«Старая песня», – подумала Эстер.
– По этому поводу, – сказала она, – вы, как и я, знаете, что существуют ассоциации, которые вместе с доброжелателями проделывают огромную работу ради этой молодежи и вкладывают в нее средства. Но существуют и другие, которые суть не что иное, как инструмент экстремистов для сближения с молодежью, отделения ее от остальной части общества, вербовки и промывания мозгов. Как вы считаете, такие ассоциации надо санкционировать или распускать?
– Это верно, экстремисты замучили окраинные кварталы, – признал он. – Но это не совсем по нашей части. На эту тему мы ведем диалог с министерством… Мы требуем увеличить численность полицейских, а также и число средств законодательной власти.
– За два последних года оборот трафика наркотиков вырос в тридцать два раза… По этому поводу вы предусматриваете принимать какие-то меры?
– С настоящего времени полиция интенсифицирует борьбу с наркотрафиком. Сильное возбуждение в окраинных кварталах возникло еще и по этой причине. Им очень мешают вести свои дела. Сегодня необходимо обращать внимание на разный состав населения и не стричь всех под одну гребенку.
– Разумеется… А как вы считаете: если молодежи, не покидавшей эти кварталы десятилетиями, дать возможность включиться в общество и развиваться вместе с обществом с равными шансами, если не устраивать из этих кварталов гетто, если городские политики прекратят без толку выбрасывать на ветер миллионы, что-нибудь изменится?
Заместитель мэра бросил на нее осторожный взгляд: разговор ступил на скользкую почву. Сейчас, когда настало время судов, пробуксовка или занос на такой почве сделался навязчивой идеей большинства читателей.
– Я полагаю, что у вас уже набралось достаточно материала для статьи, – сказал он.
Выходя, Эстер столкнулась с очередной манифестацией: около сотни человек несли плакаты и вымпелы и выкрикивали в рупор лозунги. «Справедливости к Мусе!» – скандировала эта толпа. Несмотря на маску, она узнала одну из депутатов, что-то говорившую перед камерой регионального телевидения. В тот момент, когда Эстер с ней поравнялась, она заявляла в микрофон, который перед ней держали:
– Полиция в этой стране – настоящие варвары! Они здесь не для того, чтобы наводить порядок или устанавливать справедливость! Они здесь для того, чтобы поддерживать потерявшую доверие власть, которая хочет отвлечь внимание от своей губительной политики и перевести стрелки на эпидемию, пользуется эпидемией, чтобы принять кучу законов, уничтожающих свободу и ведущих нас к тоталитарному капкану! Что же до мэрии, то она воспользовалась всеобщим страхом, чтобы выиграть последние выборы!
Эстер несколько раз брала интервью у этой дамы и хорошо ее знала. Несмотря на молодость, она уже переняла все худшие замашки старых политических волков: разжигала пыл толпы из малейшей искорки, без зазрения совести играла на человеческих эмоциях, мгновенно завладевала ситуацией в малейших беспорядках. Или создавала их по надобности. Распространяла множество фейковых новостей на «Ютюбе» и на телеэкранах. Она прекрасно понимала, что в кварталах, где из двух человек к урне подойдет разве что один, выборы разыгрываются в небольшой части населения, в основном самой радикально настроенной.
Но журналистку сейчас занимало другое: если на парня действительно охотились полицейские, то этот город и вся страна рискуют взлететь на воздух.
33
Сразу после полудня Самира влетела к себе в кабинет.
– Я изучила распечатку звонков Мусы Сарра и Арианы Амбрелот, – сказала она. – Есть там одна неувязка.
Сервас поднял глаза от экрана компьютера, где читал рапорт жандармерии об аварии, и стал ждать продолжения.
– Я вернулась на несколько месяцев назад…
– И?
– Девушка и Муса виделись после того как его освободили прямо из допросной.
– Как это?
– Их звонки засечены в одном месте и в одно и то же время в двух километрах от дома Амбрелотов через несколько дней…
– Она сказала нам, что последний раз она его видела в суде, – задумчиво заметил Мартен.
– Вот именно.
– Почему же она соврала?
Он встал:
– Позвони-ка ее отцу. Скажи ему, что у нас есть несколько вопросов к его дочери, но много времени это не отнимет.
* * *
– Это действительно необходимо? – поинтересовался Кловис Амбрелот.
– Иначе мы бы сюда не приехали, – ответила Самира.
Учредитель группы патентной документации компании «C2H Авиасьон» покачал головой. Он явно был против, но смирился.
– Она наверху. Я спросил у нее, найдет ли она в себе силы говорить с вами. Она ответила, что найдет… пожалуйста, будьте с ней помягче. Она все еще очень слаба.
