Фургон резко свернул налево на следующем перекрестке, переехал через канал возле рю Беарнé, потом направо, уже на другом берегу, по бульвару Амбушюр поехал вдоль канала к центру. Он что, едет в полицейское управление? Центральный комиссариат возвышался в нескольких сотнях метров дальше. Сервас разглядел силуэты проституток в мини-юбках, несмотря на холод, фланирующих по боковым аллеям.

Вдруг, оказавшись уже почти перед центральным комиссариатом, Лемаршан свернул направо, прибавил к крутящемуся фонарю аварийный сигнал и остановился.

– Что он делает, чтоб его?

– Остановись!

Самира остановилась, следом за ней, как при цепной реакции, Венсан. Сквозь ветровое стекло они увидели, как продажный легавый перешагнул через живую изгородь между платанами, пересек беговую дорожку в сторону канала, расстегнул ширинку и принялся мочиться в черную воду.

– Кто-нибудь хочет принять участие в соревновании? – насмешливо спросил по рации Эсперандье.

Но Мартену было не до шуток. Он чувствовал, как нарастает напряжение. Шестое чувство говорило ему, что неприятностей не миновать. Все сигналы тревоги у него внутри завыли хором. Они с Самирой сидели молча. Он широко открытыми глазами вглядывался в неподвижный темный силуэт, стоявший между деревьями спиной к ним. Старший капрал Лемаршан не двигался. Казалось, он чего-то ждал.

Потом он вернулся, на ходу застегивая ширинку и широко улыбаясь. Сервасу показалось, что в глазах у него блеснул огонек безумия, и он почувствовал, как внутри нарастает тревога. Лемаршан спокойно шел к автомобилям, но вместо того чтобы подойти к своему, прямиком направился к автомобилю Венсана и Рафаэля. Он постучал в пассажирское стекло, и Кац его опустил.

– Так это ты новенький? – спросил продажный легавый.

Лемаршан улыбался, но улыбка была опасная, что-то вроде щели или глубокого пореза поперек лица, на котором выделялись чернильно-черные, необычно блестящие зрачки.

Рафаэль спокойно выдержал его взгляд, не говоря ни слова.

– А ты знаешь, что твой командир гомик? – продолжал Лемаршан, прислонившись к дверце. – У него самая красивая в мире жена, а он предпочитает трахаться с парнями[48]. Да уж… нынче в полиции может оказаться кто угодно.

– А тебе это не нравится, а, Лемаршан? – саркастически вмешался Эсперандье. – Вот ведь насколько забавно заставить тебя изумиться. Держу пари, что ты плохо спишь по ночам… Это потому тебя бросила жена? Потому, что ты прокис?

– Я не с тобой разговариваю, ублюдок, – огрызнулся Лемаршан, – я разговариваю с блондинчиком…

Он выпрямился, бросил взгляд поверх крыши автомобиля и заглянул внутрь, на Каца.

– А ты, беленький, тут вроде и ни при чем, а? Ты исправный маленький солдатик. Папенькин сынок. Проклятый легавый твой папаша. А уж послужной список у него был – закачаешься… Великий сыщик…

На последних словах Эсперандье похолодел. До него дошло, во что втягивает их мерзавец.

– Не отвечай, – шепнул он соседу.

– Жаль, что он покончил с собой, – продолжал Лемаршан, имея в виду историю, которую знало все полицейское управление. – Сколько тебе было лет, когда папаша решил пососать свой пистолет? Пятнадцать? Шестнадцать?

Несмотря на полумрак в салоне автомобиля, Венсан увидел, как побледнел Кац.

– Заткнись, Лемаршан! – рявкнул он, наклонившись. – Клянусь, я подам на тебя рапорт…

По-прежнему прислонившись к дверце, тот даже взглядом его не удостоил. Он буквально пожирал глазами Рафаэля.

– А что ты испытал, когда узнал, что твой отец проглотил железную пилюлю? Что он выбил себе мозги? Ты заплакал? Закричал? Захотел убить кого-нибудь? Ты из-за этого пошел работать в полицию? Чтобы за отца отомстить?

Кац, бледный, как смерть, неподвижно смотрел прямо перед собой сквозь лобовое стекло, и глаза у него были нехорошие.

– Ты сказал себе, что докажешь папочке, который служит в верхних эшелонах, что ты своего отца достоин. Так?

– Ну ты и сукин сын! – рявкнул Эсперандье.

– Я не раз встречался с твоим отцом, – не отставал Лемаршан, нагнувшись еще ниже и придвинув лицо к лицу Рафаэля. – Он был просто дырой в жопе, и только и умел, что пердеть… С собой кончают только трусы, слабаки и неудачники…

Кац рывком открыл свою дверцу. Лемаршан отпрыгнул.

– Рафаэль! – крикнул Венсан.

Но было уже поздно. Парень выпрыгнул из машины.

– Никак блондинчик рассердился? – осклабился Лемаршан. – Что, разве неправда все, что я сказал о твоем папочке?

Самира и Сервас выскочили из второго автомобиля.

– Рафаэль! – крикнула Самира.

Но Кац уже лупил Лемаршана, который и не пробовал защищаться. Один удар, второй… Нижняя губа у продажного легавого расквасилась, и по подбородку побежала струйка крови. Второй удар пришелся на щеку, как раз под глазом.

– Твою мать!!! – завопил он, согнувшись пополам. – Валяй, малыш, бей почем зря!

Кац ударил в третий раз. Короткий боковой в печень. Он владел техникой бокса, и Лемаршан крутанулся волчком, влетел в живую изгородь и застонал.

– Черт тебя дери, ты что делаешь? – крикнул Сервас, прыгнув на лейтенанта сзади и схватив его за руки.

Кац смирился. Он сбросил нервное напряжение, но был зол на себя за отсутствие хладнокровия. Барахтаясь в живой изгороди, Лемаршан кашлял и отплевывался, потом разразился вызывающим хохотом.

