– Но это же, наверное, хорошо? Там ей помогли?

Хедвиг сжала мою руку. Чтобы продолжить рассказ, мне пришлось набрать в лёгкие побольше воздуха.

– Нет, в больнице ей стало только хуже, – выдавил из себя я. – У неё началось воспаление лёгких. А она уже была так слаба.

– А что потом? – прошептала Хедвиг.

– А потом она… Этого не должно было случиться. И в больнице говорили, что такого не бывает, и мама с папой. Но это случилось. Юни, моя сестрёнка, умерла.

Я почувствовал, как по щекам текут слёзы, и отвернулся, чтобы Хедвиг не увидела. А она отпустила мою руку и обняла меня.

– Ох, Юлиан! – только и сказала она.

Хедвиг прижалась щекой к моей щеке, и я почувствовал, как её слёзы смешались с моими.

Мы долго сидели молча. Потом Хедвиг расцепила объятия, сняла варежку и вытерла щёки, сначала себе, а потом мне. Рука её была тёплой.

– Слёзы – тоже вода, – сказала она. – А вода может превратиться в снег.

Не знаю, хотела ли она этим меня утешить, но это были добрые и красивые слова.

– И как вы теперь? – спросила Хедвиг.

– Теперь?

– Дома, я имею в виду.

– Дома стало совсем тихо. Не похоже, что мама с папой собираются праздновать Рождество. Думаю, они забыли, как это делается.

– Но так же нельзя! – воскликнула Хедвиг. – Рождество надо праздновать обязательно!

– Я не знаю.

– Ты же говорил, что Юни была такой весёлой.

– Да. До того как стала грустной. Веселее человека я не встречал. Но об этом, похоже, они тоже забыли.

Хедвиг снова взяла меня за руку и сжала её.

– Хорошо, что у них есть ты, Юлиан!

– Что ты имеешь в виду?

– Ты можешь помочь им вспомнить весёлую Юни.












Глава 15


Я бежал домой со всех ног. Хедвиг права. Мама с папой забыли, какой была Юни. Её счастливый смех, весёлые шутки, её звонкий голос, сколько забавных вещей она придумывала. Точно! Им нужно помочь вспомнить всё хорошее и смешное, а не только печальное.

Мама с папой поставили на комод только одну старую школьную фотографию Юни, на которой она выглядела смущённой и серьёзной. А её фотографий у нас хранится целая куча.

Я пришёл домой раньше родителей и сразу взялся за поиски. Я выдвигал ящики комода, открывал двери старых шкафов, шарил на дне сундука в гостиной. Альбомы я нашёл в ящике маминого рабочего стола. Я достал их и стал листать. По всему телу разлилось радостное тепло. Как весело мы жили в нашей семье впятером! Особенно мы, дети! Я вспомнил, как здорово было летом бегать под струями поливалок на лужайке перед домом, сидеть в машине каждый со своим мороженым, и как оно капало нам на колени. А зимой кататься с горки на лыжах, соревнуясь, кто спустится первым. А шалаш, который мы соорудили в лесу как-то весной! Лежишь на толстой подстилке из тёплых колючих иголок и смотришь на лучики солнца, проникающие сквозь ветки.











Юни всегда первой бежала сквозь струи поливалок. Это ей каждый раз удавалось уговорить родителей купить мороженое. Это она придумала строить шалаш и крепко связывала самые большие и тяжёлые ветки.

В конце концов я нашёл большую фотографию сестры: Юни стоит в жёлтом летнем платье и хохочет в камеру. Я так и слышал её смех. Жемчужный смех. С фотографии будто вот-вот посыплются большие белые жемчужины.

Я осторожно вынул фото из альбома, пошёл на кухню и повесил фото на дверь холодильника. И тут я услышал, как отпирают входную дверь. Пришли мама с Августой.

Я слышал, как они возятся в прихожей. Августа хныкала. Она устала и не хотела раздеваться. Прежде, когда Августа была Динамитом, она орала так, что мама обычно не выдерживала и раздевала её сама. Теперь же сестра только жалобно похныкала, потом сдалась, молча сняла с себя верхнюю одежду, прошла в гостиную к своим куклам и села тихо играть.

На кухню вошла мама. Она, как обычно, потрепала меня по волосам. Как обычно, сказала «Привет!». Как обычно, спросила, как прошёл день.