Та же фраза, что и в прошлый раз.
– Мы постараемся, господин Амбрелот, – сказала Самира.
Они поднялись по широкой винтовой мраморной лестнице, их шаги заглушал толстый ковер, который поддерживали медные рейки.
– Я здесь, – послышался тонкий голос, когда они ступили на площадку лестницы.
Дверь была полуоткрыта. Они шагнули через порог. Будуар был обит сиреневой тканью. Ариана Амбрелот в розовом домашнем халате сидела в кресле у окна. Тонкой рукой с длинными нервными пальцами она придерживала тяжелую серую гардину из велюра, любуясь осенним парком и прудом под окном. Она повернулась к ним.
Та же прозрачная бледность, те же забранные в узел волосы, те же огромные прозрачные глаза…
– Здравствуй, Ариана, – тихо сказала Самира. – У нас есть к тебе несколько вопросов… Можно я сяду?
Ариана Амбрелот кивнула. Самира пододвинула второе кресло и села напротив девушки, выдержав паузу и не сводя с нее глаз.
– Как ты себя чувствуешь?
– Сносно.
– Ты готова с нами поговорить? Чувствуешь себя в силах?
– Да…
– Хорошо.
– Ну что же! – горько произнесла она. – Если надо освободить дом, то я готова. Хоть прямо сейчас уеду! После смерти Анатолия я тут и так не смогла бы находиться. И даже из вещей и мебели ничего с собой не заберу.
Самира покачала головой и выдержала еще одну паузу.
– Ты нам сказала неправду, Ариана. Нам известно, что ты встречалась с Мусой вечером второго июня в двух километрах отсюда. Ничего страшного в этом нет. Но нам очень нужно знать, о чем вы говорили…
Сервас снова стоял в сторонке. Зрачки Арианы сузились. Она оглядела их одного за другим.
Фима уже успела обежать весь дом и убедиться, что ни бронзы, ни дорогого фарфора, ни прочего антикварного барахлишка, которое вытаскивали по просьбе Татьяны из городской квартиры ее племянница с мужем, в этом доме не наблюдается. Где же находятся ценные вещи семьи Анатолия Петровича, если изначально везти их планировалось в Комарово? Раз их тут нет, значит, на полпути до Комарова планы у Татьяны поменялись, и она дала племяннице отмашку везти вещи еще куда-то. Но куда?
– Кто вам сказал?
– Никто, – ответила Самира. – Мы об этом знаем, вот и все. У нас есть доказательство, что вы с Мусой виделись в тот день. Может быть, мы ошибаемся?
Можно было отметить, что загородный дом Анатолия был обставлен просто и лаконично, самой примитивной мебелью, купленной чуть ли не в «ИКЕА». Никаких дорогих безделушек тут не было и в помине. Внутри все было в стиле модного нынче минимализма. Никаких там тяжелых и богатых картинных рам на стенах, завитушечек и резьбы на мебели и узорчатых рисунков на обивке. Все это находилось где-то в другой жизни. Даже посуды коснулось это поветрие. Тарелки были чисто белыми и опять же простыми до невозможности. Даже вазы для цветов были гладкими или стеклянными. Такую посуду при удаче и на распродаже можно было купить за сущие гроши в любом городском супермаркете. Впрочем, смотрелись они недурственно и в общий стиль этого дома попадали. А вот стоили все эти вещи совсем недорого, если и пропадут, так не жалко.
– Нет…
В конце концов, мелькающая в разных углах дома девушка привлекла к себе внимание следователя.
– Но тогда почему ты сказала неправду?
Пауза.
– Понятая, вам что на месте-то не сидится? – строго обратился он к ней.
– Муса меня не трогал, – вдруг очень твердо сказала Ариана Амбрелот.
– Что?
Фима послушно вернулась к остальным.
Самира не стала оборачиваться, чтобы бросить взгляд на Мартена, но догадалась, что он, как и она сама, затаил дыхание.
– Муса… это не он меня изнасиловал.
– А куда же вы поедете потом? – спросила она у Татьяны. – Вернетесь вместе со мной в свою городскую квартиру?
Снова воцарилась тишина.
– Тогда кто?
– Туда я тоже больше ни ногой, – горько произнесла вдова. – Поеду к себе.
– К себе?
– Парни из его квартала… Я их не знаю.
– Но тогда почему же ты его обвинила?
– У меня до замужества с Анатолием имелась собственная квартирка. К счастью, я ее не продала и не сдала. Вот туда я и вернусь.
Они увидели, как на глазах у нее показались слезы и покатились по фарфоровым щекам.
– Ваши родственники забыли журналы и пуфики. Мы с тетей их приберегли. Вы их заберете?
