2001–2005:

2005–2008: лорд Дэвид Ричард

2008–: лорд Лайонел Элленби

Я пристально всматриваюсь в строчку между Бетани Карадок и Дэвидом Ричардом. Одного имени как будто не хватает – или, скорее, оно стерто. Какое бы имя ни было вырезано рядом с годами с 2001-го по 2005-й, его замазали чем-то вроде штукатурки. Я провожу пальцами по этому месту, отчаянно желая, чтобы мои подозрения подтвердились. Мои пальцы начинают искрить; электрический ток бежит по руке прямо в череп. Я отдергиваю руку.

– Рыцарь? Ты разве не должна уже седлать лошадь? – спрашивает аптекарша, заставив меня подпрыгнуть.

Она сидит на корточках, выкапывая какой-то саженец.

– Да. Я сейчас иду, – говорю я, бросая последний взгляд на табличку.

Я уверена, что в ней что-то изменилось, но у меня нет возможности присмотреться внимательнее, потому что в этот момент нетерпеливый голос мисс Ди зовет меня с другой стороны сада.

Мы приглашены тенью следовать за бедеверами и наблюдать за тем, как они ловят отравителя – некий тип кошмара, который нам до сих пор не дозволялось видеть, потому что он слишком опасен. Когда мы едем из Тинтагеля по мосту и оказываемся в Аннуне, я бросаю взгляд на Олли, гадая, зачем ему было нужно, чтобы я увидела ту табличку. Если это просто дурацкая выходка, все равно странно. И в довершение к моей общей растерянности у меня начинает болеть голова.

– Ферн? – окликает меня Рамеш, прерывая размышления. – Ты в порядке?

Я киваю.

– Снова думаешь о своей маме?

Я оглядываюсь по сторонам, боясь, что его кто-нибудь услышит. Мне до сих пор кажется странным, что я с кем-то поделилась этим.

– Все в порядке, никто не слушает, – говорит Рамеш, а потом, поскольку я не отвечаю, добавляет: – Я расспрашивал о Мидрауте, но это нелегко, будучи сквайром, ну, и я ведь на самом деле не знаю, о чем именно спрашивать…

Он умолкает, явно надеясь, что я сообщу ему что-нибудь из слухов о моей маме.

– «Один голос».

– Что? – спрашивает Рамеш.

– Я ничего не говорила, – отвечаю я. – Но… ты тоже это слышал?

– «Один голос», «Один голос», «Один голос».

Теперь уже вся группа вертит головами, пытаясь найти источник звука. «Один голос» – это название политической партии Себастьяна Мидраута.

– Это доносится прямо из воздуха, – изумленно говорит Феба.

– Вообще-то, от инспайра, – возражает Райф. – Мидраут в последнее время набирает силы, так? А если вы постоянно слышите о нем в Итхре, то нет ничего удивительного в том, что вы натыкаетесь на его слоганы и идеи в Аннуне. Так что не стоит обращать внимания.

Но я не думаю, что я единственная, кто замечает, как Райф обменивается взглядом с другими опытными рыцарями. Они что-то скрывают.

Мы скачем к маленькой площади к северу от Кингс-Кросс: это георгианские таунхаусы, что выстроились вокруг огороженного стеной сада, как сплетничающие подружки. Толпа танов уже собралась на ступенях перед входом в один из домов. Здесь одинокий рееви и множество венеуров в черных туниках. Они бродят вокруг дома, как полицейские вокруг места преступления.

Теоретически венеуры вроде бы вполне безобидны. Предполагается, что они присматривают за животными в замке: лошадьми, которые несут рыцарей в бой; кошками, которые проскальзывают сквозь защиту Тинтагеля, чтобы ловить мелкие кошмары; собаками, которые иногда слишком привязываются к танам.

Но еще они присматривают за морриганами.

Я впервые встречаюсь с морриганами. Их держат в орлином гнезде на самом верху одной из башен Тинтагеля.

– Они немножко… необычные, – говорит мне Райф, пока мы едем. – Технически они вампиры, но пусть это не сбивает тебя с толку. Они питаются твоим воображением и воспоминаниями, так что при определенных обстоятельствах могут быть полезны нам, но тебе не следует оставаться с морриганом наедине, если ты не прошла подготовку.

Теперь я их вижу, и они еще страшнее, чем я представляла по описанию Райфа. Сначала они кажутся просто большими воронами, что сидят на кожаных нарукавниках венеуров. На каждом – колпачок, как на хищной птице. Потом один расправляет крылья, и я вижу, что на крыльях не перья, а сморщенная серая кожа, – похоже, морриганы нечто вроде помеси птиц и летучих мышей.

– А что это у него на крыле? – спрашивает Рамеш, показывая на пластинку, прикрепленную к морригану.

– У них у всех есть такие, – объясняет венеур. – Несколько лет назад кое-кто из морриганов сбежал из гнезда, так что теперь им всем приходится носить такие трекеры.

Райф собирает нас вместе, прежде чем мы войдем в дом.

– Отравители не убивают в Аннуне, но они – самые опасные из всех кошмаров, и с ними труднее всего справиться. Нет смысла убивать отравителя. Он просто вернется. Суть в том, чтобы найти корень, главную причину, которая заставляет сновидца создавать отравителя, а потом с помощью морригана этот корень выдернуть. Это очень деликатная процедура. Морриганами трудно управлять, поэтому я хочу, чтобы ни один из вас не издавал там ни звука, хорошо? Очень важно, чтобы их не отвлекали.

Мы все молча киваем, горя желанием показать нашу способность следовать правилам, как и положено хорошим маленьким сквайрам. Когда мы на цыпочках поднимаемся по ступеням и входим в гостиную, мое любопытство разгорается. Что же это за кошмар? Я представляю себе разнообразных монстров – рогатых, огнедышащих, утыканных шипами… Так что, когда наша группа расступается и становятся видны два человека, я теряюсь.

Они сидят на старом диване. Один выглядит так, словно не спал несколько недель. Он смотрит прямо перед собой пустыми глазами. Подойдя ближе, я понимаю, что он, наверное, еще и душ не принимал несколько недель. Его руки и одежда грязны, от него дурно пахнет. Мужчина рядом с ним вполне мог бы быть его более успешным двойником. Он одет в сшитый на заказ костюм, у него безупречные ногти, волосы аккуратно зачесаны назад. И на его лице меньше морщин, но, в отличие от безжизненного выражения глаз первого мужчины, у этого глаза полны злобы. Он наклоняется к первому и что-то шепчет ему на ухо. Потом я замечаю бледное голубое свечение вокруг тела злобного человека и соображаю, что он и должен быть отравителем.