– Лемаршан, тебя никто не собирался калечить, – сказал Сервас. – Тебя просто надо было угомонить, поверь мне.

– Черт, больно! – вскрикнул старший капрал. – Ты проиграл, Сервас, продул по всем статьям: это не ты, а я пойду подавать рапорт. Вот на этого дурака. Никуда он не денется. Напасть на коллегу при свидетелях, когда сам еще и работать толком не начал… Скверно начинаешь карьеру, мальчик!

– А разве вы что-нибудь видели? – обратилась Самира ко всем. – Лично я ничего не видела… Бьюсь об заклад, что никто ничего не видел… И вообще, нас здесь не было…

– А ты, шлюха, заткнись, – поднимаясь с земли, сказал Лемаршан.

Он сплюнул на землю кровь, выпрямился и указал пальцем на камеру слежения, висевшую метрах в пяти от них.

– Объясняться будете в отделе внутренней безопасности, когда они просмотрят запись. Вы думаете, я случайно выбрал это место, банда кретинов?

35

Было 23:18, когда Рафаэль толкнул дверь своей двушки под самой крышей на Страсбургском бульваре, которая чем-то походила на квартиру Эстер Копельман.

Вытаскивая из замочной скважины ключ, он дрожал: ярость все еще не улеглась. Фаланги пальцев на сжатом правом кулаке рванулись вперед. Дверь он за собой не запер.

Стоя у порога, он в упор разглядывал свою крошечную гостиную. Когда он вышел из машины, ему захотелось убить. И это было не виртуальное, метафорическое желание, какое возникает порой у обывателей, которые в жизни и мухи не обидят. Нет, это была реальная жажда убийства и резни.

Он потерял хладнокровие.

Он изменил. Прежде всего присяге, а потом и всем своим принципам. Всему, что отец внушал ему с детства. Те удары, что он нанес, не были демонстрацией силы, они были демонстрацией слабости, он это знал. На какую-то долю секунды он был счастлив, что отца уже нет в живых. Как бы он на это отреагировал? Он вспомнил слова Серваса, которые тот сказал ему, отведя в сторону после этого случая. Он предлагал ему шанс искупить свою вину, показать, чего он стоит, а уж решать было ему самому…

Из-за стенки слышались басы крутого проигрывателя. Студент, занимавший соседнюю студию, должно быть, работал на очередной самоизоляции… Почти все жилые помещения под крышей занимали студенты. Плата была весьма умеренная, квартирки паршивые, переборки тонкие, как картон. Рафаэль не раз встречал соседа. Поначалу тот был приветлив, улыбался, но, как только Рафаэль сказал ему, что он полицейский, парень начал его избегать. Когда они сталкивались на лестнице (лифт до верхнего этажа не ходил) или на площадке, сосед приветствовал его еле заметным кивком. Этот простой жест, видимо, вызывал у него неловкость, словно он всякий раз входил в какое-то соглашение с врагом. Наверное, он говорил себе, что у него был шанс изучать политические науки, социологию или стать инженером, принадлежать к образованной элите, стать солью земли. Ему не хотелось оказаться в шкуре того типа, что жил рядом с ним, и в то время, пока остальные его ровесники только учились, он уже стал полицейским. Впрочем, тревога за завтрашний день и безрадостные перспективы, ожидавшие его поколение, должны были его мучить, как и всех.

Рафаэль вытащил из холодильника пластиковый контейнер с медикаментами. Открыв баночку «Ред Булла», он взял одну из коробок: «Прозак»[49]. Потом подошел к буфету за диваном, посасывая холодную жидкость из баночки.

На буфете стояла фотография в рамочке: полицейский в парадной форме стоял навытяжку, на груди у него поблескивали медали. Отец, дивизионный комиссар Мишель Кац.

Он покончил с собой через десять дней после того, как был сделан этот снимок. Декабрьским вечером 2011 года трибунал потребовал для него четыре года тюрьмы и полный запрет на профессию – за коррупцию.

Отец не стал дожидаться конца совещания. Верный своим привычкам, он сам уладил это дело.

Если бы он был японцем, он сделал бы себе сеппуку. Впрочем, человек высокой культуры, тонкий знаток литературы, влюбленный в японскую цивилизацию, его отец восхищался Мисимой, автором «Золотого храма», «Жажды любви» и работы «Современная Япония и этика самураев». Рафаэль считал, что в противоречиях гениального японца его отец узнавал себя.

Взяв фото с собой, Кац вошел в маленькую спальню, где умещались только кровать, ночной столик и комод из «Икеи». Он поставил фотографию на комод и медленно разделся. Оставшись совершенно нагим, белокурый юный сыщик с телом святого Себастьяна, любимого святого Мисимы, выдвинул верхний ящик комода и достал аккумулятор, к которому были прикреплены несколько проводов. Каждый из проводов заканчивался зажимом в силиконовой оболочке. Он прицепил зажимы к груди вокруг сосков.

– Я разочаровал тебя, отец, – прошептал он, глядя на фотографию, – в очередной раз разочаровал.

Подключив батарею к сети, он почувствовал, как слабые электрические разряды нежно пронизывают соски, грудь, каждый нерв. Пронизывают все тело. Он вздрогнул и напрягся.

– Я знаю, что ты сейчас думаешь, отец: что я ничего не стою. Ты всегда мне это говорил.

Он повернул реостат. Напряжение возросло до максимума. Электрошок, дрожь, боль, наказание, наслаждение…

– Но сейчас, когда ты мертв, сукин сын, ты больше ничего не можешь сказать!

Он плюнул на фотографию, почувствовал эрекцию и закрыл глаза.

* * *

Страж общественного порядка отпил глоток дымящегося кофе из стаканчика, наблюдая за хорошенькой медсестрой, которая выходила из палаты. Судя по аметистовым глазам, деликатно подчеркнутым тенями и черными стрелками подводки, девушка была хорошенькая, хотя маска и скрывала остальную часть лица. Он уже заметил, насколько маска придает значение взгляду.