– Это… очень сложно. Он тогда только что сказал мне, что бросает меня, что встретил другую. Я его за это возненавидела. Я тогда была в его квартале и собиралась идти домой, но эти парни меня окружили. Они принялись надо мной издеваться, спрашивали, что я здесь делаю… А потом… потом они меня силой посадили в эту машину и повезли… куда-то, а там к ним подошли еще несколько человек…
Она глубоко вдохнула и вытерла глаза обшлагом рукава.
– Деточка… Мне сейчас не до пуфиков.
– Они… они со мной это сделали в кузове машины, сзади… Один за другим… Их было много… Но Мусы среди них не было…
– А журналы?
Она всхлипнула:
– Когда меня допрашивала полиция, я была очень обижена на Мусу. Я его ненавидела. Я считала, что это все из-за него. Вот я и обвинила его, что он насиловал меня вместе со всеми…
– Что же, журналы я бы взяла, – оживилась Татьяна. – Как они у вас оказались?
«Господи», – подумал Сервас. Он почувствовал, как горечь поднимается к горлу. Так вот почему Муса ничего не сказал и не назвал ни одного человека. Когда все случилось, его там просто не было.
Он задумался. Эти люди гнали парня по лесу за преступление, которого он не совершал. Они похитили невиновного и устроили на него облаву, думая, что восстанавливают справедливость, свою справедливость…
Фима объяснила.
– И теперь Муса мертв, – заключил Мартен.
И Татьяна, ничуть не смутившись, произнесла:
Девушка разрыдалась, судорожно всхлипывая и икая, но чувствовалось, что ей становится легче. Они дали ей выплакаться. За окном всхлипам Арианы вторило стрекотание машины для стрижки травы.
– А что вы сказали друг другу в тот день, когда разговаривали? – повторила Самира, когда девушка успокоилась.
– Никому ничего нельзя доверить. Верно говорят, хочешь, чтобы было сделано хорошо, сделай сам. Где эти журналы?
– Я попросила у него прощения за то зло, что причинила. А он ответил, что это он должен просить у меня прощения, что ничего бы не произошло, если бы он не оставил меня одну в тот день, и что он себе этого никогда не простит.
Она тряхнула головой:
– Они у меня. Я их вам отдам. Но зачем вы попросили вывезти все эти вещи? И куда?
– Он был очень встревожен и говорил о каком-то человеке, который к нему приходил.
Сервас и Самира выпрямились. Узкие глаза Самиры, подведенные на манер «готов», сверкнули.
– К себе, конечно.
– Что за человек?
– Но почему?
– Человек с синими глазами… Так он его назвал… Он приходил к Мусе несколько дней назад. Чтобы сказать, что его скоро убьют… Муса над ним посмеялся. Он сказал, что позовет приятелей и они устроят ему такой праздник… Но человека это не впечатлило. Он уставился на Мусу своими синими глазами. Муса мне сказал, что он никогда не видел такого взгляда. Он стал оскорблять этого человека и угрожать ему, а мне потом сознался, что ему было очень страшно. Что этот человек – дьявол… Он так и сказал.
Она быстро взглянула в окно, словно боялась, что этот человек стоит там внизу, в парке, и сейчас за ними наблюдает. Потом снова перевела взгляд на Самиру и Мартена.
Татьяна сделала вид, будто бы не слышит и вообще занята другими делами. Но ответ на свой вопрос Фима получила оттуда, откуда и не ждала. От брата Павлика. Мальчик к этому времени уже вернулся из школы и позвонил Фиме с новостями:
– Понимаете, я не решалась никому об этом рассказать. Он не хотел, чтобы над ним смеялись. Испугаться старика…
– Он так сказал? Это был пожилой человек?
– Тут у наших соседей новая движуха. Какие-то люди заезжают в их квартиру. С сумками, с узлами, со своей мебелью. Тетя пошла с ними поговорить, вернулся, оказывается, это наши новые соседи.
– Да.
– А что еще он тебе говорил?
– В смысле? Квартиру сдали?
– Это все… Ах нет… Он говорил, что решил окончательно бросить трафик, стать серьезнее и лучше заниматься в лицее, что хочет выбраться из этой ситуации, заняться добрыми делами и что его брат Шариф познакомил его с людьми, которые готовы наставить его на путь истинный… И что все это, может быть… наказание Божье…
– Бери круче. Продали!
Сервас вспомнил, что в комнате Мусы он видел Коран. И слова Моны Дьялло, учительницы: «Все чаще вел женоненавистнические разговоры и рассуждал о расовой принадлежности».
– Ты отдаешь себе отчет, что дала ложные показания? Это серьезно, за это тебя могут осудить, – тихо сказала Самира.