Я вытягиваю шею, чтобы услышать, что он говорит.

«Жалкое оправдание для мужчины… Ты хоть осознаешь, насколько ты отвратителен? Ты воняешь. Ты ничтожество. Нечего и удивляться тому, что у тебя нет друзей… Ты видишь, как люди таращатся на тебя на улице? Это потому, что их тошнит от тебя. Что ты принес с собой в этот мир? Ты просто ненужная ноша. Мама и папа стыдятся тебя, без тебя они были бы намного счастливее…»

И тут я с душераздирающей ясностью точно вижу, почему отравители – самые опасные из всех кошмаров. Я понимаю, что произойдет, когда этот сновидец проснется. Возможно, не сегодня, может, и не завтра, но в какой-то момент отравитель добьется своего. И внезапно запах этого человека уже не имеет значения, потому что я сама была такой же, как он. Только мой отравитель создан не по моему образу и подобию – это Олли, или папа, а иногда даже мама: они нашептывают мне кошмары ночью и днем, в моменты одиночества, когда меня ничто не отвлекает, и твердят, что всем стало бы лучше, если бы я умерла.

Я бросаю взгляд на Олли, внезапно переполняясь яростью. Как может он так спокойно наблюдать за этим человеком, когда тот настолько уязвим? Однако выражение лица Олли – как зеркало моего. Он тяжело сглатывает, его глаза сосредоточились на отравителе, и в них… это что, страх? По крайней мере, узнавание. Но я не понимаю… я не могу вообразить, что у Олли когда-либо бывают такие мысли, которые словно заковывают цепями твое сердце.

Венеуры окружают сновидца и его кошмар и одновременно снимают колпачки с голов своих морриганов. У этих существ глаза красные, как у меня. Большинство из них тут же направляются к сновидцу, но парочка кружит над нашей группой. Я стараюсь придвинуться к краю, огибаю Фебу, чтобы очутиться впереди.

Кто-то хватает меня за руку, и я едва сдерживаю крик боли. Я искрюсь энергией. Дуга света инспайра устремляется от потолка ко мне. Я оглядываюсь, чтобы увидеть, кто меня держит, – это Олли. И он кажется таким же потрясенным, как и я.

Я могла бы и закричать, потому что все морриганы в комнате вдруг уставились на нас.

– Выгони их! – рявкает один из венеуров.

Райф выталкивает нас из гостиной и дальше, на улицу.

– Это еще что такое? – шипит он.

– Понятия не имею, – отвечаю я.

– Я тоже, – говорит Олли.

– Ну, что бы это ни было, вам обоим лучше остаться снаружи.

Он возвращается в дом, а я поворачиваюсь к Олли:

– Что ты сделал?

– Я просто пытался помешать тебе отвлечь их.

– Что ж, неплохо получилось, а?

Мы, толкаясь, заглядываем в окно, чтобы увидеть происходящее в доме.

Морриганы расселись на плечах и голове сновидца, их клювы погрузились в его плоть, как будто это цветок, полный нектара. Я ничего не слышу, но движение глоток морриганов, когда они заглатывают воспоминания сновидца, отвратительны. Тем не менее это помогает: отравитель бледнеет. Сначала он становится туманным по контуру, потом полупрозрачным. Но что куда более зачаровывает, так это перемены в сновидце. Что-то загорается в его глазах. И его лицо кажется моложе. Это надежда, понимаю я, и мое сердце радуется. Он заново нашел для себя надежду.

18

Несмотря на мою холодность, Рамеш воспринял мою просьбу насчет Мидраута и трейтре как личную задачу. Однажды холодной ночью, когда я возвращаюсь из конюшен, наблюдая за тем, как мое дыхание превращает инспайров в снежинки, Рамеш выбегает из Тинтагеля мне навстречу.

– Есть, я нашел! – говорит он, таща меня вверх по ступеням и через двери Тинтагеля, теперь усеянные сосульками. – Ну, по крайней мере, я думаю, что нашел. Может, это даже общее знание, просто мы еще до него не дошли. Я не совсем уверен.

– Рамеш, о чем ты говоришь?

Мы быстро идем в госпиталь замка. Вместо комплекса зданий, раскинувшихся на большой площади, как больницы в Итхре, госпиталь Тинтагеля занимает одну из башен. В стены встроены широкие помосты, они спиралью поднимаются до самого верха башни. На каждом из них – кровать, так что аптекари могут летать между пациентами. Это совершенно неземное место; открытое пространство одновременно и искажает, и умножает звуки, так что вся башня наполнена отголосками утешающего бормотания, как будто здесь волны тихо бьются о берег.

Рамеш, впрочем, не предлагает мне лететь. Он ведет меня к собранию медицинских книг, что лежат на пюпитрах на первом этаже, рядом с небольшим чуланом, где сушатся подвешенные к потолку травы. И быстро перелистывает страницы одной из этих книг.

– Вот.

Он показывает на предисловие.

Но я не сразу начинаю читать, потому что захвачена иллюстрацией: на ней изображено совершенно необычное существо, не похожее ни на что мне знакомое. Оно гибкое, со стройными лапами, как у гиены, с длинным остроконечным хвостом и изящно сужающейся кпереди безликой мордой. Однако существо стоит на двух ногах, как человек. Его глаза смотрят на меня со страницы, не отпуская, куда бы я ни сдвинулась.

«Трейтре» – гласит заголовок. Мое сердце бьется все быстрее. Под заголовком – описание:



«Ты не найдешь предупредительного голубого света, окружающего этих тварей, потому что они вовсе не кошмары, они – люди. Очень немногим доведется встретиться с трейтре: это редкие существа. Исследования, предпринятые в 1999 году, обнаружили около тридцати трейтре, обитающих в Аннуне.

Превращение в трейтре – тягостный и болезненный процесс для любого авентура, достаточно храброго, чтобы попытаться это сделать. Только те, кто лишен страха, могут преуспеть. Они должны собрать всю свою дерзость в ущерб всем остальным своим свойствам, подавить эмоции и сочувствие, пока их человеческий облик не сольется с инспайром, который доберется до их сокровенного и превратит душу в нечто твердое, холодное и смертельное. Тех, кому это удалось, ждет огромное вознаграждение: трейтре – самые искусные убийцы и в Итхре, и в Аннуне, и потому они могут назначать высокую цену за свою службу.

Состоявшиеся трейтре, устав сами проливать кровь, могут и дальше копить богатство, обучая других и помогая им в процессе трансформации, и таким образом образуются тайные клики ассасинов, и ученики со временем становятся мастерами.