Он поздоровался, но она вряд ли обратила на него внимание и удалилась по длинному коридору, ступая так уверенно, словно эта больница принадлежала ей. Он проводил ее глазами, сначала убедившись, что его никто не видит.

Но было уже около полуночи, и в этой части больницы стало пусто и тихо.

Он уловил ее разговор с другой медсестрой, произошедший недавно. Они обсуждали цунами ковидных больных, которое грозило вот-вот захлестнуть отделение, и сетовали на легкомыслие властей и на лжепророков, которые все лето кричали повсюду, что эпидемия кончилась, что никакой второй волны не будет. И на тех, кто их послушал и побросал все средства защиты, протестуя против «лишения свободы».

– Их бы привезти сюда, – сказала ее коллега. – Они бы быстро поняли, что такое на самом деле лишиться свободы: свободы встать, свободы дышать без аппарата, свободы ходить, свободы жить…

– Их бы в реанимационное отделение месяцев на шесть, на стажировку, – уже уходя, подхватила хорошенькая медсестра, побагровев под маской от гнева.

Он нашел, что гнев ей очень к лицу. Вернувшись к действительности, он посмотрел на закрытую дверь палаты.

Но вовсе не COVID-19 привел эту девушку на специализированную больничную койку с аппаратом искусственного дыхания. Ожоги второй и третьей степени. Страж порядка тоже почувствовал, как в нем поднимается гнев. Он и сам не знал, как бы отреагировал, если бы оказался лицом к лицу с тем мерзавцем, что бросил «коктейль Молотова».

Он видел, как плакали родители девушки, когда пришли навестить дочь, и слышал слова врача:

– Пока нет даже речи о том, чтобы вывести ее из комы.

Вокруг никого не было.

Страж порядка взял свой телефон и набрал номер, который имел право набирать только в экстренных случаях.

– Да? – послышался голос в трубке.

– Она все еще в коме, – сказал он. – Врач заявил родителям, что не может быть и речи, чтобы вывести ее из комы.

– Спасибо.

36

Сидящий за столом высокий человек положил трубку. Он вытер губы салфеткой и поднял свои невероятной синевы глаза на субъекта с военной выправкой, одетого в зеленый свитер и коричневые бархатные брюки, который стоял в метре от него, дожидаясь указаний.

– Вы можете быть свободны, Кьевер. Передайте Мари, что все было очень вкусно. И снимите с меня, пожалуйста, эту дурацкую маску.

– Но это для вашего же блага, генерал, – начал оправдываться Кьевер.

Высокий человек пожал плечами:

– Ладно. Как пожелаете. Когда все закончите, можете идти спать. Спокойной ночи, Кьевер.

– Спокойной ночи, генерал. Я передам Мари, что вы остались довольны.

Мари была женой Кьевера, а он был и мажордомом, и шофером, и посыльным у генерала. Он забрал со стола фаянсовую тарелку, фужер и приборы.

Оставшись один в просторной тихой столовой, высокий человек, казалось, ушел в себя, целиком погрузившись в свои мысли. В свои шестьдесят три года отставной генерал Тибо Доннадье де Риб понимал, что для него, более сорока лет защищавшего интересы Франции на трех континентах, эта битва будет последней. Он родился в старинной дворянской семье, владевшей землями между Руэргом и Жеводаном, и был старшим из восьми детей. Учился в Средней школе для сыновей офицеров, потом прошел военную школу в Сен-Сире. Поначалу он выбрал пехоту, затем два года прослужил командиром подразделения легких танков, затем во Втором полку парашютистов Иностранного легиона в Кальви. Он был среди тех, кто десантировался в Кольвези. В следующие два десятилетия он побывал во всех горячих точках: в Ливане в 1982 году, в Центрально-Африканской Республике в 1983-м, в 1984-м в Республике Чад участвовал в операции «Манта».

С 1989-го по 1991-й он получил назначение в штаб Второго корпуса французской армии в Германии, в Баден-Бадене, затем в 1994-м его перевели в бывшую Югославию.

Он был командором ордена Почетного легиона и ордена «За заслуги», обладателем Креста за воинскую доблесть, бронзовой медали «За защиту нации», медали Национальной разведки и Креста за участие в военных действиях. Кроме того, кавалером египетского ордена Нила, командором Национального ордена Республики Кот-д’Ивуар, Большого креста за заслуги перед орденом Гроба Господня в Иерусалиме, командором Национального ордена Сенегальского Льва, командором бельгийского ордена Леопольда, командором испанского ордена Изабеллы Католической, командором ордена Британской империи и обладателем множества других наград, которые пылились в глубине сейфа.

Он отнюдь не был единственным из французских офицеров высокого ранга, кого почитали на чужбине, как у себя на родине, а особенно на Африканском континенте: в течение десятилетий Франция создавала и разрушала режимы в тех странах, которые считала своим заповедником. Она не заботилась о том, что думают об этом населяющие эти страны народы. Если бы ее «друзья», стоящие у власти, заботились о занятости, о воспитании и здоровье населения, а не обирали его так хищнически, как властные структуры соседних государств, результат не был бы таким печальным. Молодые африканцы не предпочли бы рисковать жизнью, чтобы добраться до Европы, а не маяться на континенте, где у них не было ни надежды, ни будущего.

То же самое случилось с китайцами, которые тысячи лет знали, что строят царство стабильности и невиданного долголетия, пока не явились гунны – племена, которые они презирали, и не вторглись в границы империи. Как голодные гиены, ворвались они в столицу и посадили императора в тюрьму. Надо сказать, что доверчивые китайцы отчасти были сами виноваты: не надо было так урезать военный бюджет. А гунны, в отличие от неприятеля, убивать любили.