– Ничего не понимаю, – растерялась Фима. – Кто продал?
– Я знаю.
– Но пока мы тебя оставим в покое…
– Ну, кто мог продать. Дядя Толя и продал. Квартира-то ему принадлежала.
Девушка вздохнула:
– Спасибо. Мне стало легче, когда я с вами поговорила. И сказала правду. Муса был невиновен. Нужно, чтобы вы всем об этом сказали…
– А когда продали?
– «Человек с синими глазами», – повторила Самира, когда они вышли на крыльцо.
Спускаясь по ступенькам, Сервас вглядывался в позолоченный осенью парк, где посверкивали в сумраке листья тополей. Совсем как Ариана: а вдруг этот человек здесь и наблюдает за ними? «Бесформенный контур», как у Т. С. Элиота
[47]. Он тоже такого видел. Дурное предчувствие затаилось где-то под ложечкой и мучило его как язва.
– Говорят, договор подписали вчера после полудня.
– Именно он за всем этим и стоит, – прокомментировал он, и лицо его зарделось на закатном солнце. – Его и будем искать.
Фима была поражена и тут же побежала докладывать следователю.
Тот тоже ахнул:
34
Самира и Мартен наблюдали за домом Лемаршана из одной машины, Кац и Эсперандье из другой. Хозяин дома вернулся из комиссариата полчаса назад. Уже дважды занавески на окнах кухни шевелились и приоткрывались: он их заметил.
– Еще и квартиру продали!
Оставалось только ждать. Теперь надо было запастись терпением. Кто не выдержит раньше? Четверо против одного. И у Серваса на этот счет была одна идея. Истерическое поведение полицейского на дороге вселило в него надежду. Этот тип был сангвиник, холерик, обладал взрывным характером и, рано или поздно, должен был наделать ошибок.
* * *
И повернувшись к Татьяне, спросил:
Лемаршан выругался и посмотрел на часы: 10 часов вечера. Он снова выглянул в окно. Они уже пять часов дежурили у него под окнами. Если им охота провести ночь, скрючившись в машинах, то и на здоровье. А он будет спать в уютной постели, пока эти идиоты зарабатывают себе на утро боли во всем теле. Ничего не скажешь: лучше уж быть на своем месте, чем на их…
– А что же вдова скажет? Вы были в курсе этой сделки вашего мужа?
И все-таки почему они от него не отстают? Почему всякий раз, как он смотрит в окно, у него под ложечкой разгорается бешенство? Потому что это унизительно. Потому что их видят все соседи. Потому что это оскорбительно – следить за ним в открытую, будто он какой-нибудь вонючий наркоторговец. Ну ладно, он время от времени позволяет себе косячок, но низводить его на уровень этих подонков…
Мерзавец Сервас…
Татьяна попыталась потерять сознание, но ее очень быстро привели в чувство и потребовали ответа.
Со своей моралью и дурацкими принципами, со своим индивидуализмом и корпоративным духом, Сервас был свободным электроном, элементом, неподвластным контролю, фанатиком безупречности, это все знали. Несколько раз он чуть не вылетел из полиции, но каждый раз его задницу кто-то спасал. Надо, чтобы настоящие сыщики дали понять этому идиоту, что он далеко не на все имеет право, надо, чтобы кто-нибудь преподал ему хороший урок.
– Ах, оставьте меня в покое. Я ничего не знала!
Лемаршан достал из ящичка свой телефон-невидимку и набрал номер.
– А ценные вещи из квартиры зачем вывезли?
– В чем дело? – спросил голос на другом конце провода таким тоном, что сразу стало понятно: звонок пришелся не ко времени.
– Меня муж попросил! Я тогда еще удивилась, зачем это надо и почему ко мне, а не сюда, в Комарово, но он сказал, что потом все объяснит. Очень меня просил, и я специально позавчера съездила в город, упаковала там все вещи, которые он настаивал, что нужно забрать. И вчера утром попросила племянницу, чтобы она пакеты и сумки перевезла бы ко мне домой.
– И вас даже не остановил тот факт, что ваш муж умер?
– Они сидят в машинах у меня под окнами. Они не оставляют меня в покое! Это невыносимо… Надо что-то предпринимать. Я не хочу, чтобы мои соседи всю ночь любовались на их машины.
В трубке помолчали.
– Когда это происходило, муж был еще жив. Да, он уже плохо себя чувствовал, но мы не думали, что все настолько плохо. Пару дней назад муж тоже испытывал желудочное недомогание, у него и рвота была, и кишечник расстроился, но тогда все как-то прошло, своими средствами из домашней аптечки обошлись. А в этот раз… Мужу становилось все хуже, я вызвала «Скорую», и они его забрали.