Никто до сих пор не нашел способа принудительно раскрыть человека, спрятанного под оболочкой трейтре. Они вне закона, и если их не поймать и не вынудить открыться, они останутся анонимными. Если их убивают в теле трейтре, их человеческая природа навсегда останется покрытой тайной. Много королей и королев, диктаторов и бунтовщиков были подчинены внушающим страх трейтре, но самые недавние записи о подобной твари относятся к 2005 году, когда один-единственный трейтре убил сотни рыцарей в течение нескольких месяцев».



– Видишь? – говорит Рамеш. – Все те имена на колоннах, все за две тысячи пятый год…

Ее как будто всю порезали.

Об этом ведь говорила Клемми, разве не так? Я снова смотрю на иллюстрацию. На этот раз я замечаю, что у твари на руках ножи вместо ногтей.

– Спасибо, – говорю я.

Рамеш кладет руку мне на плечо, и от этого скромного жеста поддержки у меня перехватывает горло, к нему подступают запретные слезы.

– Пойдем-ка на воздух, – шепчет Рамеш, уводя меня из замка в сад.

Снаружи он смотрит на чистейшее небо, пока я стараюсь совладать с собой. Это слишком подавляет: это не только знание о том, что должно было убить маму, это еще и доброта Рамеша. Он обычно такой развязный, я никак не ожидала от него способности инстинктивно понять, что прямо сейчас его ненавязчивое присутствие куда сильнее успокаивает меня, чем открытая демонстрация заботы.

Несколько аптекарей, закутанных в шарфы, с корзинками трав, быстро проходят мимо нас.

А я вдруг бросаюсь бежать.

– Ферн! Что с тобой?

Рамеш несется за мной, когда я перепрыгиваю через живую изгородь, что отделяет сад Тинтагеля от пастбища рядом с конюшнями. Еще один поворот вокруг башни, и я на месте – у аптекарского огорода, куда недавно отправил меня Олли. Происшествие с отравителем приглушило ноющее ощущение, что в той табличке что-то изменилось, когда я ушла оттуда.

– В чем дело? – выдыхает Рамеш.

Но я просто показываю.

Отсутствующее имя главы танов между леди Бетани Карадок и лордом Дэвидом Ричардом теперь не отсутствует. Штукатурка с него осыпалась, открыв знакомое имя: «Лорд Себастьян Мидраут».

Я отшатываюсь, не в силах слышать восклицаний Рамеша. Я, впрочем, совсем не удивлена. Наверное, отчасти я уже давно подозревала, что на табличке было замазано именно это имя. Нет, я не удивлена. Я потрясена. И это потрясение постепенно переходит в гнев, когда я начинаю связывать воедино события того года, когда мою мать убили.

Мидраут был главой танов четыре года, перед тем как взял своего рода перерыв в начале 2005-го. Несколько месяцев спустя он начал использовать трейтре – получеловека-получудище, ассасина, – чтобы убивать рыцарей. Но чего я не знаю, так это того, почему он оставил пост главы танов и какого черта он вдруг начал убивать людей, которыми некогда руководил?

– Да уж, новость так новость, я насчет Мидраута, – говорит Рамеш. – Значит, ты думаешь, что он имел какое-то отношение к тому нападению трейтре? Интересно, почему нам ничего не говорили о нем? Или о трейтре, если уж на то пошло?

Я в растерянности качаю головой. Может, это своего рода укрывательство? А зачем еще они пытались спрятать имя Мидраута на этой табличке, если не для того, чтобы защитить его? Я не вижу во всем этом смысла.



– Прикольные Глазки превратились в Угрюмые Глазки, – позже тем же вечером насмешливо говорит Райф, когда все мы уже отдыхаем в рыцарском зале после уроков.

– Ты бы тоже стал таким, если бы твои учителя подвергали тебя огромной опасности каждый раз, когда ты выходишь из этого замка! – огрызаюсь я в ответ.

– О чем это ты?

– Я о том факте, что пятнадцать лет назад некий трейтре убил множество рыцарей, а ты, вместо того чтобы научить нас, как управляться с такими тварями, учишь нас воевать со сталкерами и глупыми обманчивыми кошмарами, которые даже не опасны!

Я уже стою на ногах, в крови бушует ярость. Я почти не слышу, как ахнули и теперь перешептываются другие сквайры, во мне грохочет гнев. Райф бледнеет и затихает.

– Причина того, что вам еще не рассказывали о трейтре, – напряженно произносит он, – в том, что вы еще не готовы. Вы можете считать себя непобедимыми, имея за спиной два месяца тренировок, но если вы столкнетесь с трейтре прямо сейчас, вам придет конец, гарантирую. Так что пока вы не научитесь справляться с кошмарами, пока мы не сочтем, что вы способны управиться с основами, мы с Эмори и другие действующие рыцари будем и дальше рисковать собственными жизнями, чтобы защитить вас.

Праведный гнев, пылающий во мне, обратился в людоедское унижение. Райф не ждет моего ответа, а просто уходит, и с ним Эмори и несколько других опытных рыцарей.

– Ну, ты уж точно не станешь любимицей учителей в ближайшее время, – усмехается Олли.

– Ему совершенно незачем было вот так резко отвечать, – говорит Феба.

– Он сказал то, что есть, – возражает Олли. – Ничего тут нет неправильного.

– Прекрати, я… пожалуйста, прекрати, – говорю я брату, внезапно чувствуя опустошенность.

Ну как он может до сих пор так ужасно ко мне относиться, когда нам есть о чем беспокоиться, и это куда более важные вещи, намного более значительные? Как он может желать еще сильнее унизить меня, хотя я не сделала ничего такого, чтобы это заслужить? Это тяжело, и прямо сейчас у меня нет сил, чтобы парировать его уколы.

Олли открывает рот, чтобы сказать что-то еще, но многозначительный взгляд Рамеша заставляет его промолчать. Позже Рамеш снова отводит меня в сторонку.

– Почему ты ни слова не сказала о Мидрауте? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами. Даже когда я была вне себя от злости, что-то помешало мне упомянуть о прежнем главе танов. Наверное, потому, что книгу о трейтре можно было прочитать без помех, в то время как имя Мидраута (до того, как оно необъяснимо проявилось снова) было скрыто под штукатуркой на табличке, висящей в глубине сада. Кто-то явно не хотел, чтобы мы узнали о Мидрауте, и это заставляет меня думать, что наилучший способ разузнать больше – помалкивать о том, что я уже знаю. Я пытаюсь объяснить это Рамешу.

– Мне не нравятся секреты, – замечает он.

– Мы не секретничаем. Мы просто не распускаем сплетни.

