Я ухожу, чтобы засунуть сопящего Митю в комбинезон. Застегиваю молнии и шиплю от злости. Тварь подкаблучная! Митя хнычет сквозь сон, и я прижимаю его к себе, одновременно пытаясь обуться. Какая же тварь.

Коляска стоит на прежнем месте. С Ильей я не прощаюсь.

***

Тетушка кричит, но у нее получается делать это шепотом.

— Он не кукла! Нельзя просто взять его и унести! Это воровство! Ты украла ребенка!

— Нет, не украла. Он в гостях у бабушки.

Тут она вцепляется в свои химические кудряшки так, что те распрямляются.

— Они могут подать в розыск. Заявить на тебя в полицию.

— И пускай. — Я сама себе удивляюсь: хотя тетушка и права, мне не страшно, а скорее смешно. — Не терпится рассказать, как Стефа оставила меня с ним и ушла «на часок». И да, пусть полицейские заодно зайдут в гости к Апрелевым. Так, посмотреть бытовые условия.

— Можно подумать, у нас с тобой есть эти «условия», — шепчет она, слегка успокоившись. — Ох, Майка, что ты наделала… Она несовершеннолетняя, у ребенка есть опекун — ее отец. Где-то был записан его телефон…

— Митя, — говорю я, пока она листает в прихожей свой блокнот. — Его Митя зовут.

— А… Алло, Виктор! — Ну все. Я ухожу на кухню и через занавеску смотрю, как расплывается вокруг фонаря шар желтого света. — Это Полина, да. Твой внук у нас. Малой у нас, говорю! Приходите и забирайте. Ну как получилось: дочь твоя… Дочь, говорю, твоя! Ай…

За спиной звенят тарелки: переставляет их в сушилку, будто нет ничего важнее.

— Трубку бросил. Даже не сказал, когда приедет.

— Теперь он изобьет свою дочь, — чеканю я, — а Митя вернется в квартиру, заваленную говном до потолка.

— Ну и что, что я, по-твоему, должна была сделать?

— Забрать его.

— Майка… — Я чувствую, что тетя больше не злится. Тарелки тоже затихают — она встает рядом и щупает пальцем землю в цветочном горшке. — Я все понимаю, но куда забрать? Кто с ним сидеть будет? Я на работе постоянно. Ты учишься… А девка эта мне здесь не нужна. Думаешь, если она там сидит в говне, то с собой его не притащит? Вернется Дима, тогда решим. Но пока нет другого выхода, понимаешь?

— У них в квартире газом пахнет. Если рванет, вы…

— Ерунды не говори, — перебивает она. В дверь уже звонят. Митя в моей комнате поднимает рев, но тетя Поля жестом запрещает мне туда идти. Я так и смотрю на фонарь, пока она передает Митю через порог старшему Апрелеву.

Инфоповод

После того как Савва попал в больницу, Джон на время оставил меня в покое. То ли размышлял, то ли боялся, то ли — самый маловероятный вариант — в его спятивших мозгах зародилось новое понимание реальности. Той самой реальности, в которой он никакой не король, а взрослый и, скорее всего, вменяемый парень. В любую секунду Савва мог чудесным образом излечиться от амнезии и вспомнить лица тех, кто на него напал, а если не вспомнить, то разглядеть их на записи с видеорегистратора. И его королевское величество вверх тормашками свалится со своего трона. Уверена, что он это понимал. Понимал и делал вид, будто мы не знакомы. Ни взгляда в мою сторону. А на случай, если я вдруг захочу покуситься на его честь сама, Джон окружил себя все той же свитой: Стася, Вика и позади всех, как чумной, — Илья.

В понедельник я закончила записывать и выложила на подкаст-платформы выпуск «15/11/19». Его героями стали не только Март и Рушка, но и «пропавший сын» Константин Гнатюк. Я по-прежнему избегала говорить о себе и своей семье и придерживалась повествования от третьего лица, но мы все равно стояли за каждым словом, и я все равно плакала, а потом выреза́ла свои всхлипы на монтаже. А во вторник про подкаст написали на «Медузе»[21]: «Страшные в своей искренности истории жертв “санитара” Лютаева с уникальными материалами, которые должны быть в распоряжении следствия и суда, но их почему-то нет». И ссылка на «Не говори маме». Осмелев от успеха, я решила прочесть отзывы под публикацией. Очень быстро, одним глазком, если увижу что-то оскорбительное — сразу перестану. Но там был комментарий от Сани Сориной. Она хотела со мной связаться и оставила свой «телеграмный» никнейм на случай, если я захочу ответить на ее вопросы.

Я сделала скриншот.

В описании выпуска был указан номер банковской карты Веры. Не знаю, сколько туда перечислили. Она не называла сумму, только отписывалась, что деньги приходят.

И это, конечно, было чудом, но еще не тем самым.

***

В среду я задерживаюсь в библиотеке. Тетушка снова на смене, мы с Машей договорились навестить Савву, а потом взять бутылку вина и остаться у меня. Пока моя группа расползается по домам, я жду Машку с занятий и просматриваю новинки на «Букмейте». Ни на что особенно не надеюсь, но тут случайным сквозняком в читальный зал приносит Вику. Я узнаю ее по пальцам, которыми она опирается передо мной о парту, — с длинными острыми ногтями цвета пионерского галстука и обгрызенными заусенцами. И еще по запаху. Сейчас Вика пахнет как Джон — влажным деревом. Она запыхалась от быстрой ходьбы, но говорит так тихо, будто нас могут подслушать стены. Кроме них некому.

— Он что-то про тебя узнал. Что-то стремное. Не спрашивай — я не знаю. Он не говорит. Только намекает, что теперь тебе точно конец.

Меня ведет в сторону так резко, что я хватаюсь за край стола. Головокружение не прекращается. Вдох через нос, выдох через рот. Может, еще и не это. Может, он выдумал себе тайну, а Вику подослал, чтобы меня запугать.