Вдруг она резко остановилась перед холодильником. Подняла руку и показала на фотографию Юни.

– Это откуда? – спросила она, не глядя на меня.

– Из альбома.

– И зачем ты её сюда повесил?

Тут на кухню вошла Августа и сразу же увидела фотографию.

– Юни!

Августа широко улыбнулась, ведь на фото Юни выглядела такой счастливой, что не улыбнуться было невозможно.













Мама не обратила на это никакого внимания. Она повернулась ко мне и сказала тихо и очень серьёзно:

– Я не хочу, чтобы ты вынимал что-либо из альбомов, Юлиан.

– Но это не что-либо, это Юни!

Мама обернулась к Августе.

– Иди поиграй в гостиной. Нам с Юлианом надо поговорить.

– Но…

– Сейчас же, немедленно, – приказала мама.

Августа кинулась прочь к своим куклам и снова затихла в гостиной.

– Присядем? – сказала мама, сняла с двери холодильника фотографию и махнула рукой в сторону обеденного стола.

Интонация была вопросительной, но я понял: это не вопрос и у меня нет выбора.

– Милый Юлиан, – начала мама. – Я понимаю, тебе очень хотелось бы, чтобы всё было как раньше.

– Да, – ответил я.

– Но так уже не будет.

– Я знаю.

– И Юни не вернётся, даже если мы везде развесим её фотографии.

– Я понимаю. Но я ведь не потому повесил, что…

– Если по всему дому будет висеть её лицо, нам не станет легче. Равно как и от того, что мы будем всё время ходить к ней на могилу.

– Да при чём тут по всему дому?! – возмутился я. – Не по всему дому, а только на холодильнике. А на могилу к ней мы вообще не ходим, между прочим.

– Нужно просто ждать, – сказала мама. – И тогда со временем всё, наверное, образуется… Во всяком случае, так говорят.

Последнюю фразу она произнесла как бы для себя, не глядя на меня.

– Хорошо. Но почему мы не можем повесить сюда одну-единственную фотографию?

– Нам нужно время, – сказала мама.

– Но это же просто фотография…

– Нужно запастись терпением, Юлиан.

Мама встала, наклонилась и приобняла меня. Но до чего же странным было это объятие! Не так обычно обнимают мамы. Это была какая-то бледная копия маминого объятия.

Фотография лежала на столе, с неё нам улыбалась Юни, но мама взяла её и унесла обратно в гостиную. Через щёлку двери я видел, как она вставляет фотографию на место в альбом, кладёт альбом в стол и задвигает ящик.

А я так и остался сидеть на кухне. Говорить сил не было. Я почувствовал, как к глазам опять подступают эти дурацкие слёзы. Весь остаток дня я чувствовал, как они тёмной тучей собираются в груди. Я не мог говорить ни за обедом, ни потом. Проглотить еду тоже стоило неимоверных усилий. Но этого, похоже, никто не заметил. Все сидели молча, уткнувшись в свои тарелки.

В конце концов я пошёл к себе в комнату, остановился посередине и попытался проглотить комок в горле. Я всё глотал, глотал, глотал. Мне так хотелось, чтобы он исчез.

Но комок не исчезал. Как сказала мама, для этого нужно время.

«Глупая Хедвиг, – подумал я. – Всегда радостная, счастливая. Думает, всё так легко и просто. Ей-то, может, и просто. Живёт в большом уютном доме, где все до одной комнаты уже украшены к Рождеству и все наверняка только и делают, что веселятся да смеются. Но Хедвиг ошибается. Она не понимает, что творится у нас дома. Ничегошеньки не понимает».

Чем больше я об этом думал, тем больше сердился. И комок в горле от этого меньше не становился. Ведь до Рождества осталось всего-навсего три дня. И дома у нас ничегошеньки не образуется. И Рождества у нас не будет вообще.












Глава 16


Я сердился и на следующий день в школе, а ведь он был последним перед рождественскими каникулами. Предполагалось, что мы будем угощаться всякими вкусностями и радоваться наступающим праздникам. Так вот, я не радовался.

Домой я тоже уходил сердитым. Не помогло даже то, что у калитки я увидел Юна, который явно меня поджидал.

– Привет, – сказал я.

– Привет, – ответил Юн и добавил: – Вот и каникулы.

– Да, – кивнул я.