Генерал любил историю…

Именно там он находил наиболее полезные указания. А те указания, что так щедро раздавали сегодня новым поколениям, он считал абсурдной мешаниной из слепой идеологии и непостижимого невежества. Ничего удивительного, что людьми, воспитанными в такой системе, очень легко манипулировать. Тем более что многие профессора готовили их к тому, чтобы они сразу возненавидели все национальные идеи и все условия, проистекающие из их святейшей свободы, лишенной всякого смысла.

Он встал и подошел к огромному камину, где мог бы стоя уместиться взрослый человек.

Высокий, сухопарый, он не курил, каждое утро по полчаса занимался гимнастикой и два часа бегал по холмам Арьежа в окрестностях замка. А то и вскакивал в седло, если на то была воля Божья. Не то чтобы он собирался прожить до ста лет. Та эпоха, к которой он принадлежал, уже умерла. А в той, что наступила, он не ориентировался. Но у него пока была миссия, которую надо завершить.

Генерал мечтал о почестях. Когда американцы в 1945 году заняли остров Окинава, десятки тысяч японцев покончили с собой (он не вспоминал, что большинство из этих коллективных самоубийств заставила осуществить японская армия). Если уж ему суждено кончить свои дни, он заберет с собой достаточно врагов.

Он снова подумал об обгоревшей девушке из полицейской бригады. Они не могут оставить это подлое нападение безнаказанным. С завтрашнего дня те, кто его совершил, будут знать, что перед ними теперь новый противник, невидимый и очень сильный. И узнают немедленно.

Он схватил телефон и сделал несколько звонков.



Апрель 2014 года. Центральная Африка. Она проснулась перед рассветом. Ей приснился страшный сон, что еще один из ее мальчиков погиб. У нее их трое. Младшего два года назад унесла малярия: болотная лихорадка. Старший спит сзади под тентом – любимчик, хилый ребенок, которого тоже начала трепать лихорадка.

В кошмарном сне она проснулась точно так, как сейчас, подошла к сыну в темноте и принялась ощупывать его тело. Температура спала, лихорадка отступила. Она уже собралась обрадоваться, но вдруг поняла, что он мертв, как его брат, что этот холод – не что иное, как холод смерти…

Ей стало страшно. Снаружи шел дождь, поливая палаточный лагерь и его грязные улицы. Капли барабанили по натянутому брезенту. Дождь был теплый и частый. Она чувствовала, как с земли поднимается сырость, и отступила назад, к циновкам, где вытянулись тела ее сыновей. Сердце колотилось, грудь сдавило…

Она только что задремала, чтобы силы вернулись к ней. Но сил не было. Старший сын на циновке, где лежал, боролся с лихорадкой, со смертью. Она взяла на руки дрожащего, горячего ребенка и прижала к груди, спрашивая себя, за что судьба ополчилась на нее, на детей, на ее народ и на всю Африку. Почему она не родилась где-нибудь в другом месте, там, где детей лечат, где есть настоящие школы и больницы?

Когда в Нью-Йорке тринадцать лет назад рухнули башни-близнецы, весь мир всколыхнулся. Но кого интересуют обездоленные? Неужели, чтобы вызвать сострадание, надо быть богатым, белым и здоровым? Она учительница, она знает устройство этого слова. Со-страдание. То есть разделить с кем-то его страдание, его беду… А кто разделит их страдание? «Почему одни жизни оцениваются выше других?» – спрашивала она себя. Почему жизни в Нью-Йорке, Мадриде, Риме или Париже стоят дороже, чем жизни в Банги, Томбукту или в Триполи?

В Африке тысячи женщин каждый день хоронят детей, которые умирают от голода или от болезней, которые вполне поддаются лечению. Да и сами женщины сотнями умирают в родах. На этой земле, опустошенной гражданской войной, религиозной враждой между мятежными мусульманами из группировки «Селека» и христианским ополчением, те же люди, что якобы воюют во имя Господне или во имя Аллаха, тысячами насилуют детей и подростков. Она не знает в округе ни одной девочки тринадцати лет, не оскверненной этими солдафонами или членами собственного сообщества. А чем занимаются в это время французские солдаты? И они тоже насилуют. Конечно, не в таких масштабах, как «Селека». Но один из них все-таки изнасиловал ее старшего.

– Он умрет? – раздался из темноты голос, перекрывший барабанную дробь дождя по палатке.

Это проснулся старший.

– Мама, а мой младший брат тоже умрет?

Вдруг она услышала шаги. К палатке кто-то подходил, чавкая по грязи сапогами. Прежде чем она успела сообразить, что происходит, санкарис, как называли здесь французских военных, уже вошли в палатку. Их было трое, они встали у порога. Ее внимание привлек человек с синими глазами.

Она никогда не видела глаз такой синевы и очень испугалась.

– Это ты, Сюблим? – спросил он у ее старшего сына.

Она уже собралась ответить за мальчика, что вовсе нет, это не ее сын, но мальчик уже ответил сам:

– Да, это я.

Она знала, зачем они cюда явились. Они хотят наказать ее сына за то, что он рассказал людям из французской неправительственной организации.

– То, что ты сказал людям из Международной организации неотложной помощи, – это правда?

– Да, это правда.

Сюблим не зря носил такое имя[50]. Тринадцати лет от роду он одним только взглядом бросал вызов французским солдатам. И голос у него твердый и дерзкий. И это несмотря на то, что сделал ему один из них.

– У тебя есть доказательства? – спросил синеглазый. – Ты можешь его описать? Назвать хоть что-то, что поможет мне его узнать?

Сюблим едва умел читать. Он не мог прочесть, что написано на униформе солдата, пока тот не разделся. И подумал о деньгах, которые тот ему сунул, чтобы он молчал. По отношению к тому солдату он не испытал ничего, кроме глубочайшего презрения. Но синеглазый был совсем другой.

– У него был пирсинг, – ответил мальчик.

– Где?

Сюблим показал на левую грудь.

– И это все?

Сюблим был умница и сразу понял разочарование солдата с синими глазами: это ничего не доказывает, он тоже видел по пояс голых солдат.