— Если что, — продолжает она, — я не смогу тебе помочь.

Еще бы не сможет. Я-то рано или поздно уеду, а она останется здесь, в этой консервной банке с червями, из которой они никак не выберутся только потому, что слишком крепко сплелись в клубок и уже не могут разобрать, где чей хвост.

— Жалко мне тебя, Майечка… — сетует один такой не самый жирный червяк. — Но на мою помощь не рассчитывай.

— Себе помоги. — Получается довольно резко. — Не общайся с Джоном, не ведись на его манипуляции и думай своей головой.

При всей своей зависимости от Джона Вика вовсе не глупа. Я точно знаю, что она меня слышит. Сейчас обидится, развернется, уйдет, но, может быть, через месяц, два, год… Что-нибудь да щелкнет.

Она, конечно, обижается, разворачивается и уходит, а я смотрю в телефон — там очередное «спасибо» от Веры — и вспоминаю.

— Вик, стой!

Вика оборачивается, всем видом демонстрируя, как ей этого не хочется, как я ее бешу и что не нужно было вообще со мной разговаривать. Но я протягиваю ей свой телефон с открытыми «Яндекс.Картами», и она вынуждена подойти.

— Ткни, пожалуйста, в ту точку, где вы ложитесь на рельсы, — прошу я, когда телефон уже у нее в руках. Нехитрый прием уличных торговцев: сначала всучить товар и только потом озвучить цену.

Она действительно смотрит на меня так, словно я заставила ее взять дохлую змею.

— Никто не узнает. Я схожу туда всего один раз.

Ногти-когти звучно клацают по экрану. Скроллит карту — уже неплохо.

— Так ты, значит, поверила?

— Ну-у… — От волнения я начинаю раскачиваться на задних ножках стула, как первоклашка. — Слышала только положительные отзывы.

Вика возвращает телефон. Точка обозначена. Я мгновенно делаю скрин экрана, чтобы не потерять ее.

— Только нельзя загадывать смерть, иначе…

— Сама умру, ага, — перебиваю я. — Да не желаю я ему смерти, не бойся. Я вообще ничего ему не желаю. Счастье, радость и любовь для всех людей в мире.

— И когда ложиться будешь… — Она поворачивается ко мне боком и сутулит плечи, показывая: — Ты лицом вниз ложись. Будет не так страшно.

— Спасибо. — Теперь уже серьезно. Сама бы я до этого не додумалась. — Спасибо, Вик.

— И тебе. Ты… нетоксичная.

Что-то толкает меня изнутри — то ли от ее взгляда, то ли от того, как она уходит, не выпрямляя спины, то ли от самого этого слова. Я не ожидала его услышать, хотя почему бы нет, им сейчас пользуются все и каждый… Но от Вики оно звучит неожиданно, как если бы она гуглила статьи про абьюзивные отношения. Учитывая, что она в них попала, это более чем правильно. Тогда отчего мне так не по себе?..

Когда Маша наконец выходит с занятий и предлагает заглянуть в «Магнит», чтобы купить для Саввы апельсинов, я почти собираюсь с духом. Не знаю, как все это объяснить, и просто беру ее за руку. Прежде чем мы пойдем в больницу, мне нужно успеть кое-что сделать. Нет, недалеко. И ненадолго. Побудешь со мной? Апельсины — да, берем. Пока Маша расплачивается на кассе, я смотрю на точку, отмеченную Викой. Пятнадцать минут пешком — для Красного Коммунара вообще не существует понятия «далеко».

Чудо. Ведь даже у Ильи получается — он все еще не вылетел из колледжа. «Как тебе кажется, почему? Думаешь, он хоть раз лекции записывал?»

— Ты уверена, что нам сюда?

Я иду по карте — уткнувшись в навигатор. Некуда больше смотреть. Бетонный забор с неряшливыми граффити — постройки за ним напоминают индустриальные гробницы, сложенные из серых плит; жухлая трава, по которой мы идем вдоль железнодорожной насыпи, на запасных путях — товарняк. Вагоны-сардельки и вагоны-коробки. На колеса я стараюсь не смотреть. Вот она, точка, отмеченная Викой. Как только я отыскиваю ее глазами — и сглатываю, видя мощные, черные от креозота шпалы, — мимо нас на полной скорости проносится электричка. Блин, блин, блин! Жар, грохот, ветер в лицо. Машка стоит чуть поодаль с апельсинами в обнимку.

— Только ни о чем не спрашивай, — говорю я ей, когда снова становится тихо. — Жди меня тут.

Взбираюсь на насыпь и перешагиваю через рельс. Не здесь ли нашли Катю? Капище, капище, капищ-щ-ще — плещется в голове, когда я опускаюсь на колени. Осторожно. Вот так. Никакого капища «гугл» на этом месте не находил. Я проверяла.

— Майя! Поезд!

Я слышу — и всем телом прижимаюсь к шпалам.

— Майя-а!

Машкины руки хватают меня за куртку и тащат, при этом не выпуская сетку с апельсинами. Я сажусь и смотрю на Машку снизу вверх — лицо у нее настолько белое, что его как будто и нет.

— Отойди! — кричу. Свист приближающегося состава все громче. — Подожди меня внизу!

Машка не двигается с места.

— Уходи! — снова ору я и отталкиваю ее в сторону. Бросаюсь на шпалы, успеваю накрыть голову руками, и…

Желание, желание, желание. Я не знаю, как общаться с богами поездов, возможно, у Джона на этот счет тоже существовали инструкции, не на языке же пчел все они «изменяли будущее», поэтому я просто думаю, думаю изо всех сил: пусть Яна поправится, пусть Яна поправится, пусть… До тех пор, пока не возвращаются свет и тишина. Огромные глаза Маши. Поблизости надрывается какая-то птица.