Мы прошли несколько метров. Юн посмотрел на меня.

– Вон сколько снега навалило, – проговорил он.

– Ага, – ответил я.

– Никогда не видел столько снега.

– Я тоже.

Больше он ничего не говорил. Я тоже молчал. Как обычно в последнее время. Я ускорил шаг, поскорей бы дойти до дома. Впрочем, нет… дома тоже ничего хорошего не ожидало.

– Кстати, говорить о погоде совсем не круто, я считаю, – сказал я.

– Чего?

– Всё время о погоде говорят только взрослые, – пояснил я.

– Да, пожалуй, – согласился Юн.

– Не выношу этого.

– Ладно. Давай говорить о чём-нибудь другом.

– Ага.

Но мы больше не произнесли ни слова. Ну и пусть. Всё равно говорить с Юном – скукотища. Да, собственно, и со всеми остальными тоже.

Я пошёл ещё быстрее, и Юн за мной еле поспевал. Украдкой я поглядывал на него. Ноги у него были тонкие, как спички, вставленные в огромные зимние ботинки. У него, видимо, только ступни росли. Нижнюю часть его лица скрывал шарф, а верхнюю – шапка, снаружи торчал только нос. Но когда хорошо знаешь человека, тебе не нужно видеть всё его лицо, чтобы понять, каково ему. И я видел, каково Юну. Грустно. По-настоящему грустно.

Ну и плевать.

Мы подошли к перекрёстку, где обычно прощались и шли по домам. Мне даже неохота было говорить ему «Пока!». Сил больше не было на всю эту пустую болтовню.

– Погоди! – сказал Юн.

Я обернулся.

– Что?

Он снял рюкзак, открыл его и что-то вытащил. Подарок!

– Это тебе. – Он протянул его мне.

Я взял.

– Спасибо… – пробормотал я.

















Подарка для него у меня не было. Мы всегда дарили друг другу подарки на Рождество, но в этом году я совершенно забыл про них. Надо было найти слова, найти оправдание. Но с чего это я, собственно, должен оправдываться? Мы с ним ни о чём таком не договаривались. И не моя вина, что он приготовил мне подарок.

– Счастливого Рождества! – сказал Юн.

Я почувствовал, что краснею.

– Нет в нём ничего счастливого, – ответил я.

– Чего?

– Не будет никакого счастливого Рождества, – огрызнулся я, запихивая подарок в рюкзак.

– Вот как?

– Мне пора домой.

– Хм… Ясно… Ну давай.

Юн развернулся и пошёл прочь на своих тонких ножках-спичках в огромных ботинках. Рюкзак скрывал его почти целиком. Головы, во всяком случае, видно не было. Наверное, он втянул её в плечи.

В горле у меня запершило.

Я развернулся и пошёл своей дорогой. Дурак этот Юн. Только и умеет, что говорить о погоде. Идиот. Ничего не понимает. Я прибавил скорости, шёл быстро, как только мог. Надеялся, это поможет мне не думать о случившемся. Но это не помогало. В горле так першило, что мне казалось, я задыхаюсь. Я был ужасно зол. На Юна, на маму с папой… и даже на Юни, которой вздумалось так внезапно умереть.

Ну вот с чего она взяла и умерла? Зачем ты взяла и умерла, Юни?

Я завернул за угол и со всего размаху налетел на кого-то.

– Ой!

– Привет!

Это была Хедвиг. Мы столкнулись лбами. Она схватилась за голову, видимо, ей было больно. Но потом она улыбнулась. Вечно она улыбается своей дурацкой улыбкой!

– Это ты? – выпалил я.

– Юлиан! Я искала тебя. И нашла.

– Да уж! – сказал я и потёр лоб. Действительно, больно.

– Со вчерашнего дня я всё время думаю о тебе. Как всё прошло дома? Что родители? Тебе удалось поговорить с ними о Юни? Я думала о вас, о ней. Как бы я хотела познакомиться с ней, если бы она не… По твоим рассказам она такая весёлая, добрая. Как здорово было бы иметь такую старшую сестру! Как тебе повезло! И как ужасно грустно, что её больше нет!

– Слишком много вопросов, – сказал я.

Хедвиг удивлённо посмотрела на меня.

– Ты только спрашиваешь и спрашиваешь всё время. Ответы тебе слушать недосуг.

Она остановилась.