– Для начала успокойся, – сказал голос. – Не делай ничего, что позволило бы им думать, что их стратегия удалась. Они быстро устанут. А на соседей наплюй. Надо научиться контролировать свои эмоции, Серж.
– А как вы сами думаете, каким образом яд мог попасть к нему в пищу?
Голос звучал спокойно, но властно. Хозяин этого голоса был одним из редких людей, кто внушал Лемаршану абсолютное и безусловное уважение, хотя ему порой и хотелось послать его куда подальше.
– Нынче ночью мы перейдем к действию, – говорил голос. – То, что позволила себе эта полицейская дамочка, не должно остаться безнаказанным. Время ягнят истекло. Наступило время войны. Политики спасовали и отказались от власти. Теперь мы должны ответить, мы должны все взять в свои руки.
– Что за вопрос? – пожала плечами Татьяна. – У мужа диагностировали отравление токсинами бледной поганки. А мы вчера как раз утречком съездили за грибами. Много не брали, муж себя чувствовал все еще неважно, да и наелись мы уже за сезон, но ради удовольствия все-таки сходили.
Лемаршан спросил себя, что тот имел в виду, сказав «нынче ночью мы перейдем к действию».
– Ты на все это время должен затаиться. Ты будешь ходить на работу как ни в чем не бывало. И никаких контактов вплоть до нового распоряжения. Нам вовсе не надо, чтобы они до нас добрались, понимаешь? А мы тем временем займемся этой девчонкой и Сервасом.
– И вы их потом приготовили?
– И что вы рассчитываете сделать?
– Подумаем. А пока ждешь, выйди на улицу, подыши. Позабавься с ними немного. Они собираются тебя дестабилизировать, а ты им покажи, что они напрасно тратят время. Отплати им той же монетой. В группе есть слабое звено, на нем и сыграй.
– Да, муж перебрал, почистил, порезал и отварил. А я потом приготовила для него жаркое.
«Да уж, – подумал он. – Надо действительно выйти подышать. Позабавимся немного»…
– Вот что тебе надо сделать… – сказал человек на другом конце провода.
– А сами вы его ели?
* * *
– Нет.
– Он выходит, – сказала Самира.
Сервас открыл глаза и встряхнулся. Лемаршан спускался по ступенькам. Он вышел и уселся в свой фургон, не глядя на них, словно их не видел.
– Почему?
– Мартен – всей бригаде. Лемаршан покидает лагерь. Мы за ним.
– Понял тебя, – отозвался из другой машины Венсан.
– У меня поджелудочная не в порядке, грибы я вообще стараюсь употреблять по минимуму. И потом я уже говорила, мы грибами наелись. Весь последний месяц через день ездим на грибалку, грибов полно, ели их вволю, надоело. Сейчас я бы рыбки или мяска с удовольствием покушала. А грибы, пусть даже и белые, я уже видеть не могу.
Они гуськом двинулись с места. У них не было цели проехать незамеченными, наоборот, Лемаршан не должен был ни на миг забыть о том, что они есть. Они ехали вплотную за ним до самого выезда на окружную дорогу. Когда они оказались на уровне Бальма и Самира уже решила, что они повернут на Арьеж, они проехали съезд на шоссе А61, потом на А64, потом с восточной окружной повернули на южную, потом на западную… И тут они стали подозревать, что что-то затевается.
– Они хотят от нас отделаться, – сказала Самира.
– А ваш муж?
– Угу…
Меньше чем через час они завершили полный круг, объехав город вместе с пригородами, и приступили ко второму кругу, когда из своей машины позвонил Венсан.
– Он был страстный грибник. Ему все нипочем. В любых видах их ел так, что за ушами трещало. И суп я ему варила, и жарила, и томила в сливках, и в начинку для пирогов, и в салатах, и соленые, и маринованные, и какие угодно. Да вы сами посмотрите, у нас вся кладовка банками с маринадами забита, а полки в холодильнике соленьями. Места свободного уже нет!
– Он над нами издевается! Что он делает?
– Значит, ваш муж хорошо разбирался в грибах? И взять заведомо ядовитый гриб никак не мог?
– Едем за ним. Он устанет ехать впереди.
Ночь стала еще темнее.
– Тут, как говорится, и на старуху бывает проруха. Обознался, отвлекся, глаз замылился. К тому же мы ездили с нашими друзьями, а они грибники аховые. Ведра у нас всех были одинаковые, могли их ведра запросто перепутать и к себе взять. А когда муж грибы перебирал, он куда-то торопился сильно. Все время на часы поглядывал, наверное, поэтому ядовитую поганку и пропустил.