***

Мы с Мартом сидим перед компом в его комнате, пахнет домашней пиццей, у нас одна банка пива на двоих, и мы прикладываемся к ней по очереди, а на экране персонажи Филиппа Авдеева и Никиты Кукушкина волокут девушку, которая не может ходить, на рельсы и смеются. «Другой поезд!» — кричит она. «Нет, этот!» И кладут ее так же, как лежу сейчас я. Что это было? Откуда это? «Ученик»[22]? Нет, что-то другое, но тоже про школу. И тоже с ребятами из «Седьмой студии»[23]… С Никитой Кукушкиным и Филиппом Авдеевым. Точно, «Класс коррекции»[24]!

— Ты как? Ты зачем? Что это сейчас было?

— Я… — Ноги меня совсем не держат, и футболка, которую я надела под свитер, промокла насквозь. Из-за этого холодно. — Вот же дура… Я дура, Маш.

Девушка, которая не могла ходить, поднимается с путей, делает несколько шагов вслед ушедшей электричке и падает. Авдеев подхватывает ее. Они целуются.

— Это уж точно.

— Мне нужно найти один фильм. Интересно, Джон его видел?

— Майя! — Она щелкает перед моим лицом пальцами. — Какой фильм? Какой Джон? Мы в больницу собирались!

— Да, в больницу…

Я хватаюсь за нее, и мы идем прочь. Внутри меня в замешательстве покачиваются весы, на одной чаше которых — то, что Джон, возможно, дернул идею своей «магии» из не самого известного, хоть и крутого кино, на другой — Илья, все еще не вылетевший из колледжа, и вера в чудо.

Спустя десяток наших медленных шагов у Маши звонит телефон. Она отвечает, в трубке слышен взволнованный девчачий голос. С ее лица снова сходит краска. Она прячет телефон в карман куртки, прижимает к груди апельсины и смотрит на меня, не моргая. А потом говорит:

— Бежим!

***

Да, Вика не сможет мне помочь — но не потому что я уеду, а она останется в Красном Коммунаре.

Маша подбегает к краю платформы, смотрит вниз и возвращается с перекошенным лицом, зажимая ладонью рот. От попыток сдержать рвоту по ее щекам текут слезы. Людей много, но туда никто не смотрит.

— Не ходи, — сипит она. — Там Вика.

К нам приближается девушка — видимо, та самая, что звонила. Молча по очереди нас обнимает. На экране ее смартфона — открытое приложение «вконтакте», она показывает что-то Маше, держа палец на нужных строчках. Я не лезу — может, личное, — но Маша, прочитав, передает смартфон мне: «Прощайте. Я ухожу. Мне не нужна магия, чтобы изменить будущее и даже настоящее».

Это я. Это мои слова. Но я не… Я не об этом говорила, Вик!

Затылок упирается в стену. Того самого вокзала, к которому я приехала два месяца назад и из дверей которого мне навстречу выбежала тетя Поля, но не потому что заждалась и рада видеть, а потому что на работу опаздывала.

Сейчас они тоже распахиваются и выпускают женщину в расстегнутом пуховике: она тоже бежит — с раскинутыми в стороны руками, я вижу ее со спины — бежит так, словно в эту самую спину ее ружьем толкают, испорченные химической завивкой редкие волосы торчат дыбом. Она кричит: «А-А-А!» Возле самого края ее хватают и держат, пытаются не пустить, а она все кричит «А-А-А!», и «Что ты наделала?!», и снова «А-А-А!». Маша и ее одногруппница плачут в сторонке. Я сползаю по стене и вдруг упираюсь взглядом в новенькую ярко-красную куртку — сперва она кровавым пятном маячит на периферии зрения, но на нее невозможно не обернуться. Куртка мне не знакома. Зато тот, кто в ней…

— Что ты делаешь?

Я не понимаю, как оказываюсь на ногах, и не помню, что было между стеной и этой курткой, просто в следующее мгновение она уже скрипит в моих стиснутых пальцах и я трясу его, трясу изо всех сил и ору громче Викиной мамы:

— Что ты делаешь? Что?.. Это же люди! Живые люди!!!

Все, кто до этого молча курил, или плакал, или шептался, смотрят теперь на нас — на меня и Джона. Я узнаю их лица: здесь много наших, из группы, и тех, кого я видела в колледже. Есть пассажиры поезда Москва — Волгоград. Есть мы. И еще долговязый мужик в черной одежде и с поднятым капюшоном стоит на краю и пристально смотрит на рельсы.

— Отойди от меня, психичка! — во весь голос возмущается Джон. — Иди отсюда. Кто-нибудь, уберите ее!

Но я вижу, что ему плевать. Он смеется надо мной — одними глазами и уголками губ. И отбивается, как от мелкой шавки, — тоже забавы ради.

— Крутой у тебя подкаст, Жданова, — шипит он мне на ухо, больно схватив за локоть и притянув к себе. — Поздравляю.

Наверняка читает «Медузу». Вот она, моя новая аудитория. Но это уже неважно.

— Ты убийца.

— Ой! — делано восклицает он для всех. — Вот кто бы говорил! — И только я слышу: «А ты докажи».

— Пойдем отсюда. — Это Маша. Она стискивает мою ладонь. — Всем и так все ясно.

— Ну и что тебе там ясно, Страхова? — не перестает кривляться Джон.

Мы с Машей силой заставляем друг друга уйти. Ехать к Савве уже поздно. Вместо вина Маша покупает водку, и я ей не перечу. Но впереди много работы. Теперь я точно знаю, что такого «стремного» вызнал обо мне Джон, но самым страшным были не эти его слова, а то, что произносил их именно он — тот же человек, который недавно пытался поцеловать меня в гараже. Прошло совсем немного времени, и вот он уже пытается меня растоптать. Как быстро все ломается. И как легко. Те самые мы, которые курили за колледжем и болтали о ерунде, — совсем не те.