Это, похоже, его удовлетворяет. Моя первая успешная манипуляция. Я явно кое-чему научилась у Олли.



По мере того как приближается Рождество и все больше сновидцев обращают свои мысли к каникулам и отпускам, ландшафт Аннуна меняется. Тинтагель украшен плющом и омелой; это не изготовленные на фабриках веточки, которые мы покупаем в Итхре, а настоящие виноградные лозы, вьющиеся по стенам. Веточки остролиста высовываются из щелей. Сады скрыты толстым слоем снега. За стенами замка облака инспайров образуют миниатюрные снежные бури. Толстые маленькие снеговики и Санта-Клаусы бродят вокруг, по очереди то пугая, то восхищая сновидцев.

Но в Итхре все не так радостно. Я замечаю это по пути из школы. Едва уловимая разница, на которую никто, кроме таких, как я, не обратил бы внимания. Я ощущаю это прежде всего в метро. Вагон набит, как всегда, но лишь через несколько остановок я понимаю, что между мной и другими пассажирами – пустое пространство. Я ловлю взгляды, которые люди бросают в мою сторону. К любопытству я привыкла, но это не оно. Это отвращение и еще нечто куда более опасное – страх. Я стараюсь сжаться, стать меньше. Когда тебя открыто обижают – это одно, но тут, похоже, другой уровень. Выйдя из метро, я бегу всю дорогу до дома, и в моей памяти всплывают эти обвиняющие взгляды.

Аннун и так уже был для меня желанной возможностью бегства от реальной жизни, а теперь он окончательно становится убежищем. Пусть даже там Олли, но, по крайней мере, нет незнакомцев, которые таращатся на меня во враждебной тишине. В любом случае в Аннуне у меня есть Рамеш, который поддерживает во мне уверенность, и Феба, чья теплота и спокойный характер влияют на всех, достигая даже того дальнего угла, где я сижу каждую ночь. Райф как будто забыл о моих обвинениях, а Наташа, которой я очень нравлюсь из-за того, что овладела искусством верховой езды, как-то раз находит меня, чтобы сказать, что слышала о моей вспышке.

– Наберись терпения, – говорит она. – Мы учим вас именно так не без причины.

– Когда же, Лэм, когда?! – то и дело жалуюсь я своей лошадке.

Легко Наташе советовать мне быть терпеливой, но тут есть разница: ждать того, что, как ты знаешь, должно произойти, и неопределенно ждать исполнения смутных обещаний. Лэм тихо ржет в ответ и хватает сено из кормушки. Иногда у меня создается впечатление, что она видит во мне настоящего невротика, которого можно успокоить доброй шуткой.

Этим вечером мы во время патрулирования тенью следуем за ланселотами знакомым маршрутом – вдоль изгиба Темзы от территории Тинтагеля вниз по течению к старым кирпичным фабрикам к югу от реки, к Королевскому Ботаническому саду, где красуются медоносные цветы, огромные, как рупоры.

Эмори подает нам знак выстроиться в колонну по одному, чтобы пересечь реку, и ведет нас в узкий туннель, который служит переходом в Итхр под Темзой. В Аннуне стук копыт наших лошадей смешивается с постукиванием ночных существ, что шныряют в щелях между плитками.

Когда мы выходим на открытый воздух, Олли придерживает своего коня Балиуса и ведет его рядом с Лэм. Олли непривычно молчалив с того дня в рыцарском зале, когда я отказалась спорить с ним, и молчалив он не только со мной, но и с другими сквайрами, которые его не поддержали. Ему неинтересно говорить мне гадости, если он не ощущает поддержки.

– Я нашел кое-что еще, – тихо сообщает он мне. – Насчет Мидраута.

– Что?

Я от изумления дергаю уздечку Лэм, и она взбрыкивает, протестуя.

– Кое-что замазано, – говорит Олли.

– Ты о той табличке? – спрашиваю я.

– Кое-что еще. Не в Аннуне. В Итхре. В старых маминых записях.

– Мамины записи у меня, – говорю я. – Они в моей спальне.

Олли ухмыляется:

– Ну да, они там.

– Ты влез в мою комнату? Да ты просто…

– Расслабься, – перебивает меня Олли. – Я заглянул только в мамины записи, твоих вещей я не трогал. В отличие от тебя.

Я на время теряю дар речи: Олли, похоже, искренне думает, что ничего страшного нет в том, чтобы зайти в мою комнату без разрешения, если он не роется при этом в ящиках моего комода.

– У мамы есть записи Мидраута, ты ведь знаешь? – продолжает Олли.

– Тот диктофон? Как ты заставил его работать?

– Нашел приятеля, он перевел запись в мой ноутбук. Включу тебе дома, если хочешь, – говорит Олли.

Я нерешительно киваю. Я на неизвестной территории рядом с этим новым, вполне цивилизованным братом. Часть меня даже хочет обнять его. Другая часть гадает, когда же я обнаружу ловушку, подвох, предательство. Мысль о том, что он может мне помогать просто так, совершенно нова и непонятна.

– Ты и мамин шифр разгадал? – спрашиваю я, изо всех сил стараясь говорить небрежно.

– Какой шифр?

Ага. Все-таки я знаю что-то такое, чего Олли не знает. Я сумела выцарапать обратно кое-какую долю власти.

– В ее дневниках. – Я колеблюсь, но потом бросаюсь вперед очертя голову. – Я тебе покажу в Итхре, если хочешь.

Олли кивает, его осторожность под стать моей.

Олли пришпоривает Балиуса, чтобы догнать Рамеша. Мы исчерпали лимит на разговоры. Я глубоко дышу, мое сердце нервно стучит. Я не знаю, как справиться с этой переменой между мной и Олли. Моя настороженность всегда была слишком сильной, но теперь я начинаю понемножку ее разрушать. Я просто должна молиться, чтобы у меня хватило характера справиться, если – когда – он снова предаст мое доверие.

Эмори провел нас через старые лабиринты узких мощеных улочек, что лениво тянутся вдоль реки. В проходах и проулках я замечаю сны тех, кто жил давным-давно: медведи, которых ловят на приманку, деревянные корабли, покрашенные в яркие цвета и готовые к приключениям. Я уже почти решилась проверить, смогу ли я, после всего, присоединиться к разговору Рамеша и Олли о боевых порядках, когда вдруг чувствую неприятное шевеление где-то в желудке. Как будто кто-то пытается извлечь из меня внутренности, не разрезая живота.