В этот час, да еще на самых окраинах, движения на шоссе почти не было, да и окрестные селения смотрелись как-то необжито и неестественно: бетон, асфальт, слабое освещение, ощущение одиночества…
Вдруг Лемаршан прибавил скорость.
И как ни подбирался к ней следователь, с какой бы стороны ни заходил, Татьяна твердила одно и то же. Грибы собирал муж, он же их сортировал, а она лишь уже порезанные на мелкие кусочки грибы довела до ума и приготовила из них жаркое.
Полный газ. Они тоже поднажали. Спидометр словно взбесился. Сто двадцать… сто пятьдесят… сто семьдесят…
– Что он вытворяет, мать его? – крикнула Самира.
Тогда следователь пошел с козырей.
Сто восемьдесят…
– Да он спятил!
– Я навел справки о вашей личной жизни и выяснил интересную вещь, вы трижды были замужем и трижды вдовели.
Фургон несся на полной скорости, виляя то вправо, то влево, съезжая с одной дороги на другую. Он скользил, словно плоский камень по льду, обгоняя редкие автомобили то с одной стороны, то с другой, как болид в ночи.
– Что за игру он затеял, черт возьми?
– Трижды – и Анатолий.
Вдруг Лемаршан замедлил ход. Он съехал с окружной дороги на уровне Пон-Жюмо, проехал порт Амбушюр, потом вдоль Южного канала к бульвару Маркетт, все время сильно нарушая скоростной режим. Сквозь заднее стекло его машины они увидели, как он включил на щитке приборов вращающийся фонарь на крыше, и ночь вдруг озарилась синими сполохами, которые хлестали по листьям платанов, стоящих вдоль канала.
– Все равно многовато, вы не находите?
– Это он так играет у нас на нервах, – заметил Сервас.
– Все в порядке? – спросила Самира.
– Да, ну было такое, и что? А-а-а… вот вы к чему клоните! Нет, ни один из моих прежних мужей от яда бледной поганки не умирал!
– У меня все в порядке. А у тебя?
– Я бы охотно прищемила ему яйца дверцей, а так все в полном порядке.
– А отчего они скончались?
– Ладно, – спокойно сказал Мартен. – Мы в его игры играть не будем.
Фургон резко свернул налево на следующем перекрестке, переехал через канал возле рю Беарнé, потом направо, уже на другом берегу, по бульвару Амбушюр поехал вдоль канала к центру. Он что, едет в полицейское управление? Центральный комиссариат возвышался в нескольких сотнях метров дальше. Сервас разглядел силуэты проституток в мини-юбках, несмотря на холод, фланирующих по боковым аллеям.
– У Пети – была скверная привычка, он пил много и часто без закуски, повторяя, что закуска градус крадет. Это было в начале девяностых годов, спирт «Рояль» тогда продавался на каждом углу, частенько его подделывали, и отравление суррогатами алкоголя стало причиной смерти моего первого супруга. Ничего криминального в этой смерти нет. Разве что умирающего его еще и раздели, сняли с него теплую куртку и ботинки. Дело было где-то в парке, где муж поздно вечером выпивал со своими очередными знакомыми. Я в это время была на работе, куда мне и позвонили, чтобы сообщить о смерти мужа.
Вдруг, оказавшись уже почти перед центральным комиссариатом, Лемаршан свернул направо, прибавил к крутящемуся фонарю аварийный сигнал и остановился.
– Что он делает, чтоб его?
– Хорошо, допустим. А второй ваш супруг?
– Остановись!
Самира остановилась, следом за ней, как при цепной реакции, Венсан. Сквозь ветровое стекло они увидели, как продажный легавый перешагнул через живую изгородь между платанами, пересек беговую дорожку в сторону канала, расстегнул ширинку и принялся мочиться в черную воду.
– Он был водителем, очень хорошим. С тех пор я не встречала никого, кто лучше бы водил машину.
– Кто-нибудь хочет принять участие в соревновании? – насмешливо спросил по рации Эсперандье.
– И что же с ним случилось?
Но Мартену было не до шуток. Он чувствовал, как нарастает напряжение. Шестое чувство говорило ему, что неприятностей не миновать. Все сигналы тревоги у него внутри завыли хором. Они с Самирой сидели молча. Он широко открытыми глазами вглядывался в неподвижный темный силуэт, стоявший между деревьями спиной к ним. Старший капрал Лемаршан не двигался. Казалось, он чего-то ждал.
Потом он вернулся, на ходу застегивая ширинку и широко улыбаясь. Сервасу показалось, что в глазах у него блеснул огонек безумия, и он почувствовал, как внутри нарастает тревога. Лемаршан спокойно шел к автомобилям, но вместо того чтобы подойти к своему, прямиком направился к автомобилю Венсана и Рафаэля. Он постучал в пассажирское стекло, и Кац его опустил.
