слухов?

— Я — э-э… в самом деле не знаю, — запинаясь, проговорил торговый агент.

— А я полагаю, знаете, — спокойно произнесла леди. — Я не сниму этот дом, пока не выясню, что здесь произошло. Убийство?

— О нет! — вскричал мистер Раддиш, возмутившись при одной мысли о событии, столь неуместном в таком респектабельном квартале. — Это… это был всего лишь ребенок.

— Ребенок?

— Да.

— Мне неизвестны все подробности этой истории, — продолжал он неохотно. — Одни говорят так, другие этак. Но кажется, около тридцати лет назад этот дом снял приезжий, назвавшийся Уильямсом. Никто ничего о нем не знал. Он не держал слуг, ни с кем не завел дружбы и редко показывался на улице днем. У него был ребенок, маленький мальчик. Месяца два спустя Уильямс отправился в Лондон, — и не успел он приехать в столицу, как полицейские узнали в нем преступника, объявленного в розыск. Не знаю, в чем именно его обвиняли, но это было что-то очень серьезное, потому что он предпочел застрелиться, лишь бы не попасть в руки правосудия. Тем временем мальчик оставался один. У него было немного еды, и он день за днем ждал возвращения отца. К несчастью, ребенок слишком точно следовал отцовским указаниям: ни в коем случае не выходить из дома и ни с кем не говорить. Он был робким болезненным малышом, ему и в голову не пришло нарушить запрет. Соседи, не знавшие об отъезде его отца, часто слышали по ночам одинокие рыдания в пустом, заброшенном доме.

Мистер Раддиш помолчал.

— И… э-э… ребенок умер от голода, — закончил он таким тоном, будто всего лишь объявил, что собирается дождь.

— Значит, это призрак ребенка якобы посещает дом? — спросила миссис Ланкастер.

— На самом деле ничего такого нет, — поспешил заверить ее мистер Раддиш. — Никто ничего не видел, просто люди говорят — глупости, конечно, — но они говорят, что слышат детский плач.

Миссис Ланкастер направилась к выходу.

— Мне очень понравился этот дом, — сказала она. — Вряд ли я найду что-нибудь лучшее за такую цену. Я все обдумаю и сообщу вам о своем решении.

* * *

— Очень мило, не правда ли, папа?

Миссис Ланкастер с удовольствием озирала свои новые владения. Яркие ковры, до блеска отполированная мебель и множество безделушек совершенно преобразили мрачный вид номера 19.

Она обращалась к сутулому худому старику с тонким лицом мечтателя. Мистер Уинбурн совсем не походил на свою дочь; невозможно представить себе контраст более разительный, чем между ее трезвым практицизмом и его отрешенной задумчивостью.

— Да, — ответил он, улыбаясь, — никому и в голову не придет, что здесь обитает призрак.

— Папа, не говори глупостей! Да еще в наш первый день на новом месте.

Мистер Уинбурн усмехнулся.

— Хорошо, моя дорогая, будем считать, что никаких привидений нет.

— И пожалуйста, — продолжала миссис Ланкастер, — ни слова об этом в присутствии Джеффа. Он такой впечатлительный.

Джефф был маленьким сынишкой миссис Ланкастер. Семейство состояло из мистера Уинбурна, его овдовевшей дочери и юного Джеффри.

Дождь начал стучать в окно — шлеп-шлеп, шлеп-шлеп.

— Слушай, — сказал мистер Уинбурн, — не похоже ли это на легкий звук шагов?

— Это скорее похоже на дождь, — сказала миссис Ланкастер, улыбнувшись.

— Но это… это шаги! — вскричал мистер Уинбурн, подавшись вперед, чтобы лучше расслышать.

Миссис Ланкастер рассмеялась.

— Это Джефф спускается к нам.

Мистеру Уинбурну ничего не оставалось, как тоже рассмеяться. Чай был сервирован в столовой, и он сидел спиной к лестнице. Теперь он повернулся к ней лицом.

Маленький Джеффри сходил по ступеням медленно, осторожно, с детским благоговением перед незнакомым местом. Полированная лестница из дуба не была покрыта ковром. Мальчик пересек столовую и остановился напротив матери. Мистер Уинбурн слегка вздрогнул. Пока ребенок шел по комнате, старик отчетливо слышал другие шаги на лестнице, будто кто-то следовал за Джеффри. Звук этой неровной, ковыляющей походки поначалу сильно встревожил Уинбурна, но потом он недоверчиво пожал плечами. «Дождь, вне всякого сомнения», — сказал он себе.