Пока я режу апельсины, предназначенные для Саввы, Маша пластом ложится на мою кровать с бутылкой в руках и говорит: «У нее головы не было и рука вот так, как будто локоть в другую сторону, так ее маму жалко, она все видела». Я знаю, что даже если он расскажет обо мне сотне учеников нашего колледжа — я расскажу о нем тысячам.

Поэтому протягиваю плачущей Маше свои наушники. Не знаю, слушал ли Савва, успел ли. Это именно то, о чем Джон скоро разболтает всем. Да, Маш, голос мой. Но не совсем моя история. Моя история, понимаешь, закончилась, когда я приехала в Красный Коммунар. По крайней мере, мне так казалось. Но на самом деле я привезла ее с собой.

***

Двадцатого сентября, то есть вчера, двоих участников этой истории приговорили к тринадцати — тренера Руса — и шести — Родиона Ремизова — годам лишения свободы. Если бы Март был жив, он получил бы больше, чем Ремизов. Первые три убийства он совершил в одиночку. Возможно, Ремизов вообще не решился бы убивать бездомных, если бы не Март. Послушай про них. Про «училку», поэта и Рушку. Они были виноваты только в том, что существовали вокруг меня. В переходе на моей станции метро, возле парка, где я часто гуляла и кормила уток, в рюмочной, мимо которой проходила. А были еще другие, когда Март и Ремизов стали называть себя «санитарами» и убивали вместе. Нет, меня не вызывали в суд и ни о чем не спрашивали. Следователь — да, написал «ай-ай-ай». Не нужно им это. Хочешь знать, зачем я вот так подставилась, меня же легко узнать по голосу? С самого начала я ошибалась. Потому что действительно ничего не знала, и не хотела знать, и думала, что, если скажу об этом, мне сразу поверят и оставят меня в покое. Ничего подобного. «Как можно было не замечать такое?» Правда в том, что им самим наплевать. Им плевать на эту Анну, и этого Льва, и Елену тоже, у них глаза солью засыпаны. Мало кто думает об именах этих бездомных и о том, как они оказались на улице. Думают просто: они бомжи. Их ведь не так уж много на улицах — как думаешь, где они? Да в работных домах. Это выгодно. Пока есть такие дома, проблема не маячит перед глазами, она совсем маленькая, ма-алюсенькая, есть и поважнее. Работники за еду. Почти рабы. И иногда появляются такие вот «чистильщики» или «санитары» с мозгами, промытыми соляным раствором. Знаешь такое слово — «инфоповод»? Когда сначала шумят, шумят, возмущаются, расчехляют свои белые пальто, а потом — все.

В Москве я позволила себя затравить. Сейчас не позволю. Я не боюсь Джона. Просто уеду, если станет совсем тяжело. Куда? Может, в Питер. Сниму самую маленькую комнату в коммуналке, стану ходить по музеям и выставкам, заведу кота… И Митю с собой заберу. Все равно он здесь никому не нужен. Так странно: я совсем не знаю брата да и детей не особо люблю, а этот мелкий какой-то свой и привычный, и жалко его очень — получается, у него есть мы, а он живет в грязи и все время лежит один, в потолок смотрит. Заберу его, и будем жить-поживать. Ты слушай, а я пока поработаю немного, ладно? Нужно накидать план. Про то, как некий Джон… К черту — Иван Винник. Ладно, хорошо. Иван «Джон» Винник возомнил себя королем. Вся его свита состояла из двух придворных дам и шута, а королевством был товарный вагон, переделанный в гараж. А дальше? Дальше начали умирать люди. Или, если вам угодно, в нашей истории появилась магия…

Не переживай, записываю я, записываю.

Мой телефон звонит. Маше приходится прерваться на середине первого выпуска. Пока она, уже смурная от водки, подтыкает под голову подушку, я беру телефон в руки: это Вера. Раньше она никогда не звонила, общалась эсэмэсками. Должно было произойти нечто исключительное, чтобы Вера набрала мой номер. Чудо или трагедия?

— Майя! Мы в Москве. В очень хорошей клинике. У Яны отдельная палата, я рядом, все такие внимательные. Нам перевели столько денег! Здесь красиво…

Я знаю. И реву, уткнувшись в Машину подушку. Я знаю, Вера. Пожалуйста, пишите. И фотографии тоже присылайте — свои, Яны, всего, что видите. Пожалуйста.

— Дослушай.

Маша хмуро кивает, а я должна дописать этот план, чтобы ничего не забыть, когда включу запись. Про секту, Катю и ее парик. Смерть на рельсах, фотографию с траурной лентой. Про встречу Джона на болоте с Катиным папой, и как тот начал его обвинять, а Джон ничего не сделал, чтобы оказать первую помощь, — просто сел на свой велик и уехал, и Катин папа умер там, его долго еще не могли найти. Про «Класс коррекции», пересаженный в местную почву. Двуликого Илью, лижущего мои ботинки, Стасю и Вику, втянутых в «тройничок». И Савву с ножом в боку. И Вику без головы. И эту странную магию…

— Маш.

Дрыхнет, не сняв наушников.

— Маш, линзы!

Она стонет и тянется к стоящему на полу рядом с кроватью рюкзаку. Наливает в контейнер раствор, бормочет:

— Что ты там делаешь?

— Записываю выпуск про Джона.

— М-м. Он тебя убьет.

— Не убьет. Спи.

***

21/09/2020. Вика.

***

Стоит только закрыть глаза, Маша начинает толкать меня локтем. Четыре утра! Я пытаюсь продолжить спать, несмотря на неудобную позу и боль в пояснице, но отделаться от Маши не так-то просто хотя бы потому, что мы ютимся на одной кровати.

— Ты видела? — твердит она хриплым со сна голосом. — Нет, ты это видела?