– Разбился. Авария. Очень жестокая. Шансов выжить у мужа не было, он погиб на месте. Меня с ним не было, он отправился в Псков, чтобы проведать свою маму, которая на лето всегда уезжала в деревню. Ясное дело, без спиртного не обошлось и в этот раз.
– Так это ты новенький? – спросил продажный легавый.
Лемаршан улыбался, но улыбка была опасная, что-то вроде щели или глубокого пореза поперек лица, на котором выделялись чернильно-черные, необычно блестящие зрачки.
– А вы, дайте угадаю, снова работали в тот момент?
Рафаэль спокойно выдержал его взгляд, не говоря ни слова.
– А ты знаешь, что твой командир гомик? – продолжал Лемаршан, прислонившись к дверце. – У него самая красивая в мире жена, а он предпочитает трахаться с парнями
[48]. Да уж… нынче в полиции может оказаться кто угодно.
– Не помню. Достаточно и того, что я находилась в другом городе, и водительских прав у меня в то время еще не было.
– А тебе это не нравится, а, Лемаршан? – саркастически вмешался Эсперандье. – Вот ведь насколько забавно заставить тебя изумиться. Держу пари, что ты плохо спишь по ночам… Это потому тебя бросила жена? Потому, что ты прокис?
– Я не с тобой разговариваю, ублюдок, – огрызнулся Лемаршан, – я разговариваю с блондинчиком…
– А третий муж? Тоже пил?
Он выпрямился, бросил взгляд поверх крыши автомобиля и заглянул внутрь, на Каца.
– А ты, беленький, тут вроде и ни при чем, а? Ты исправный маленький солдатик. Папенькин сынок. Проклятый легавый твой папаша. А уж послужной список у него был – закачаешься… Великий сыщик…
– Он не пил. Совсем. У него было слабое сердце. К сожалению, муж бросил пить не по своей воле, а по настоянию прежней супруги. Женившись на мне, он почувствовал в какой-то степени свободу, раскодировался. Нрав у него оказался буйный, во хмелю он был просто страшен. Я настояла, чтобы он повторил процедуру кодирования. И на какое-то время это помогло. Потом он кодировался еще несколько раз, и как я впоследствии узнала, до меня таких кодировок было не меньше пятнадцати. В общем, все эти эксперименты с химическим кодированием до добра не довели, сердце у него не выдержало постоянных нагрузок. Так мне объяснил врач.
На последних словах Эсперандье похолодел. До него дошло, во что втягивает их мерзавец.
– Не отвечай, – шепнул он соседу.
– И сколько же вам было лет?
– Жаль, что он покончил с собой, – продолжал Лемаршан, имея в виду историю, которую знало все полицейское управление. – Сколько тебе было лет, когда папаша решил пососать свой пистолет? Пятнадцать? Шестнадцать?
Несмотря на полумрак в салоне автомобиля, Венсан увидел, как побледнел Кац.
– Сорок пять… или уже сорок шесть.
– Заткнись, Лемаршан! – рявкнул он, наклонившись. – Клянусь, я подам на тебя рапорт…
По-прежнему прислонившись к дверце, тот даже взглядом его не удостоил. Он буквально пожирал глазами Рафаэля.
– И как скоро вы встретили своего последнего супруга?
– А что ты испытал, когда узнал, что твой отец проглотил железную пилюлю? Что он выбил себе мозги? Ты заплакал? Закричал? Захотел убить кого-нибудь? Ты из-за этого пошел работать в полицию? Чтобы за отца отомстить?
Кац, бледный, как смерть, неподвижно смотрел прямо перед собой сквозь лобовое стекло, и глаза у него были нехорошие.
– С Анатолием мы познакомились года через два. Пятидесяти мне еще не было, а ему как раз исполнялось шестьдесят лет. Толя был старше меня почти на двенадцать лет, и я была уверена, что это в какой-то степени гарантия счастливого или, по крайней мере, спокойного замужества. Все-таки мужчина уже в возрасте, он не станет делать глупости, как мои прежние мужья. Я даже не могу сказать, что, выходя замуж, я любила Анатолия. В тот момент мне хотелось просто покоя. Конечно, потом уже в браке и чувства тоже пришли.
– Ты сказал себе, что докажешь папочке, который служит в верхних эшелонах, что ты своего отца достоин. Так?
– Ну ты и сукин сын! – рявкнул Эсперандье.
– Какие именно?