– И еще татуировка… Вот здесь, – сказал он, указывая на лобок. – Змея. Прямо в плавках. И шрам вот здесь, – прибавил он, показав на нижнюю часть бедра.

На этот раз синие глаза прищурились, и солдат так пристально на него посмотрел, что Сюблим испугался.

– Хорошо, сказал он. – Спасибо.

В следующий миг все трое исчезли.

37

Выходя из лифта, Сервас услышал звуки скрипки. Мелодия была ему незнакома, но он ее воспринял, как воспринимают внезапную передышку среди боя. Пока Радомил играет, земля спокойно вертится вокруг своей оси.

Его мучила мигрень. Он устал. Гонки за Лемаршаном по окружному шоссе со скоростью 180 км/ч и стычка с Рафаэлем, весь день в замкнутом пространстве машины, и хитроумный план слежки, который прошел на высшем уровне, – все это измотало и довело до нервного истощения и его, и его людей.

Он мечтал только о покое, но опасался, что дома его ожидает очная ставка с Леа, если она все-таки приняла решение.

Днем у него не было времени об этом подумать, но теперь тоска взяла за горло. Неужели он останется один с Гюставом, как раньше? И какова будет реакция сына, если это случится?

– Ты обедал? – спросила она, когда он, сбросив пальто, вошел в гостиную.

Она сидела на диване, уткнувшись в планшет, и Сервас затаил дыхание. Когда он наклонился, чтобы ее поцеловать, у него возникло впечатление, что в желудке лежит тяжеленный кусок гранита.

– Нет, времени не было, – ответил он.

– Там в холодильнике есть вкусненькое.

Он прошел на кухню, достал из холодильника тарелку и поставил в микроволновку.

– Надо поговорить, – раздался из гостиной ее голос.

«Ну вот, час настал», – сказал он себе. Ему вдруг сразу расхотелось есть. Он поставил дымящуюся тарелку на стол в кухне и вернулся в гостиную.

– Ты приняла решение?

– Да.

– И?..

Она еще не успела рта раскрыть, а он уже знал, что она скажет.

– Я согласилась на предложение.

Да черт возьми, Леа! Помимо воли его охватила ярость. Он так и знал. В его глазах альтруизм Леа был не более чем эгоизмом. Он знал, что это несправедливо, но не испытал даже чувства, что его предали.

– Это, конечно, произойдет не сразу, – прибавила она. – Пока повсюду циркулирует вирус, это невозможно. Уже госпитализированы несколько детей, инфицированных с COVID, один из них в реанимации, хотя пока такие случаи редки. В любом случае, положение вещей далеко от того, чтобы я смогла поехать сразу. Учитывая ситуацию, это произойдет не раньше, чем через несколько месяцев.

– Сейчас или позже… Какая разница?

– Хочешь об этом поговорить? – спросила она, глядя ему прямо в глаза.

Он отвел взгляд: ему не хотелось, чтобы она догадалась, до какой степени он разъярен.

– Нет, я еле живой, день был очень тяжелый. Я приму душ, выкурю сигарету и пойду спать.

Он пожалел о своем ледяном тоне, но это было сильнее его. Она покачала головой, поджав губы. Лицо ее стало непроницаемым, и больше она ничего не добавила. А он почувствовал, как между ними разверзлась пропасть.

38

Он поднялся с места – и все присутствующие предусмотрительно опустили глаза. Он был альфа-самец, вожак стаи. Никто из них даже на секунду не помышлял оспорить это положение.

Его глаза почти такой же чистейшей синевы, какая бывает у неба над облаками, когда смотришь на него из иллюминатора самолета, оглядели небольшое собрание.

– Начнем действовать в эту ночь. Мы должны показать этим псам, кто вернет сюда правосудие.

Он изложил им свой план, вышагивая перед ними взад и вперед по комнате. Пламя в камине отбрасывало отблески на высокий потолок, гобелены и тяжелые шторы.

– Дело зашло слишком далеко, – сказал тот, кого называли Мезлифом, когда генерал закончил говорить. – Поскольку никто не смог установить связь между этими исчезновениями, я был «за»… Но вот так, в самом центре города, на виду у всех – это уже объявление войны. И не только дилерам и уголовникам, а и нашей честной службе.

– Я согласен, – вмешался Стор. – Если мы это сделаем, у нас на хвосте повиснет вся полиция. И они нас уже не выпустят.

Капитан Лионель Мезлиф – маленький, крепко сбитый человечек с черными бровями и постоянно сердитым видом – служил в антикриминальной бригаде Тулузы. Фабиан Стор, высокий, с лицом, похожим на морду афганской борзой, обрамленным редкой бородкой, был командиром батальона в войсках поддержания безопасности и общественного порядка в округе Верхняя Гаронна. Кроме них в этот вечер в зале находились еще четыре человека. Паскаль Шарпетье, кряжистый, грубый человек с солидным брюшком, единственный, кто был в костюме и при галстуке, служил заместителем прокурора при прокуратуре Тулузы. Остальные трое – отставные военные, которые служили под командованием генерала и хранили ему несокрушимую верность, граничащую с любовью, сыновней или братской, в зависимости от возраста.

Эти трое, не задумываясь, отдали бы жизнь за генерала Тибо Доннадье де Риба, шагавшего, заложив руки за спину, по комнате. Он остановился и бросил жесткий, как кремень, взгляд на полицейских, которые осмелились противостоять его авторитету.

– Только полицейские могли так стушеваться, – заметил он. – Вы, случаем, не испугались за свои скромные персоны? Как говорил Эрнст Юнгер[51]: «Будь проклято то время, что презирает мужество и мужественных людей».

Все военные, вслед за своим командиром, уставились на двух строптивых полицейских, и те сразу втянули головы в плечи.