– Так и мой брат всё время говорил, – проговорила она тихо.

– Говорил? А он наблюдательный, твой брат!

– Прости. Но мне правда всё интересно. Во мне сидит столько вопросов, что я не успеваю слушать ответы. Понимаешь? Вопросы копятся, копятся и рвутся наружу. Я просто не могу их удержать. У тебя разве так не бывает, Юлиан? Их так много, что я…

– Ну вот опять!

– Ой! Прости, прости!

– Ты хочешь знать обо мне всё, а сама о себе ничего не рассказываешь.

– Я пытаюсь. Правда! Но это не так просто.













Хедвиг смотрела на меня широко открытыми честными глазами, а из меня градом сыпались вопросы.

– Непросто? Ну, это, наверное, не так уж и трудно! Мы можем начать с одного вопроса, потом перейти ко второму, потом к третьему и так далее. Мне, например, давно интересно, кем тебе приходится Хенрик. Почему он приходит к вилле «Веточка»? И почему я до сих пор не встречал никого из твоей семьи? И что такое с этим креслом-качалкой? И почему у тебя такой странный дом?

Я остановился, чтобы перевести дыхание, и вдруг подумал: как странно она сказала о брате.

– А что ты имела в виду, когда сказала, что твой брат всё время «говорил», что ты только спрашиваешь, а ответов никогда не слушаешь?

– Ты о чём?

– Ты сказала «говорил». «Всё время говорил». Почему ты так сказала? Почему не «говорит»? Ведь ты и сейчас так себя ведёшь. Почему ты так сказала? Он умер? С ним что-то случилось?

Хедвиг протянула ко мне руки, но я их не взял.

– Юлиан! – тихо проговорила она.

– Ну, я слушаю. Я хочу получить от тебя ответ. Теперь твой черёд рассказывать.

– Но я не могу!

Хедвиг опустила глаза. Наверное, она боялась даже взглянуть на меня.

– Тогда я больше не хочу с тобой дружить, – сказал я.

– Что?

– Я не хочу больше с тобой дружить. Мне не нужны друзья. Во всяком случае, такие, которые не хотят говорить правду.

– Нет, Юлиан!

– Да.

И я уже собрался уйти, но Хедвиг схватила меня за рукав.

– Ты не можешь уйти, – воскликнула она. – Ведь только ты меня и…

– Могу и хочу.

И я пошёл.

Широким сердитым шагом.

Один, два, три шага.

Четыре, пять, шесть.

Шаги стали не такими уж широкими.

Семь, восемь, девять.

И не такими уж сердитыми.

Десять, одиннадцать, двенадцать.

И тут я пожалел.

Она наверняка смотрит мне вслед. Бедная Хедвиг! И чего я так рассердился? Зачем так сурово обошёлся с ней? У неё точно есть целая куча причин не рассказывать мне обо всём. И дружим-то мы всего несколько дней.

Тринадцать… Четырнадцать… Пятнадцать… Она наверняка стоит и плачет.

Я обернулся.

Хедвиг там не было.

И снег уже почти запорошил её следы.












Глава 17








Я бродил по улицам, пока у меня не замёрзли ноги. И не только ноги. Изнутри меня тоже будто сковало холодом. Будто сердце сжимала чья-то ледяная рука. Чем дольше я бродил, тем хуже мне становилось. Потому что я поступил отвратительно. И с Юном, и с Хедвиг.

Поначалу в голове у меня было совсем пусто, но потом меня посетила здравая мысль. Я должен купить Юну подарок. Хороший рождественский подарок. На оставшиеся в копилке деньги.

Потом пришла ещё одна здравая мысль. Я должен попросить у Хедвиг прощения. Сейчас же. Немедленно. Даже если опоздаю домой к обеду.

Только я об этом подумал – ледяная рука отпустила моё сердце.

И я припустил к вилле «Веточка».

Я надеялся, что найду Хедвиг в саду и сразу извинюсь. Но когда я подбежал к дому, то увидел, что ни в одном окошке нет света. Дом стоял тёмный и унылый.

Дорожки в саду были не чищены, хотя с воскресенья насыпало очень много снега. Через сугробы я пробрался к входной двери.

Странно. Прошлый раз дорожки были расчищены…

И самое странное – наша снежная сестрёнка пропала. На месте, где она стояла, лежал чистый ровный снег и никаких следов. Может, Хедвиг сломала её, потому что рассердилась на меня?