– Я не раз встречался с твоим отцом, – не отставал Лемаршан, нагнувшись еще ниже и придвинув лицо к лицу Рафаэля. – Он был просто дырой в жопе, и только и умел, что пердеть… С собой кончают только трусы, слабаки и неудачники…
Кац рывком открыл свою дверцу. Лемаршан отпрыгнул.
– Я была ему благодарна за ту стабильность, которой мне так не хватало в моих прежних браках.
– Рафаэль! – крикнул Венсан.
Но было уже поздно. Парень выпрыгнул из машины.
– Скажите, а в вашей собственной семье не было ли похожего случая? Никто не травился грибами?
– Никак блондинчик рассердился? – осклабился Лемаршан. – Что, разве неправда все, что я сказал о твоем папочке?
Самира и Сервас выскочили из второго автомобиля.
Фима заметила, что Татьяна напряглась. Она подняла голову и внимательно посмотрела на следователя, словно проверяя, просто так он спрашивает или у него есть на то причина. Но лгать ему она не решилась:
– Рафаэль! – крикнула Самира.
– Мой отец трагически погиб, отравившись грибами.
Но Кац уже лупил Лемаршана, который и не пробовал защищаться. Один удар, второй… Нижняя губа у продажного легавого расквасилась, и по подбородку побежала струйка крови. Второй удар пришелся на щеку, как раз под глазом.
– Твою мать!!! – завопил он, согнувшись пополам. – Валяй, малыш, бей почем зря!
– Это был яд бледной поганки?
Кац ударил в третий раз. Короткий боковой в печень. Он владел техникой бокса, и Лемаршан крутанулся волчком, влетел в живую изгородь и застонал.
– Черт тебя дери, ты что делаешь? – крикнул Сервас, прыгнув на лейтенанта сзади и схватив его за руки.
– Скорей всего. Я была еще подростком, но хорошо помню симптомы, которые его мучили. Если бы мы с мамой знали, что нужно его везти в больницу. Но, как и в случае с Толей, мы с мамой тогда проявили чудовищное легкомыслие.
Кац смирился. Он сбросил нервное напряжение, но был зол на себя за отсутствие хладнокровия. Барахтаясь в живой изгороди, Лемаршан кашлял и отплевывался, потом разразился вызывающим хохотом.
Легкомыслие или нечто большее? А если дамочки в этой семейке привыкли решать свои супружеские конфликты именно таким образом? Сначала дождаться грибного года, потом добавить немножко ядовитых грибочков любимому муженьку в супчик или рагу, и прощай, все проблемы, здравствуй, счастливая и безбедная холостая жизнь.
– Лемаршан, тебя никто не собирался калечить, – сказал Сервас. – Тебя просто надо было угомонить, поверь мне.
И только тут Фима вспомнила про то, что жизнь у Татьяны будет вовсе не безбедной. И городская квартира, и дом в престижном пригородном поселке – оба дорогостоящих объекта недвижимости уплыли из ее рук. И значит, никакой выгоды от отравления мужа у Татьяны не было. Но с другой стороны, она могла и не знать о предпринятых Анатолием Петровичем поспешных сделках по продаже своего имущества. Татьяна могла пребывать в приятных иллюзиях о том, что сейчас ее старый муж откинет тапки, а она завладеет его состоянием.
– Черт, больно! – вскрикнул старший капрал. – Ты проиграл, Сервас, продул по всем статьям: это не ты, а я пойду подавать рапорт. Вот на этого дурака. Никуда он не денется. Напасть на коллегу при свидетелях, когда сам еще и работать толком не начал… Скверно начинаешь карьеру, мальчик!
– А разве вы что-нибудь видели? – обратилась Самира ко всем. – Лично я ничего не видела… Бьюсь об заклад, что никто ничего не видел… И вообще, нас здесь не было…
Видимо, мысли следователя текли в схожем направлении, потому что он неожиданно спросил:
– А ты, шлюха, заткнись, – поднимаясь с земли, сказал Лемаршан.
Он сплюнул на землю кровь, выпрямился и указал пальцем на камеру слежения, висевшую метрах в пяти от них.
– Хочу еще раз уточнить, вы ничего не знали о том, что ваша квартира и загородный дом готовятся к продаже?
– Объясняться будете в отделе внутренней безопасности, когда они просмотрят запись. Вы думаете, я случайно выбрал это место, банда кретинов?
– Ничего. Муж не счел нужным поставить меня в известность.
35
Было 23:18, когда Рафаэль толкнул дверь своей двушки под самой крышей на Страсбургском бульваре, которая чем-то походила на квартиру Эстер Копельман.
Вытаскивая из замочной скважины ключ, он дрожал: ярость все еще не улеглась. Фаланги пальцев на сжатом правом кулаке рванулись вперед. Дверь он за собой не запер.