— Вон бисквитные пирожные, — заметил Джефф невозмутимым тоном человека, который всего лишь констатирует интересный факт. Мать не осталась безучастной к этому намеку.

— Ну, сынок, как тебе нравится твой новый дом? — спросила она.

— Большой, — отозвался Джеффри с набитым ртом. — Комнаты, комнаты, комнаты… — после этого глубокомысленного замечания он снова замолчал, озабоченный тем, как бы поскорее управиться с пирожным.

Дожевав последний кусок, мальчик заговорил без умолку:

— Ой, мама, Джейн говорит, тут чердаки есть; можно я посмотрю их? Там, наверное, потайная дверь. Джейн говорит, что ее нет, а я думаю — должна быть, и, во всяком случае, я знаю, там будут трубы — водопроводные трубы, и (с лицом, сияющим от радости) я буду там играть, и — о! можно мне пойти и посмотреть бо-ойлер? — Последнее слово он протянул с явным восхищением. Дедушка слегка устыдился того, что это слово, такое заманчивое и таинственное для малыша, ему самому напоминает только о счетах водопроводчика и недостаточно горячей воде.

— Осмотрим чердак завтра, дорогой, — сказала миссис Ланкастер. — Что, если ты принесешь свой конструктор и построишь красивый домик или машину?

— Не хочу из его строить…

— Из него.

— Не хочу строить из него ни домик, ни машину.

— Может, построишь бойлер? — предложил дед.

Джеффри просиял.

— С трубами?

— Да, со множеством труб.

Счастливый Джеффри убежал, чтобы принести детали конструктора.

Дождь все еще лил. Мистер Уинбурн прислушался. Да, конечно, это шум дождя… но очень похоже на шаги.

Той же ночью Уинбурну привиделся странный сон. В этом сне он бродил по городу, который казался ему огромным. Но там совсем не было взрослых, только дети — целые толпы детей. Все они обращались к нему с непонятным вопросом: «Ты привел его?» Он как будто знал, о чем они спрашивают, и грустно качал головой. Тогда они оставили его и пошли прочь, жалобно плача и всхлипывая.

Город и дети исчезли: он очнулся в своей постели, но рыдания всё еще звучали у него в ушах. Уинбурн отчетливо слышал их, хотя сон как рукой сняло. Он вспомнил, что комната Джеффри этажом ниже, а между тем плач доносился сверху. Уинбурн сел и чиркнул спичкой. Всхлипывания тут же прекратились.

Мистер Уинбурн не стал рассказывать дочери ни о своем сне, ни о том, что последовало за ним. Он был уверен: это не игра воображения. Вскоре он снова услышал детский плач, на этот раз днем. Ветер в печной трубе издавал какой-то особенный звук, в котором нельзя было не различить скорбные, надрывные всхлипы.

Уинбурн обнаружил также, что он не единственный, кто слышит их. Однажды экономка сказала горничной: «Надо думать, не больно-то хорошо эта нянька обходится с мастером Джеффри: нынче утром он так плакал, точно его сердечко вот-вот разобьется». Но когда Джефф спустился к завтраку, он буквально лучился здоровьем и счастьем. Старик знал, что плачет другой ребенок — тот, чьи неровные шаги все больше пугали его.

Одна только миссис Ланкастер ничего не слышала. Вероятно, ее слух не был способен воспринимать звуки из другого мира.

Но однажды и ей пришлось испытать потрясение.

— Ничего подобного! Я сама отвела его в бюро проката за смокингом и уговорила подстричь бороду — чуть-чуть, чтобы не портить имиджа… Ты готов продолжать осмотр?

Бывшая столовая превратилась в ресторан «Макинтош», сверкавший белизной крахмальных скатертей и чёрным лаком стульев, изготовленных по эскизам Стикли.

Квадратные спинки были набраны из веретенообразных жердей, сиденья обиты красной клетчатой шотландкой с тёмно-зелёной полосой, под цвет покрывавшего пол ковра. Центральное место на задней стене занимал большой герб клана Макинтошей из кованого железа, который, по слухам, сняли прямо с ворот одного из шотландских замков. Стоявшие на задних лапах кошки поддерживали гербовый щит, под которым был начертан девиз клана: «Кота без перчаток не трогай».

Кафетерий назывался «У Ренни» и воспроизводил оформление чайной комнаты в Глазго, выполненное Чарльзом Ренни Макинтошем.

На первом этаже находился банкетный зал, где должна была состояться церемония открытия и чайный прием Делакампа, а в дальнейшем там предполагалось проводить все заседания Бустерс-клуба.

Номера, обставленные мебелью Стикли, составляли предмет особой гордости Фрэн.