Мы огибаем угол и видим великолепие театра «Глобус», его соломенная крыша похожа на аккуратную шляпку. Но когда мы приближаемся, в передней части группы начинается странное бормотание. Я колеблюсь. Впервые с тех пор, как я пришла в Аннун, мне хочется, отчаянно хочется развернуться и удрать в Итхр. Олли снова подает назад, но на этот раз он держится за живот.

– Какого черта? – говорит Феба.

И я, вопреки всем инстинктам, заставляю себя посмотреть вперед.

У входа в «Глобус», между плетнем и штукатуркой, под светлой соломой сгустилась плотная тьма. Вместо шумного смеха зрителей и звуков шекспировской пьесы от тьмы исходит молчание. Я никогда не осознавала, что отсутствие звуков может быть таким агрессивным, пока не увидела вот это. Эмори настойчивым тоном говорит что-то в свой шлем. Рамеш пускает лошадь вперед, чтобы рассмотреть все поближе.

– Назад! – кричит ему Эмори. – Ты что, не видишь, что это опасно?

Я, хотя и сгибаюсь пополам, хотя и слышу, как Олли рвет в кустах за моей спиной, тоже заставляю Лэм двинуться вперед. Но я не хочу слишком приближаться к этой дьявольской двери. Я хочу услышать, что говорит Эмори. Я закрываю глаза, борясь с тошнотой, и сосредоточиваюсь.

– Организуйте рыцарей, чтобы охранять это место день и ночь, – требует Эмори. – Мы не можем рисковать, нельзя, чтобы кто-то из сновидцев подошел слишком близко. И скажите лорду Элленби, чтобы поспешил сюда. Мне плевать, с кем он там встречается. Скажите ему, что он был прав. Скажите, что это началось снова.

19

За то короткое время, которое требуется лорду Элленби, чтобы добраться до нас, я вынуждена спешиться. Я сворачиваюсь, как улитка, на берегу, пытаясь удержать свои внутренности, которые вот-вот окажутся снаружи. Рядом Олли, точно в таком же состоянии. Феба и Рамеш суетятся возле нас. Рамеш пытается похлопать Олли по спине, но Олли отталкивает его.

– Почему вы не чувствуете того же? – выдыхаю я. – Это же идет вон от той двери.

– Не знаю, – отвечает Феба, поглаживая меня по спине. – То есть я очень странно себя чувствую, да, но не до болезни. Похоже, это только с вами двоими происходит.

– Повезло же мне. – Олли сплевывает между двумя приступами рвоты.

Далекий стук копыт сообщает о прибытии Элленби вместе с целой свитой харкеров, рееви, аптекарей и одним венеуром. Лорд Элленби лишь мельком смотрит на нас, спешиваясь, и тут же быстро идет вместе с Эмори к двери театра. Венеур пытается подойти к дверям вместе со своим морриганом, но тот, как только чует вихрь сквозь свой колпачок, начинает пронзительно, испуганно кричать.

Двое аптекарей спешат ко мне и Олли, кладут нам на лбы холодные компрессы.

– Должно быть, аллергическая реакция, – говорит мой аптекарь – высокий седеющий мужчина, представившийся как Дрю. – Это случается чаще, чем можно подумать, хотя я ни разу не видел чего-то столь жесткого.

– У нас аллергия на ту черную дыру? – спрашивает Олли.

Аптекарь качает головой:

– Скорее, на одно из тех вьющихся растений.

Он показывает на яркие усики, оплетающие стену, что отделяет дорогу от реки. Я киваю, хотя втайне согласна с Олли – я просто уверена, что тошнота связана с черным дверным проемом. Компресс немного помогает ослабить ее, а я наблюдаю за тем, как лорд Элленби приказывает рыцарям Эмори охранять вход. Она что-то шепчет ему, кивая в сторону сквайров. Элленби наконец снова садится в седло и уносится к Тинтагелю.

– А нам хоть что-то объяснят насчет?.. – Рамеш не договаривает.

Эмори обращается к нам:

– Вы все немедленно вернетесь в замок. И ждите в холле.

– Ты тоже едешь? – спрашивает Феба.

– Нет, я останусь здесь. Мы должны быть уверены, что никто не подойдет к «Глобусу».

Она пресекает всякие «почему?», готовые сорваться с нескольких десятков губ, одним суровым взглядом:

– Садитесь на лошадей и возвращайтесь в Тинтагель.

Мы делаем, что приказано. Аптекари помогают Олли и мне сесть в седла, и по мере того, как мы удаляемся от «Глобуса», моя тошнота проходит. И к тому моменту, когда мы скачем по подъемному мосту на территорию замка, она кажется внезапным опустошающим сном. А Тинтагель наполняет какая-то новая, другая энергия. Вокруг тихо, воздух насыщен вопросами, на которые нет ответа. Все больше старших танов суетятся на галереях и между кабинетами, у них напряженные лица, – а мы все предоставлены самим себе.

Я одной из первых замечаю лорда Элленби, появившегося из своего кабинета. Одним взглядом Элленби созывает капитанов разных лоре и тихо отдает им приказы. Покончив с этим, он обращается ко всем остальным в замке, и его голос достигает даже верха самой высокой башни.

– Сквайры, ко мне! Остальные – по своим залам. Там вам все скажут капитаны.

Рейчел смотрит на меня и уходит с несколькими своими друзьями-харкерами. Сквайры тихо бормочут, заинтригованные, пока мы следуем за лордом Элленби прочь из замка, через двор и снова по подъемному мосту. До сих пор за стены Тинтагеля выходили только сквайры-рыцари и сквайры-аптекари, и сейчас остальные – рееви, харкеры и венеуры – сбиваются в маленькие группы, нервничая из-за снов и кошмаров, которые теперь уже так хорошо знакомы мне. Я не обращаю внимания на их разговоры, следя за тем, куда именно ведет нас лорд Элленби. Слова Эмори – «это началось снова» – наполняют меня кипящим предвкушением.

Мы держим путь на восток, повторяя маршрут, которым я и Андраста шли в мою первую ночь в Аннуне. Но прежде, чем мы доходим до «Тауэр-Хилл», лорд Элленби поворачивает в какой-то проулок. Вдали я вижу статую и соображаю, что это та самая, которую я заметила с главной дороги в свою первую ночь здесь. Когда мы подходим ближе, проулок открывается в какой-то внутренний сад. А статуя оказывается чем-то вроде монумента – это обелиск, увенчанный шаром, на нем вырезана эмблема танов. Он не золотой, как мне показалось в ту ночь, он янтарный, и проходящие через него солнечные лучи сплетаются в своего рода одеяло, укрывающее весь сад. Внутри янтаря виднеется множество самых странных предметов, сотни, по видимости, случайных вещей: игрушечный солдатик, серебряная чашка, даже пара перчаток. Мне казалось, что ленты, которые я заметила несколько месяцев назад, привязаны к самому обелиску, но они свисают с деревьев и цветов, что окружают это пространство.