– Вы что же, думаете, что нас только горстка? И что мы до такой степени изолированы? Я годами зондировал почву. Страна готова. Большинство людей поддерживают наши политические взгляды и нашу мораль. Я говорю не о том меньшинстве, что завладело СМИ. Я говорю о том народе, который молчит. И о людях нашего ранга. У нас десятки сочувствующих в армии, в полиции, в жандармерии, готовых в нужный момент выступить вместе с нами. Они ждут только знака. А как только мы приступим к делу, их будут уже не десятки, а сотни и тысячи… Судебное руководство засиделось во власти. Надо переходить к следующему этапу.

Он перестал вышагивать и повернулся к ним:

– Но здесь все понимают, что ускорить события будет ошибкой. Сама идея возможности государственного переворота медленно прокладывает себе путь. А в ожидании этого события мы своей блестящей акцией оставим след в умах. И пусть общественное мнение поймет, что наконец кто-то решился взять быка за рога.

Он замолчал, и в его синих глазах сверкнул холод стали.

– Я все-таки позволю себе повториться, – не унимался мрачный Мезлиф, вообще-то не любивший возражать. – Я не нахожу удачной идею провоцировать полицию и префекта. Лучше пусть будут в арьергарде. Вы сами нам часто говорили: «Сдержанность и соблюдение тайны – лучшее оружие, чтобы дождаться, когда власть сама упадет, как созревший фрукт».

Генерал испепелил его взглядом.

– Внезапная акция нужна нам сейчас, чтобы разбудить сознание людей, – твердо повторил он. – Время настало… За этой акцией последует множество других. И постепенно народ поймет, что поднимается новая сила и эта сила поддерживает его и действует ради него.

Он выпрямился, гордо подняв подбородок, как тогда в Африке или в Югославии, когда отдавал приказы своим подчиненным.

– Мы дадим этому отродью понять, что в нашей стране еще существуют смелые люди. А если здесь кто-нибудь боится, то ему самое время уйти.

Все надели свои маски, в том числе и Мезлиф, который после отповеди генерала побледнел от стыда и ярости.

Генерал надел маску петуха с красным гребнем, символа нации, который появился в древности на галльских монетах. Сквозь прорези в маске неистово сверкали его глаза невероятной синевы.

* * *

Они вышли в холодную ночь. Гепард, шимпанзе, бык, волк, лис и филин шли за петухом в свете луны. Этот зловещий зверинец пересек парк под низкими ветвями дубов. Вокруг них плавали клочья тумана.

Генерал открыл дверь в конюшню и повернул выключатель. Вспыхнул яркий свет, а вместе с ним в нос ударил резкий запах конского навоза, настолько плотный, что казался осязаемым.

Они пошли по центральному проходу, топча солому и вызывая известное беспокойство у лошадей, чьи мощные, мускулистые крупы виднелись в стойлах.

В конце прохода была низкая дверь. Доннадье де Риб подошел к двери, повернул в замке ключ и толкнул створку, которая подалась с трудом. Чтобы войти, ему пришлось нагнуться.

За дверью оказалась маленькая комната без окон, битком набитая всем необходимым для конного спорта: седлами, удилами, ремешками для подвязывания стремени, уздечками и поводьями. На стенах висела упряжь, стояли метлы, щетки, вилы. Процессия остановилась перед фигурой, лежащей в позе эмбриона в каком-то корыте, похожем на кормушку для лошадей. В ярком свете лампы они увидели, что это совершенно голый парень. Температура в конюшне была выше, чем на улице. Кисти и лодыжки парня скрепляли пластиковые хомутики, изо рта торчал кляп. Пленник открыл большие испуганные глаза.

Кевин Дебрандт в ужасе разглядывал склонившиеся над ним звериные головы.



Апрель 2014 г. Центральная Африка. На лагерь опустилась ночь. В палатке играли в карты французские солдаты. А по камуфляжному брезенту и по кучам мешков с песком стучал теплый, частый дождь. У них не было ни москитных сеток, ни спальных мест. Не хватало боеприпасов. Питьевой воды. Ничего не хватало.

Таково было положение дел в Центральной Африке: нищая, плохо экипированная французская армия из трудной ситуации выкручивалась, как могла, подручными средствами. А в Париже министр обороны называл операцию в Сангарисе успешной.

– Дассонвиль, на выход, – раздался знакомый голос за пределами палатки.

Он вздохнул, положил карты на картонную коробку, служившую игральным столом, встал и вышел из палатки. Увидев троих военных в противоосколочных жилетах, в камуфляжных костюмах и с разрисованными лицами, ожидавших его снаружи, он вздрогнул.

– Полковник? – удивился он, глядя на человека с синими глазами.

– Следуй за нами.

Они углубились в примыкавший к лагерю лес и какое-то время шли, прокладывая себе дорогу во влажном полумраке среди деревьев и густого кустарника. Его подвели к лесному ручью, шумевшему между деревьями. Дождь к тому времени полил с утроенной силой, и ручей превратился в широкую канаву с грязной водой. Вдруг его схватили, приподняли над землей и прижали к толстому дереву на другой стороне ручья. Он почувствовал, как руки ему прикручивают к стволу.

– Что вы делаете? – сказал он, пока еще даже не пытаясь сопротивляться: все они были его собратья по оружию, а главное – их вел старший по званию офицер.

Он запаниковал, только когда ему расстегнули ремень, спустили брюки и трусы до колен и расстегнули рубашку. По бедру спускалась татуировка в виде змеи.

– Эй, что вы делаете?!

В крике голос его перешел на визг, и сразу стало ясно, что ему очень страшно.

– Помнишь того мальчика, что ты изнасиловал? – спросил синеглазый полковник.

Парень с трудом выдержал его горящий взгляд.

– Никого я не насиловал… Мальчишка был совсем голодный… И я дал ему поесть.

Теперь его начала бить дрожь. Дождь барабанил ему по бедрам и ручейком стекал с пениса.