Кое-как разлепив веки, я понимаю, что сейчас уже не четыре утра и мне, скорее всего, удалось поспать часа два или три, но какая же серость — внутри, снаружи, везде; даже во сне я продолжала рассказывать историю, мозг не желал останавливаться, хотя перед сном я залила выпуск на хостинг — без монтажа, записанный с первого раза, со всеми моими «э-э» и «а-а». Я что-то еще говорила себе и говорила до тех пор, пока к моему голосу не присоединилось это «видела, видела», и еще «мудак», и «дерьмо» — к последнему слову я наконец вспоминаю, что Вика покончила с собой, а я рассекречена.

— Читай.

Прежде чем сосредоточиться на тексте со страницы «вконтакте», открытой в Машином телефоне, я щурюсь на часы в правом верхнем углу экрана: семь с лишним. Мне не легче.

Это профиль Джона, запись открыта для всех. Первое, что бросается в глаза, — то самое фото, которое постили СМИ в «телеграм»-каналах: на нем я выгляжу как раньше, у меня длинные светлые волосы, «архитектурные» брови и наращенные мамой одноклассницы ресницы. Здесь же видео с ток-шоу, где я пытаюсь убедить всех в том, что ничего не знала. Совершенная дура.

Джон пишет: «Вы сто пудово слышали об этой истории, а если нет, я вам сейчас расскажу. Один еб@нат решил, что в Москве для его девушки грязновато. Слишком много бомжей, валяются везде, воняют, блюют, глазам больно. Вот она эта избранная, на фото ниже. Если ее лицо кажется вам знакомым, то вам не кажется. На всякий случай запомните что ее зовут Майя Жданова. Так вот почти полгода наш еб@нат — Мартин Лютаев, ниче так, да? — делал город пригодным для жилья Майи Ждановой. Съехал от родителей, подарил своей девушке машину, набил татуху волка (если не в курсе погуглите санитары леса) и пошел в качалку. Изучив мат часть, за полгода он вальнул шестерых маргеналов, по штуке, извините по человеку в месяц и валил бы дальше, если бы кто-то, возможно, обиженный на чистоту московских улиц, не пришил его ножом по горлу в его же съемной квартире (если не в курсе погуглите кто убил убийцу).

А что наша избранная? Она пришла на дерьмовое токшоу для всей пенсии страны (можете не гуглить, я сделал это за вас, видео в приложении) и выкатила тупейший спич о том что не знала, чем занимался Лютаев, с которым она жила! На самом деле ничего она не выкатила, потому что бомжезащитники подняли ее на вилы быстрее, чем она успела раскрыть рот.

Джон, ты что, бухой? — спросите вы. Слушайте дальше.

В сентябре в наш колледж явилась некая Майя Зарецкая из Москвы, таинственная шопездец двоюродная сестра Димона Зарецкого. Кто-нибудь вообще слышал, что у Димона есть сестра? Самое время еще раз посмотреть на фото, освежить память. Майю Зарецкую вы знаете. Это она недавно организовала распродажу одежды якобы в помощь больному ребенку. Вот это Майя! Молодец же! Так да не так. Изначально я предоставил ей свою площадку, но в ночь перед распродажей в ее явно больной голове что-то перещелкнуло, она выломала дверь, забрала свои тряпки и свалила к Терпигореву, предварительно заср@в стены черной краской из баллончика (фото в приложении). Разумеется никаких отчетов о собранных средствах, чеков, подтверждений перевода денег на счет ребенка, ну да ладно, хотя при встрече можете поинтересоваться у Майи и ими тоже.

Вам уже наверное не терпится услышать тот самый шок контент? Ссылка на него ждет вас под постом. Да, это подкаст. Чтобы послушать нужна всего лишь регистрация в приложении. Сделайте это, и не пожалеете. Зацените количество тех кто уже послушал это творение под названием “Не говори маме”: только на iTunes — 3 000 человек! О чем это? Кто автор? Что происходит?

А речь все о том же еб@нутом убийце бомжей, но теперь с “уникальными материалами” в виде голосовых сообщений и записей из его дневника, на самом деле довольно неплохо сделано, захватывает. Но кто, кто этот хайповый автор “раздобывший то, чего не знало следствие”?

Не буду томить. Вы и сами наверное уже догадались, что Зарецкая и Жданова — одно лицо. Она сменила фамилию и выглядит теперь не совсем так, как на первом фото (я сделал для вас фотожабу чтобы вы точно узнали ее при встрече), но… Дерьмо в ее ж0пе не удержалось, и именно она — да, а кто же еще — записала для нас подробную биографию своего еб@нутого приятеля, это именно ее голос и ее манера разговора, как человек который провел с ней немало времени, я вам за это отвечаю.

Если у вас еще остались сомнения, что в нашем колледже учится отмороженная подруга убийцы, повторяю, УБИЙЦЫ ШЕСТЕРЫХ ЧЕЛОВЕК — вернитесь к началу моего поста, перечитайте его еще раз и внимательно рассмотрите фоточки. Лайк, шер, репост, плюсик в карму».

— Умница, — шепчу я, пролистывая вниз. Пост был выложен вчера около полуночи, Джон еще не видел моего выпуска о себе самом — я работала над ним до утра, — но ссылку прилежно выложил. Двадцать три репоста, сто сорок три лайка. Комментариев не читаю: навык отработан железно, я даже с подкастом неплохо держалась. Поясняю для Маши: — Он выложил ссылку на мой подкаст. Сам себе яму вырыл. — И устраиваюсь поудобнее. — Не думаю, что смогу сегодня учиться. Еще немного посплю, ладно?

— Про Вику ничего не написал. Как будто ее не было. — Маша встает и начинает одеваться. — Не хочу в колледж. К черту. Ненавижу их всех.

— Не ходи, — разрешаю я из полусна.

— Послушаю новый по пути домой. Предыдущие были… Не знаю, как сказать. Тебе совсем не страшно?

— Отчего?

— Быть тобой.