Все остальные толпятся вокруг обелиска, но мой взгляд приковали бумажные ленты, висящие на ветке над моей головой. Это не просто украшение: ленты покрыты записками.

Сладких снов, Розалинда! Мы скучаем по тебе.

Чарли – товарищу и лучшему другу. Не знаю, как жить без тебя.

Клементу и Эллен. Мне так жаль, я прошу прощения за все.

Клемент и Эллен – они были в списке маминого полка в тех архивных записях. Но тут лорд Элленби начинает говорить, и имена вылетают у меня из головы.

– Пора вам узнать кое-какую горькую правду о нашем прошлом.

Он умолкает, и я почти уверена, что он смотрит на Олли и меня, как будто оценивая, насколько мы готовы услышать то, что он собирается сказать. Я вскидываю голову, отвечая на его взгляд как можно более уверенно.

– Все вы знаете об инспайрах. Вы знаете, что мы можем только изменять их в ограниченных пределах, но даже и это трудно. Ну, то есть это не для всех так.

Сквайры топчутся на месте, не понимая, какое все это имеет отношение к случившемуся в «Глобусе» или как это связано с монументом, перед которым мы стоим, да еще вдруг мысль о том, что те основные правила, которым нас учили, могут оказаться неверными…

– Время от времени появляется некто, кто может манипулировать инспайрами, как захочет. А если вы можете управлять инспайрами, вы можете управлять воображением. Такие люди могут читать и контролировать мысли всех и каждого в Аннуне.

– Вот это прикольно, – шепчет Рамеш.

Я тут же представляю, что способна заглядывать в чужие мысли – могу сразу увидеть, что они думают обо мне. А потом изменить это, заставить перестать дразнить меня. Даже вызвать симпатию ко мне. Мою грудь наполняет тоска желания. Да, это было бы нечто.

– Такая сила рождается один-два раза за поколение, но, когда это случается, об этом все знают. Первым известным нам человеком, обладавшим подобной силой, был король Артур. Поэтому такие способности называют иногда Королевской Силой.

– Очень оригинально, – замечает Олли.

– Но их настоящее название – Иммрал.

Это слово тоже есть в архивах, в папке короля Артура.

– Люди, обладающие Иммралом, пользовались им и ради великого добра, и ради великого зла. Королева Боудикка[20], Чингисхан, даже Моисей. Видите ли, люди с Иммралом способны создавать сны и кошмары. Подумайте о том, что бы вы могли сделать для сновидцев, имей вы такую власть.

Я мыслила слишком узко, слишком ограниченно, когда представляла, что заставляю людей менять отношение ко мне. Я могла бы заставить их полюбить меня. Я могла бы натравить их на Олли, точно так же как он напускает других на меня. Я в ужасе отшатываюсь от этой мысли, вспомнив недавний разговор с Олли, но, возможно, мне нужно было бы дать ему слегка попробовать то, через что он вынуждает проходить меня.

А лорд Элленби уже снова говорит:

– Около тридцати лет назад, когда я был молодым рыцарем, появился некий сквайр, обладающий Иммралом. Мы сразу это поняли, потому что все иммралы имеют еще одну общую черту, кроме силы: у них у всех фиолетовые глаза.

Сквайры вокруг меня вскрикивают и начинают перешептываться, слышится имя Себастьяна Мидраута. Мы с Олли и Рамешем переглядываемся.

– Да-да, – ворчливо произносит лорд Элленби. – Очень странно – узнать, что некто, известный в Итхре, был некогда одним из вас. В тот день все тоже были взволнованы. Себастьян Мидраут стал самым молодым главой танов в истории Тинтагеля. Но я ведь сказал, что иммралы использовали свою силу и для добра, и во зло. Ну вот, Мидраут не принадлежал к творящим добро. Нам понадобилось некоторое время, чтобы разобраться в этом, но он начал ставить опыты над сновидцами. Проверять, насколько он может повлиять на их сознание, пока они не сойдут с ума. Выяснял, какие именно кошмары лучше всего годятся для управления их воображением. И он начал извлекать инспайров из Аннуна.

– Простите, сэр, что вы имеете в виду? – вырывается у одной из рееви. – Как это можно извлечь инспайров? Разве Аннун не создан из них?

– Верно, мисс Аткинсон, – кивает лорд Элленби. – И только иммралу могло прийти в голову попытаться сделать такое. Но Мидраут – один из сильнейших иммралов, о каких только мы слышали. И когда он стал вытягивать из Аннуна инспайров, он создал такие зоны, своего рода карманы, в которых не могли существовать ни инспайры, ни воображение. Но все наше ощущение своего «я» опирается на воображение. И если его отнять у нас, ну…

Он предоставляет нам самим вообразить это самоубийственное безумие, невозможность понять, кто мы такие. Не в смысле «я не могу вспомнить, что я пятнадцатилетняя девочка», а в смысле отсутствия осознания самой своей сути.

– Вы видели сегодня в «Глобусе» один из таких карманов. Их называют календами, и это самое опасное, на что только можно наткнуться в Аннуне. Двадцать лет назад мы находили их повсюду, – продолжает лорд Элленби. – И наконец мы сумели связать их с Мидраутом. Он использовал свою силу и свое положение главы танов, чтобы заметать следы, но с помощью морриганов мы сумели изгнать его из танов.

Я думаю о статье, которую читала, и о том, что говорил мне папа: Мидраут на какое-то время брал нечто вроде перерыва, удалившись от публичной деятельности.

– Но мы совершили ошибку, – признается лорд Элленби. – Мы предполагали с помощью морриганов лишить воображения его самого, и тогда он уже не смог бы вернуться в Аннун. Но он сбежал до того, как они успели закончить дело. И несколько месяцев спустя некий ассасин – трейтре – начал убивать наших рыцарей. Его нанял Мидраут. Кто знает, зачем он это сделал. Некоторые думают, что это была месть, или он просто хотел показать свою силу. А я лично думаю, что это было для него способом вернуть часть утраченной гордости. Но какова бы ни была причина, тот единственный трейтре сумел убить почти две сотни рыцарей за три месяца.

Все молчали. Я смотрела на монумент и на сотни вплавленных в него предметов. И теперь я понимала, что каждый из них был оружием погибшего рыцаря, когда тот был жив. Я отмечаю взглядом наушники, грубо разломленные пополам, и почти слышу отчаяние и ужас того рыцаря в его последние секунды. Ленты шелестят на ветерке, дующем с реки, шепча о потерях и сожалениях.