Я стал громко колотить в дверь, но никто не открыл. Поэтому я спустился с крыльца и ещё раз посмотрел на дом. Может, Хедвиг сидит в темноте и наблюдает за мной? Может, она так рассердилась, что не хочет открывать?

– Хедвиг! – тихо позвал я.

Ничего не произошло.

– Хедвиг! – крикнул я погромче. – Прости меня!

Ни звука…

Что мне теперь делать?

В растерянности я стоял и смотрел на дом. Как я раньше не замечал? Белая краска на стенах облупилась. Окно на первом этаже разбито. Наверное, его разбили, пока меня не было. Занавеска на окне обвисла. Это в сиреневой столовой или в зелёной гостиной? И занавеска такая старая и обтрёпанная.

Сердце у меня гулко стукнуло. Что-то здесь не сходится. Что случилось с виллой «Веточка»? Может, я ошибся домом? Но я знал, что адрес правильный: Прибрежная улица, 2.

Не успел я и глазом моргнуть, как оказался у разбитого окна, засунул пальцы в щель и нащупал задвижку. Когда я открывал окно, руки у меня дрожали.

Я полез внутрь. Меня всего трясло.

Я спрыгнул на пол. Стук сердца отдавался в ушах. Как холодно! Изо рта у меня шёл пар. Когда глаза привыкли к полумраку и я смог как следует осмотреться, я вскрикнул.

Всё здесь было совершенно по-другому. Зелёные обои клочьями висели на стенах. Мягкий диван укрывал белый чехол. На полу виднелись клубы пыли.

Я зажмурился. Просто невероятно! Что стало с уютными комнатами? Я приходил сюда всего два дня назад. Что, ради всего святого, произошло?

Я медленно открыл глаза.

Да, так и есть. Повсюду толстый слой пыли. В углу я заметил мышиный помёт.

Я поспешил в коридор, а оттуда в библиотеку. На полках книг не оказалось, все полки стояли пустыми. В углу темнела груда мебели. Только кресло-качалка стояло на своём прежнем месте. Но оно было не белым, как раньше, а поцарапанным и серым от пыли. Таким я увидел его, когда мы с Хедвиг играли в прятки, и я подумал тогда на игру света.

Такого не может быть. Я, наверное, сплю и скоро проснусь. Совсем скоро.













Я вышел в коридор и открыл дверь на кухню. Красивая голубая кухня, где мы угощались какао, была почти пуста. На холодильнике – пятна ржавчины, под потолком – паутина.

Я услышал чьё-то прерывистое от страха дыхание и понял: это дышу я.

И тут же я услышал ещё один звук. Скрежет поворачивающегося в замке ключа.

Замок щёлкнул, и дверь со скрипом отворилась.

Кто-то зашёл внутрь.

Я увидел тень, мелькнувшую на полу в коридоре, и шмыгнул за дверь. Тень была большая, взрослого мужчины. В коридоре раздавались его тяжёлые шаги.



















Они приближались. Я затих. Нельзя шевелиться, даже дышать.

Тень проследовала мимо, и я облегчённо вздохнул. На кухню он не пошёл.

Я огляделся. Надо найти место, где спрятаться, ведь если он зайдёт на кухню, то сразу меня увидит.

Может, я помещусь в кухонном шкафу? Я прокрался на цыпочках к шкафу, тихонько открыл дверь и залез внутрь.

В шкафу пахло плесенью, и меня затошнило. Мне пришлось свернуться калачиком, но как я ни старался съёжиться, я всё равно был слишком велик. Я, всегда мечтавший подрасти хоть немного, был слишком велик, чтобы дверка шкафа закрылась. Сколько бы я ни прижимал к телу руки и ноги, как бы их ни подгибал, они были слишком длинными.

Я снова услышал шаги. Мужчина возвращался, и на этот раз он зашёл на кухню.

Изо всех сил я старался прижать дверь изнутри, но ни за что не мог уцепиться, ведь ручка была снаружи. Внутри створка была абсолютно гладкой, и я, конечно, её не удержал.

С еле слышным скрипом дверка медленно открылась. Рядом стоял мужчина.

Я зажмурился. Сейчас, сейчас он меня заметит…

– Юлиан?

Голос был знакомым, очень знакомым.