Я улыбаюсь ее словам. Маша садится на край кровати, и я кладу голову ей на колени. Она перебирает мои волосы — так осторожно, будто боится меня трогать. Быть мной, надо же.

— Я про тебя слышала, по телику говорили. И Савва тоже. Если это важно, то для нас ничего не изменилось. Вообще ничего.

Важно ли?

Как когда я вышла из стоматологического кабинета, измученная долгим удалением, и позвала маму, чтобы она поговорила с врачом. Не помню, почему я осталась в коридоре — она ли не взяла меня с собой или я сама захотела остаться. Там были другие родители и другие дети, только ожидавшие своей очереди, а я — все, герой, и могла теперь сколько угодно рассматривать за стеклом аквариума одинокую серую рыбу. Она вяло шевелила плавниками, зависнув посередине, и смотрела на меня в ответ.

Кто-то позвал меня: «Девочка! Девочка!» Аквариум с рыбой стоял в центре лестничного пролета. Наверху кабинеты, внизу — гардероб и тоже кабинеты. Там, на первом этаже, поставив ногу на ступеньку, он и стоял. Показался мне стареньким, я так и подумала: «Старикашка, старый кашка» — но в пять лет я не умела определять возраст, возможно, он вовсе не был стар. Кашка улыбался мне щербатым ртом, в котором не хватало переднего зуба, и манил к себе рукой: «Иди сюда! Пойдем чего покажу!» Никто из родителей, сидевших перед кабинетами, не повернул головы: сквозь прутья, огораживавшие площадку, виднелись их черные спины. Как будто мы с Кашкой здесь одни, а те, другие, нарисованы на холсте. «Девочка! Девочка!» — повторял он и скалился, потихоньку поднимаясь все выше, а потом мама схватила меня за руку.

Сейчас я чувствую себя примерно так же.

— Поеду. — Мне приходится сползти с Машиных колен. — Заскочу в колледж. Интересно посмотреть, как там обстановка. Напишу тебе.

Я провожаю Машу до двери и возвращаюсь в постель, где меня ждет смутное нескончаемое сновидение, и оно продолжится с того, на чем оборвалось: я иду к Вике, которая сидит в библиотеке, чтобы предупредить ее об опасности и сказать, что в случае чего я не смогу помочь.

«Индиан Тоник» наносит последний удар

— Видел пост.

— Хм, — говорю я, потому что сок из вскрытого апельсина попадает мне прямо в глаз.

— Ты его выбесила.

Раздобыть мякоть апельсина без ножа — не слишком простая задача. Я с ней справляюсь, но в руках у меня оказывается нечто скукоженное и жалкое. Савва, впрочем, не брезгует.

— А я выпуск записала! — И правда, что означает этот ничтожный пост в сравнении с моей ночной работой? Но Савва почему-то не радуется вместе со мной. Он и раньше-то не казался оптимистом, а сейчас, когда он на больничной койке, от него волнами расходится ощущение беды.

— Выпуск, — повторяет он и трет лицо. — Это круто, но сколько человек его реально послушают? Твоя аудитория — да. Френды Джона… Сильно сомневаюсь. Понимаешь, пост вот он — глазами пробежал и все ясно. А до выпуска нужно еще добраться, скачать приложение, найти время… Сколько у тебя там, час? Вот прикинь — час потратить.

— Я всю ночь потратила!

— Ну это ты. У тебя другая мотивация. По-хорошему тебе нужно точно так же выложить тезисы в соцсети.

— Но я…

— Понимаю. Если ты мне доверяешь, могу сделать это у себя. У нас с ним много общих друзей.

Я доверяю. Текст, который я готовила для подкаста, сохранен в избранном в «телеграме», и он улетает к Савве быстрее, чем тот успевает дожевать последнюю апельсиновую дольку.

Мы сидим лицом к лицу, такие нелепые: непонятно, о чем еще говорить, вроде только пришла и уходить неловко, а у него на шее наушники, возле кровати — книга обложкой вверх: Кутзее, «Осень в Петербурге», — и я тут со своей фигней…

Маша пишет: «Про тебя пока все тихо. Все в шоке». И скидывает снимок той самой тумбочки на первом этаже возле гардероба. Сейчас на ней стоит фотография Вики с отрезанным черной лентой уголком.

Я молча разворачиваю телефон к Савве.

— Я не знал. Очень жаль.

— Жаль, — говорю я резче, чем собиралась, — что всем по фигу на два суицида подряд в одной нашей группе.

— Тебя по «санитарам» в суд ни разу не вызвали, а ты хочешь, чтобы кому-то было не по фигу на суициды в Красном Коммунаре.

— Да, хочу! — Я понимаю, что переборщила, когда Савва вскидывает ладони: «Тише, тише», — и наклоняюсь к нему, чтобы вернувшийся с перекура сосед по палате с ходу решил, что сборник сканвордов намного занимательнее нашей беседы. — Куда написать, чтобы Джоном заинтересовались?

Он тоже подается вперед, еще ближе — так, что я вижу гримасу боли на его лице. Шепчет:

— Никуда. Выходи из игры прямо сейчас. Ты сделала все, что можно, просто успокойся.

А меня пробирает мороз от кончиков пальцев на ногах до самой макушки: совсем недавно я советовала то же самое Вике, и она поступила именно так. Вышла из игры прямо под поезд Москва — Волгоград.

— А если не получится?..

Савва смотрит на меня сбоку, но я не могу настолько скосить глаза, чтобы поймать его взгляд, а если поверну голову, то уткнусь губами в его губы.

— Джон того не стоит.

Золотые слова. Мои же слова.

Мы разлетаемся в стороны, как столкнувшиеся бильярдные шары.

— Почему ты Барабашка?

— Как-нибудь потом расскажу.

— Договорились. Я пойду, ладно?

— Да, иди.