– Мы годами охотились на Мидраута в Аннуне, – снова говорит лорд Элленби. – Мы на самом деле никогда и не сомневались, что он оправится. У нас были некоторые представления о том, чем он занимается и где проникает в Аннун, и нам известно, где он устроил свою базу, но из-за его Иммрала нам слишком опасно сталкиваться с ним, пока мы не узнаем намного больше. Тот календ, который вы только что обнаружили, подтверждает наши страхи – тем более учитывая его взлет в Итхре: его сила полностью восстановилась. А поскольку Мидраут снова ищет власти, нам всем нужно быть готовыми к тому, что он попытается закончить то дело, которое начал много лет назад.

Шепот вспыхивает снова; встревоженные сквайры теперь гадают, на что они подписались, черт побери, решив стать танами. Я обхожу сад по периметру, мое сердце колотится, переполненное этим новым знанием. А потом я вижу то, что искала. Яркая красная лента с надписью знакомым почерком на одной стороне – почерком мамы.

«Эллен, милая, – написано там, – вернись ко мне».

20

Март 2005 года

Горе погрузилось в глубокий колодец внутри Уны. Иногда ей казалось, что она может сойти с ума, если не проколет себе лодыжку и не выпустит его наружу. Это была ее вина. Если бы она не стала расследовать дела Мидраута, ничего бы не произошло. Может, он старался ради пользы сновидцев. В конце концов, кто она такая, чтобы судить о моральной стороне тайных экспериментов в Аннуне?

Когда погибли Эллен и Клемент, лорд Ричард перенаправил ее к паломидам. И теперь она была здесь, следуя за Джеффри Грином через Камден, пытаясь затоптать свой ужас. Палатки и бары предлагали множество укрытий, где мог спрятаться Мидраут. Но как он это сделал? Он не может быть настолько силен, чтобы убить ее друзей, уже не может.

За гамом сновидцев Уна почти не слышала негромких голосов рыцарей рядом. Она повернулась в седле – и вдруг точно осознала, что случилось с Эллен и Клементом. Так вот что творил Мидраут.

Существо, возвышавшееся над ней, было прекрасно – и не потому, что было золотым, а благодаря своей грации. И бесстрашной уверенности в том, что оно – самое могущественное существо в этом городе. На мгновение Уна даже порадовалась, что ее друзей не уничтожил какой-нибудь заурядный кошмар.

Тварь одним прыжком перескочила через Уну и упала на одного из ее спутников, одним ударом оторвав голову его лошади.

– Нужно немедленное подкрепление! – крикнула Уна в свой шлем, пока Джеффри как мог перестраивал полк. – Он раздобыл трейтре! Это трейтре!

Она не слышала ответа харкера.

– Уна, назад в Тинтагель! – кричал Джеффри, безрезультатно стреляя, пока тварь вытанцовывала вокруг него.

Роз Эванс, помощница Джеффри, храбрая и безоглядно преданная, бросилась к твари, хотя и должна была знать, что схватка не имеет смысла. Трейтре отшвырнул ее в сторону, а потом откинул назад голову в пародии на смех, перед тем как прыгнуть на Джеффри.

– Уна, я приказываю: назад, в Тинтагель! Скажи им, скажи им…

Монстр вырвал у Джеффри ружье вместе с рукой. Рука упала рядом с Уной. Та уставилась на пальцы, все еще нажимавшие на спусковой крючок.

– Это… приказ… – пробормотал Джеффри.

Монстр играл с ним. Он с любопытством вонзал в Джеффри когти, один за другим. Именно в этот момент Уна поняла, что в трейтре осталось еще нечто человеческое. Только человек мог быть настолько жестоким.

Она соскочила со спины Этон и заставила кобылу убежать. А сама прижалась к земле, воображая, что становится все меньше и меньше, так что к тому времени, когда она поравнялась с трейтре, она стала размером с кошку. Ей ни за что бы не убежать, если бы она помчалась сразу, но теперь, возможно, ей удастся ранить монстра, и, если он захромает, у нее появится шанс добраться до замка.

Она уже была так близко, буквально могла дотянуться до коленного сустава его задней ноги. Не обращая внимания на предсмертный хрип Джеффри, Уна занесла нож, высматривая самую уязвимую точку. И когда нашла ее, стала быстро бить в нее.

У монстра не было рта, так что он не мог кричать, но он заметался, сдирая шкуру о дорогу. Уна мгновенно вернулась к своим нормальным размерам и подбежала к Джеффри. Он еще дышал. Уна подняла его и подозвала его лошадь, топтавшуюся поблизости. Посадив Джеффри в седло, Уна обвязала поводья вокруг его талии и отправила лошадь по дороге к Тинтагелю.

Теперь и ей нужно было бежать.

Но…

Трейтре.

Если она сумеет убить вот этого, то наверняка Мидраут снова потерпит поражение? И это могло бы стать платой за ее страдания. Местью за Эллен, и Клемента, и остальных.

Монстр корчился от боли в ране.

– Ты убил моих лучших друзей, – сказала ему Уна.

Трейтре затих.

– Вряд ли ты счастлив такой, как ты есть, – продолжила Уна.

И показала свой нож.

Трейтре не шевельнулся. И если бы Уна могла прочесть выражение каких-то чувств на его гладкой голове, она бы подумала, что это тоска. Она осмелилась подойти на шаг ближе.

Глупая Уна.

Тварь подпрыгнула и полоснула когтем по руке у самого плечевого сустава Уны. Закричав от шока и боли, Уна упала, хватаясь за ослабевшую руку, пытаясь удержать ее. Она видела собственные мышцы и кость. И единственным, что не давало ей потерять сознание, было острое понимание того, что она обязана выжить.

Трейтре чуть придвинулся к ней, лишь слегка прихрамывая на пострадавшую ногу. Он ее обманул. Над Джеффри он издевался просто ради забавы. Так насколько же хуже он обойдется с тем, кто причинил ему боль?

Ударившись спиной о стену, Уна закрыла глаза. Этот путь со временем должен пройти каждый. Она просто ступила на него раньше большинства. Уне хотелось успеть попрощаться с Ангусом. А больше всего ей хотелось привести в мир своих малышей. Она отказывалась рыдать, абсолютно отказывалась, но слезы все равно текли.