– Каждый месяц в этом районе совершаются тысячи изнасилований и убийств, – флегматично проговорил синеглазый. – А знаешь, о чем они вспомнят через десять лет? Через двадцать? Они позабудут обо всех пакостях, которые над ними совершили. А вот о тебе и о твоих приятелях они наверняка вспомнят…

Полковник с отвращением сплюнул на грязную землю:

– Творя все эти мерзости, ты осквернил дело, ради которого мои ребята рисковали жизнью, ничтожный грязный говнюк. Не говоря уже о матери мальчика… Ты знал, что один из его братьев умер от болотной лихорадки и другой тоже заразился?

– Я очень сожалею, очень…

Татуированный солдат зарыдал.

– Заткнись, – сказал синеглазый. – Веди себя как мужчина, черт тебя побери. Перестань скулить, как ребенок. Борис… – прибавил он.

Тот, кого назвали Борисом, запустил руку в джутовый мешок, в котором что-то шевелилось и брыкалось. Глаза солдата расширились от ужаса, когда из мешка показалась змея.

– Нет, ни за что! Только не это!

Змея в длину была не больше сорока сантиметров. Ее круглое тело цвета зеленых листьев, покрытое небольшими чешуйками, на брюхе отдавало желтизной и было чуть светлее, а на боках виднелись черные пятна, которые складывались в поперечные полосы.

Она отчаянно извивалась, зажатая в кулаке у Бориса. На треугольной голове блестели маленькие живые глазки с продольными зрачками. Борис посильнее сжал горло змейки, и рот ее широко раскрылся, обнажив загнутый внутрь зуб.

– Она еще молодая, – сказал офицер, – но ее укус может быть смертелен. Самый наглядный его эффект – мгновенное свертывание крови. Яд вызывает некрозы и гангрены, которые могут оказать губительное действие. Сказать по правде, мне неизвестно, какое действие укус окажет на пенис, но скоро мы это узнаем…

– Нет! Умоляю вас, нет! – заорал солдат. – Не делайте этого! Клянусь, это больше не повторится! Проклятие! Полковник, вы не можете так со мной поступить!

Солдат не сводил со змеи вытаращенных глаз.

– Да ты не волнуйся: тебя отвезут в госпиталь, вольют тебе миллилитров сто иммуноглобулина и огромные дозы анальгетиков, но в первые сорок восемь часов ты отведаешь сполна, можешь мне поверить. Ну а потом придется оперировать и выскабливать рану на твоем пенисе.

– У тебя вырастет такой шикарный дрын, какого ты в жизни не видел! – веселился тот, кого назвали Борисом.

Змея жадно разевала пасть с крючковатым зубом, видно, ей не терпелось цапнуть солдата. А тот рыдал и умолял о пощаде.

– Если тебе когда-нибудь придет в голову написать рапорт или, не дай бог, подать в суд, то и мои ребята, и я будем свидетельствовать против тебя в деле об изнасиловании. Более того, мы сделаем так, что о том, что ты сделал с мальчиком, узнают все: и твои родители, и сестра, и друзья… Давай, Борис.

Борис одним прыжком перемахнул через ручей и поднес голову змеи к цели. Нечеловеческий вопль заставил сняться с деревьев всех лесных птиц.

Суббота

39

День потихоньку занимался. Его приближение ничем себя не обнаруживало, кроме пепельно-серой дымки на востоке. Даже городское освещение пока еще не погасили. Улицы были пустынны. Разумеется, тут и карантин тоже постарался, хотя в такой час на улицах со стороны площади Эскироль редко можно было видеть толпу народа.

На Новом мосту две полосы движения из трех были закрыты из-за дорожных работ. Однако мусоровоз, проехавший с рю де Мец, только чуть притормозил, проезжая за оранжевую линию. Его вертящийся фонарь отражался в темной воде Гаронны, когда он быстро проскакивал мост. Сзади два мусорщика схватились друг за друга, привычные к таким выходкам шофера.

И вдруг, когда они ехали вдоль единственной доступной полосы, он резко дал по тормозам, и оба мусорщика чуть не расквасили себе носы о грузовик.

– Да чтоб тебя! – рявкнул Жоао, спрыгнув на тротуар и широким шагом добежав до кабины. – Что на тебя нашло? Заболел, что ли?

Когда он поднял глаза на шофера, сидящего в кабине, то не узнал лица своего приятеля. Таким он его никогда еще не видел. Вытаращенными глазами он что-то разглядывал сквозь лобовое стекло.

– Эй, ты что, оглох?

Тот повернул к нему восковое лицо и пальцем указал на что-то перед грузовиком, не произнеся ни слова. Жоао не видел, что там, но понял, что его товарищ потрясен.

Тогда он пробежал еще несколько шагов и заглянул вперед, на шоссе перед машиной. Он содрогнулся, с шумом выдохнул воздух и услышал звук собственного голоса:

– Матерь Божья…

40

Настоящий хоровод проблесковых маячков и ярких прожекторов на мосту разогнал последние остатки ночи.

Ограничительные заграждения из лент были спешно натянуты вдоль Тунисской набережной и Дорады по восточному берегу и на площади Лаганн по западному. Они преграждали путь пешеходам и проезжающим автомобилям и создавали определенную дистанцию, чтобы ни журналисты, ни просто зеваки с фотоаппаратами не могли ни фотографировать, ни снимать на видео все, что происходило на мосту.

Полицейские, которых месяцами занимали в охране мероприятий, на антипандемических мероприятиях и в плане «Вижипират», быстро растягивали тенты, чтобы скрыть от посторонних глаз место преступления, разворачивали десятки метров электрокабеля, контролировали подходы.

Новый прокурор Гийом Дрекур, наверное, уже не раз сказал себе, что для первого года в Тулузе он слишком избалован. Может быть, пожалел, что уехал из Безансона. Они с Шабрийяком о чем-то беседовали, когда на рю де Мец появился Сервас со своей группой. Они вышли из машины и последнюю часть пути прошли пешком, пробираясь в толпе, которая росла с каждой минутой.