От него все еще фонит бедой — даже за дверью, в коридоре, мне в спину, когда я иду и чувствую, что иду не туда.

***

— Что ты наделала-а-а!

До чего же холодно. А здесь еще холоднее — может, близость земли? Открытое пространство? Близость открытой земли? Пространство близости?

И снова:

— Доча, что ты наделала?

Маша тихонько плачет, уткнувшись в мой шарф. Я не чувствую ничего особенного. Там, в гробу, не Вика — предмет, из которого она ушла. Твердый и холодный — я почувствовала это, когда целовала ее в лоб на прощание. Те же губы, лицо без макияжа. Грим, конечно, есть, но это не тональный крем и тушь, я читала, что покойников гримируют кремом «Балет», и сейчас на ее лице тот самый дешевый оттенок. И брови нарисованы черным карандашом. Я отчетливо его вижу. Викина голова откатилась под перрон, и ее доставали оттуда палкой — ту, которая смотрела на меня и тянулась губами к моим губам. Вик, ты неправильно меня поняла, слушай, в мире семь миллиардов семьсот тридцать один миллион шестьсот двадцать шесть тысяч человек, только представь, сколько из них нуждаются именно в тебе, просто пока об этом не знают. Вик, только в Москве двенадцать миллионов шестьсот тридцать тысяч двести восемьдесят девять. Сколько из них — твои? В Красном Коммунаре двадцать тысяч шестьсот семьдесят человек. А теперь — двадцать тысяч шестьсот шестьдесят девять.

Венок заказывала Маша. «От друзей». Если тебе интересно, он не плачет. Много курит, куртка у него новая. Поглядывает на парковку возле церкви — озяб, и еще заметно, что ему скучно.

Я принесла брошь. Того самого мотылька из бордового бисера и стразовых цепей, который тебе понравился. Его сделала моя московская подруга, она любит котов и книги Фредрика Бакмана. Это был подарок на день рождения. Роскошный мотыль, здоровенный. Пусть будет у тебя, вот здесь, под рукой.

Мы не едем на поминки в кафе: Стася как самая близкая подруга собирает всех у себя. Я, наверное, откажусь. Не хочу наблюдать за тем, как трагедия превращается в фарс с пьяным смехом, шуточками и обнимашками на балконе, когда никто уже и не помнит, зачем все вообще собрались. Я безумно устала и хочу домой. Двое копателей в замызганных брюках сноровисто втыкают в земляной холмик венки. Все потихоньку тянутся к автобусам, возле Вики остается только ее мама.

А мне на остановку.

— Майя!

Я настолько не ожидаю услышать этот голос, что замираю вместо того, чтобы ускорить шаг. А он подходит как ни в чем не бывало, можно подумать, только вчера распрощались:

— Ты разве не с нами?

Стоит — как на фото в «инстаграме»: челочка набок, в ушах «эйрподс», в пальцах сигарета, за спиной кладбище. Невозможно разглядеть, где оно заканчивается: склон оврага и тот утыкан крестами — и дальше, дальше, дальше…

— Нет.

— Жаль. Я хотел с тобой поговорить.

В его «я хотел» невыносимо много «я». Гораздо больше, чем всего остального, — за этим «я» должны бежать, откладывая в сторону все дела, тянуться, как к костру в мороз, путаться в ногах, поскальзываться, падать и подниматься, но спешить, спешить туда, где виднеется «я» Джона с протянутой навстречу рукой.

— Говори.

Он оглядывается на автобусы: все уже внутри, кто-то ведет под руку вмиг постаревшую маму Вики.

— Я так понял, предлагать взаимно удалить посты бессмысленно…

— Симпатичная куртка.

Джон непонимающе опускает взгляд на пламенеющий алым пуховик — этой паузы хватает для того, чтобы я продолжила путь.

— Твой Терпигорев — тоже не ангел!

Ой, вот только не надо.

— Приходи завтра в гараж! Вечером!

Бла-бла-бла.

— Я буду ждать!

Бла.

***

«Зря ты не поехала с нами, тут жара.

Слушали твой подкаст через колонку. Джону объявили бойкот.

С ним никто не разговаривает.

Стаська хотела напомнить, что она тут хозяйка, но ее все послали.

Савва тоже про тебя написал — про распродажу, Яну и подкаст.

О чем ты говорила с Джоном на кладбище?»

«Да так. Мне кажется, он хочет помириться.

Намекал, что Савва — нехороший человек».

«Ревнует и бесится, что не его выбрали».

«Никого я не выбирала. Вы уже разошлись?»

«Мы в кафешке. Стаська нас выгнала.

Приходи.

Будешь мириться с ним?»

«Как ты это себе представляешь?»

«Приходи, мы пока сидим. Все немного в шоке от магии.

Он реально затирал девчонкам, что он король и колдун?»

«Увы.

Насчет кафе я пас. Не обижайтесь. Много дел».

Я открываю ящик письменного стола, в котором должен лежать дневник Марта, но его там нет.

***

Как же она орала. Никогда ее такой не видела. И «зачем ты притащила в дом эту дрянь», и «мы договаривались, что я о нем не услышу» — последнее, кстати, несправедливо, потому что тетя Поля действительно ни разу не слышала от меня ни о Марте, ни о том, что с ним связано. Объяснять ей про подкаст и его важность для меня можно было даже не пытаться. Дневник так и не вернула. Сказала, что порвала и выбросила в уличный контейнер. Вот так я и лишилась своих «уникальных материалов». Лежала без сна, смотрела в потолок и думала: ладно, пусть. Зато я наконец перестану туда возвращаться. Сотру все голосовые. Однако у моей истории другой финал. Саша Сорина, написавшая огромную статью о «санитарах», так и не смогла отыскать сына Рушки. Но у меня есть шанс. И даже повод для встречи: два года. Скоро будет два года, как не стало папы. Если Константин Гнатюк все еще живет в бабушкиной деревне в том же самом доме — я его найду.