– Пожалуйста, – сказала она, открывая глаза и кладя ладонь на свой живот, – просто прошу, не убивай меня здесь. Убей в другой раз, когда захочешь. И делай это как захочешь медленно. Просто не надо здесь, пожалуйста…

Тварь застыла. Она не смотрела на живот Уны, но Уна знала, что тварь понимает. Ее беременность в Аннуне была не так заметна, как в Итхре, но есть нечто общее у всех беременных женщин, это видно по тому, как они себя ведут. Тварь наклонила голову.

– Спасибо, – сказала Уна.

Может, это шанс для близнецов. Может, их смогут спасти в Итхре. Уна отогнала мысль о том, что это не сработает. Такое отчаяние не вынести. Она снова закрыла глаза.

Какое-то мгновение она ощущала присутствие монстра, его дыхание совсем рядом со своим лицом. А потом ее щеки коснулся прохладный воздух. Уна открыла глаза. Трейтре исчез.

21

Наша тренировка пошла ускоренно после обнаружения календа в театре «Глобус». Рееви и венеуры без устали укрепляли Тинтагель. Морриганы стояли на страже в надежде, что смогут завершить то, что началось пятнадцать лет назад.

В Итхре Мидраут, казалось, был везде, куда ни посмотри. Может, это уже давно началось, но я по-настоящему замечаю это только теперь. Логотип его партии – буква «V» в круге – украшает фонарные столбы, вырезан изнутри на дверях туалетов, его таскают на своих сумках подростки и взрослые. Невозможно включить телевизор без того, чтобы его лицо не появилось в новостях, он явно всегда готов высказать свое мнение по абсолютно любому вопросу. Может, у меня началась паранойя, но я уверена, что каждый раз, когда его имя упоминается в Итхре, люди бросают в мою сторону злобные взгляды.

Подтверждение того, что именно он стоял за всеми теми смертями, – вот что мне было нужно. Это избавляет меня от неуверенности и помогает сосредоточиться на тренировках и на знании о том, как справиться с трейтре.

– Хотите честно? – говорит нам мисс Ди после того, как объясняет сложные ходы контратаки. – Если наткнетесь на одно из этих чудищ, бегите со всех ног или прикиньтесь мертвыми. Это единственная причина того, что я до сих пор здесь.

Однако, несмотря на ощущение неизбежного, трудно не увлечься весельем Рождества. И как будто недостаточно гирлянд из плюща и омелы и сугробов – по улице становится невозможно проехать еще и из-за густого аромата корицы. Когда мы практикуемся в полете, нас теперь сопровождают не только ангелы, но и северные олени.

Всего через несколько месяцев наступит Остара – день, когда мы станем полноправными рыцарями. Мы уже умеем гораздо больше – например, объединяем полет и паркур, так что можем нестись в воздухе, отталкиваясь от стен зданий, как балетные воины. Мы больше времени уделяем тренировкам с оружием. Феба научилась впечатляюще перепрыгивать со своей лошади на своего льва, используя их для отвлечения и смущения кошмаров. Командиры всех пяти полков приходят теперь на все занятия. Райф занимает место отсутствующего Самсона во главе бедеверов, он сидит рядом с Наташей и Эмори, Арнольдом из дагонетов и Флорой из паломидов. Они со стороны наблюдают за нами, делая какие-то заметки и совещаясь.

– Они определяют, кто для какого полка подходит, – сообщает нам одна из рыцарей бедеверов, Амина. – Наташа, наверное, не возьмет тебя, Рамеш, потому что она уже выбрала двух всадников с копьями в Гэвейн. Нет смысла иметь больше.

Тренировки начинают приобретать дух состязания, и разные группы и друзья действуют вместе, доказывая, что их следует взять в один полк. Рамеш и Олли разработали свой трюк: они научились обмениваться оружием на полном скаку. Я по большей части держусь сама по себе, несмотря на попытки Фебы убедить меня пользоваться львом Дональдом как спортивным матом для приземления.

Люди из других лоре тоже теперь приходят посмотреть на наши тренировки.

– Один из аптекарей явно принимает ставки на то, кто в какой полк попадет, – весело говорит Рамеш.

Я не могу сдержать дрожь волнения, пробирающую меня. Так удивительно быть частью подобных событий. Но это немного меняется, когда Рейчел позже говорит Фебе и мне, что мной пока что заинтересовалась лишь она.

– Никто просто не знает, куда тебя включить, Ферн. – Она пожимает плечами. – Но я делаю ставку на тебя. И возьму вас вместе с Олли в Гэвейн.

Я не утруждаю себя объяснениями, что мы с Олли так же способны действовать вместе, как лорд Элленби плясать чечетку. Наши с Олли дорожки не пересекались в Итхре с той ночи, когда мы наткнулись на дело рук Мидраута в театре «Глобус». Но как-то днем, вернувшись из школы, я нахожу на столе в своей спальне записку:

Принеси вечером в мою комнату мамины сообщения, и я включу магнитофонную запись. О.

Он снова вломился в мою комнату! Надо выяснить, смогу ли я сменить замок так, чтобы папа не заметил. Но я совсем забыла о той маминой пленке. И потому выполняю указание и стучусь в комнату Олли, держа в руке свою рыцарскую книгу.

– Вот.

Я открываю свою тетрадь на первой странице, где находятся мамины сообщения, и показываю брату.

– Если сумеешь расшифровать, буду рада.

Олли всматривается в написанную ерунду. Первое «стихотворение» кажется еще более странным теперь, когда я смотрю на него невыспавшимися глазами.

Потеря найдется легко, утратаВсегдабезвозвратна, да, да, найдется легко.Пропажа заменится всегда легко. Утрата, да, всегдатяжела.Пропажа, печаль, да, грусть,да, вернется легко обратно. Найдется, да, печаль одна,                                                      печаль тяжела.

– Что за черт? – говорит Олли.

– А я знаю, да? Где запись Мидраута?

Олли нажимает кнопку «проиграть» на своем телефоне, потом отдает телефон мне, а сам сосредоточенно всматривается в сообщение мамы. Я слышу, как запись потрескивает, оживая. Женский голос шепчет: «Проверка, проверка, раз, два, три…» По моим спине и плечам бегут мурашки.

– Это мама?

– Жутковато, правда? – отвечает Олли, хмурясь на рыцарскую книгу.

Это более чем жутковато. Это безумие. Я думала о своей матери постоянно с того дня, как поняла, что ей бы следовало быть в моей жизни. И вот теперь, пятнадцать лет спустя, я впервые слышу ее голос с тех пор, как была еще слишком мала, чтобы его запомнить.

– Запись от двадцать восьмого декабря две тысячи четвертого года, – шепчет мама.

Ее голос ниже, чем я себе представляла; он успокаивает. Слышен также какой-то скрежет, шорох.

– Что она делает? – спрашиваю я.