Охранник, бегло взглянув на их удостоверения, приподнял заградительную ленту. Положенной каскетки на нем не было. Самира знала, что большинство полицейских в форме отказывались носить каскетки, считая, что в них они похожи на клоунов, а толку с них никакого: мало того что выглядишь смешно, а главное – ты абсолютно беззащитен.

В этом и была задача: в отличие от большинства полицейских мира, французские полицейские не должны были внушать страх. Они и бронежилеты носили под одеждой, чтобы не выглядеть слишком воинственно. Короче, должны были смотреться овечками, а не волками. Самира подумала, что такая идея и в самом деле неплоха в стране, где каждые полчаса возникает ситуация неповиновения и каждый год агрессия по отношению к полицейским вспыхивает десятки раз. Когда манифестанты и полиция идут стенка на стенку, и полицейских сжигают или волокут вслед за автомобилями, а манифестантам выкалывают глаза или отбивают почки.

«Сегодня будет ясное солнечное утро, – подумала она, чтобы отвлечься. – Кристальное осеннее утро Юга Франции, где даже зимой чувствуется, что весна не за горами. И день будет красивый, и город тоже красивый, без этого клочка ночной тьмы, что лежит сейчас посреди моста».

Она взглянула на Мартена.

Он замкнулся в себе, застегнулся на все пуговицы, как всякий раз, когда приезжал на место преступления. С отсутствующим видом кивнув Шабрийяку и прокурору, двинулся вперед, точно следуя по «пути», ограниченному техниками. Самира, Венсан и Кац пошли следом за ним.

И сразу же увидели слово на груди трупа:

ПРАВОСУДИЕ.

На этот раз сомнений не оставалось: СМИ явятся немедленно, за ними национальные службы информации, потом прибудет министр, поставят палатку для журналистов… Самира переключила внимание на место преступления. Как и Муса, этот парнишка тоже был абсолютно голый. Они сразу узнали белое, как мел, лицо, похожее на лисью морду, и рыжие волосы.

Кевин Дебрандт.

– Паскудство, – просто сказала Самира.

У Кевина Дебрандта правая нога как-то гротескно искривилась – голень и бедро составляли абсурдный угол – а бок казался впечатанным в асфальт. По всей вероятности, его выбросили из машины на ходу, как мешок, причем с приличной высоты. Сервас подумал о фургоне Лемаршана, но вряд ли Лемаршан был таким дураком, чтобы снова ввести в игру свой фургон через несколько часов после того, что произошло на берегу канала.

Фатия Джеллали уже приступила к поднятию тела, и ее волосы блестели в ярком свете фар, как у актрисы на подмостках. Вот только в это время театры опустели, и актеры сидели без работы. Право выхода на сцену имели только такие, как она… и как он.

Сервас внимательно огляделся кругом.

Фотографы прицельно «расстреливали» каждую деталь. Техники отбирали пробы, ставя маленькие фигурки всадников там, где что-то находили. Один из них все отмечал в записной книжке, другой вымерял расстояния на мосту шагомером, там, где рулетки было недостаточно.

Свет зари мягко обволакивал каждый силуэт и придавал всей сцене ирреальный рельеф, неестественной четкостью напоминающий фантастический киноэпизод.

Он остановился примерно в метре от тела.

– Здравствуй, Мартен, – сказала доктор Фатия Джеллали.

– Здравствуй, Фатия. Я знаю, кто это. Этого парня мы разыскиваем. Кевин Дебрандт.

Она встала.

– Я нашла у него на ступнях следы соломы. Судя по запаху, он находился либо в хлеву, либо в конюшне, во всяком случае, там, где держат скотину или лошадей… Анализ покажет.

– Супер. Сколько хлевов и конюшен есть в округе?

Поверх маски она бросила на него хитроватый взгляд, словно извиняясь, что у трупа на лбу не наколот адрес убийцы.

Сервас еще раз вгляделся в надпись, выжженную на груди парня:

ПРАВОСУДИЕ…

Что за правосудие? Кто его осуществил? Это слово уже само по себе было знаком.

Они пошли ко входу на мост, где скапливался народ в нарукавных повязках «Полиция» с устрашающими регистрационными номерами из семи цифр у каждого работника: «RIO», или «организационно-индентификационная база»[52], – пример невыносимого административного жаргона. Сервас не заметил высокого полицейского в штатском, с вытянутым лицом в обрамлении рыжей бороды, который топтался рядом в пределах слышимости.

– Одной сволочью меньше, – слишком громко сказал Рафаэль.

Сервас увидел, как Шабрийяк вздрогнул и, нахмурившись, обернулся. Самира буквально расстреляла Каца взглядом.

– А что? – сказал ей блондин. – Разве не верно? По крайней мере, никто не заплачет!

– Говори потише, – в ярости проворчала Самира.

– Если кто-то решил вместо судей прибраться в доме, то уж я об этом точно жалеть не стану, – возразил молодой лейтенант, не понижая голоса.

Сервас подошел к окружному комиссару. Шабрийяк оглядел собравшуюся толпу.

– Скажите вашему лейтенанту, чтобы вел себя посдержанней. И проследите, чтобы к нему не подошел ни один журналист. Фотографы закончили?

Мартен бросил взгляд в сторону моста.

– Что-то я не вижу там фотографа, наверное, уже закончил.

– Тогда прикройте это слово от посторонних глаз, чтобы никто чужой его не увидел. И удостоверьтесь, что ни один негатив не выйдет за пределы уголовной полиции.

– Сегодня вечером необходимо будет дать пресс-конференцию, – вмешался в разговор прокурор, с мрачным видом стоящий рядом.

В этот момент за оградительной лентой на том берегу канала началось какое-то движение. Сквозь толпу пробиралась высокая блондинка лет пятидесяти, а за ней шли двое охранников. Она нагнулась, чтобы пройти за ограждение, которое перед ней предусмотрительно приподнял один из полицейских, а потом выпрямилась во все свои метр семьдесят пять плюс восемь сантиметров каблуки. И каблуки заклацали по асфальту, как затвор винтовки.