Подкаст подарил мне больше, чем я рассчитывала, — и это вовсе не про количество прослушиваний. Даже не про последний выпуск. Я смотрела на них, этих убитых людей, и они стали близкими для меня. Смотрела на Марта — и он отдалился, спрятался за их спинами: я его не знала. И на себя смотрела тоже. Так долго и пристально, что увиденное перестало меня пугать.

***

О бойкоте становится ясно на следующий день. Джон в колледже не появляется. Ильи тоже не видно. Стася грустит в одиночестве, и над ней словно навис невидимый колпак: даже когда она идет по оживленному коридору, никто не приближается к ней вплотную. Незнакомые ребята подходят, чтобы похлопать меня по плечу. Девушки молча берут за руки и сразу же отпускают. Обычно чужие прикосновения выбивают меня из колеи, обняться и поплакать — совсем не моя история, но сегодня они не раздражают. Наоборот: кажется, будто все эти руки принадлежат одному родному человеку, приподнимают меня над полом и покачивают — такие надежные…

Я подхожу к ней на улице. Она курит, я тоже достаю свой «айкос» и встаю рядом — нет, никаких воображаемых колпаков, ничего такого, что пружинисто оттолкнуло бы меня в сторону.

— Стась, а где Джон?

Тут у нее начинают дрожать губы, и сама она кривится — совсем как мой племянник Митя, прежде чем открыть рот и призвать на помощь весь мир.

— Не произноси его имя!

Пока что я не вполне понимаю посыл этой фразы: потому что он мудак или потому что я?

— Ему из-за тебя очень плохо. Он, может, вообще сюда больше не вернется.

Значит, все-таки я.

— Ты ему жизнь сломала.

— А он тебе — нет? — спрашиваю я тихо. — Кате? Вике? Нет?

— Зачем ты вообще к нам приехала? — давится она словами. — Без тебя все было хорошо.

— То, что было, Стась, называется абьюз. Насилие, если по-нашему. Неужели ты не понимаешь?

Грызет ноготь, смотрит прямо на меня — тушь осы́палась и лежит под ее глазами неопрятной грязью.

— Чего ты к нам пристала? Вали обратно в свою Москву. Ты здесь никому не нужна.

— Не тебе решать.

Слова в ней заканчиваются. Она с силой толкает меня в грудь обеими руками: если бы не стена, я вряд ли устояла бы на ногах — и бежит, придерживая висящую на плече сумку. Та нелепо болтается у нее за спиной.

Я делаю несколько шагов к крыльцу. Телефон сигналит о входящем сообщении. Наверняка Маша: мы должны были встретиться после занятий с ней и несколькими студентами, которых я не знаю, но они хотели бы познакомиться. Нет, не она.

«Я тебя жду».

Ни в какой гараж я, разумеется, не собираюсь. Ничего интересного Джон мне сообщить не может.

«Я даже последнего разговора не заслужил?»

Еще шаг. Засунь свои манипуляции себе в…

«В смысле — последнего? Ты уезжаешь?»

Джон набирает сообщение… И стирает, кажется. Я уже почти готова засесть в читальном зале до появления Маши, но тут он наконец определяется с формулировкой.

«Можно и так сказать».

Ладно, черт с тобой. Будет тебе последний разговор. Надеюсь, десяти минут хватит. Я отправляю Маше сообщение, что иду в гараж, жду с минуту, чтобы убедиться, что оно прочитано, но она, видимо, пока занята, прочтет позже.

В последний раз я ходила этой дорогой, когда драила чертов сарай в надежде, что туда придут люди, и будет играть музыка, и мы с Джоном постоим рядом с улыбочками, как добродушные хозяева… Когда мы еще не налетели друг на друга с постами и подкастами наперевес. Дырявый мост, знакомая колонка, дверь вагончика открыта нараспашку — я вижу это издалека.

Черные стены больше мне не нравятся. Действительно, как в гробу. Или как после пожара. Джон сидит на своем диване мрачнее тучи. Даже головы не поднимает. Зато ко мне оборачивается Илья, который до этого исполнял перед Джоном странные прыжки.

— Ну наконец-то, — жеманно тянет он бабьим голосом. — Ты его обидела! Проси прощения!

— Преля, отстань от человека, — подает голос Джон и машет рукой, словно отгоняет муху. — Она гораздо смешнее тебя.

Его слова заставляют Илью ссутулиться и отступить в темноту угла. Я слышу, как он неразборчиво оттуда пришептывает, но не разбираю слов. И мне не по себе. Его лепет звучит как заклинание.

— Выпьешь? — Джон протягивает откупоренную бутылку «Сиббиттера», которая уже была у него в руке. Я качаю головой. Он издает носом звук, похожий на смешок. — Хочешь долго жить? Ну ладно. Есть «Индиан Тоник». Преля, подай.

Тот бросается к тумбочке, едва не спотыкаясь от желания угодить. Принимать внутрь что-то, взятое из его рук, — так себе идея, однако то, что моя страсть к «Индиан Тонику» не осталась незамеченной, впечатляет. К тому же во рту действительно пересохло. Джон салютует мне бутылкой. Моя не открывается. Некоторое время он с интересом наблюдает за моими потугами, а затем скручивает крышку сам.

Я выхлебываю половину. Любимая горькая дрянь. Вкус немного странный. Знакомая горечь с еще одной, незнакомой. Запоздало пытаюсь понять, действительно ли Джон открыл бутылку только что или сделал это раньше, а потом плотно закрутил крышку. Не понимаю.

— Отлично, — кивает Джон и светлеет лицом. — Ну что, сбылось твое желание?

— Какое?

— То, которое ты загадала на рельсах. Сбылось же?

Его голос разносится так, словно вокруг гораздо больше места. И мы не внутри списанного вагона, а в…

Тронном зале. Я трясу головой, чтобы прогнать наваждение.