Я рассмеялась — слишком громко:

— Ладно.

— Все, что ты мне скажешь, останется в стенах этой комнаты. Я никогда не остановлю тебя в магазине, чтобы обсудить наши сеансы. Когда мы встречаемся за пределами этой комнаты, я твоя старая учительница фортепьяно. Мало кто из местных знает, чем я теперь занимаюсь.

— Билли удивился.

Кажется, Одри это позабавило.

— Мы с Билли учились в одном классе.

— Правда? Вы выглядите старше.

Она подняла брови:

— Это из-за седых волос?

Я прикрыла рот ладонью.

— Ой, господи. В смысле, мудрее. Точно, мудрее.

Одри не ответила. Я отхлебнула чай, чтобы чем-то себя занять. Поменяла местами скрещенные ноги. Посмотрела на свои ладони, лежащие на коленях. Стала разглядывать ногти.

— Итак, — заговорила она. — Будет непросто начать с нуля, потому что мы друг друга уже знаем. Вернее, полагаем, что знаем друг друга. Я подумала, что неплохо для начала рассказать тебе две вещи, которые ты, скорее всего, обо мне уже знаешь, и одну вещь, которой ты не знаешь. Потом я попрошу тебя сделать то же самое. Согласна?

Я кивнула.

— Хорошо, значит, две вещи, которые ты, по-моему, обо мне уже знаешь, довольно очевидны. Я учительница фортепьяно, и мой отец был местным аптекарем.

— Я его помню, — сказала я.

Мистер Кин давно ушел на пенсию, но я до сих пор не забыла, как он стоял за прилавком в белом халате. Он выглядел несчастным и говорил в нос.

— Тебе, вероятно, неизвестно, что я училась на врача. В колледже я изучала медицину, но, получив диплом, долго не практиковала. Когда мне было немногим больше двадцати, у меня диагностировали депрессию, и я провела некоторое время в больнице. Так я заинтересовалась психиатрией и в конце концов занялась ей профессионально.

— Ясно... — Я никак не могла подобрать уместный ответ.

— Может быть, ты знаешь обо мне еще что-то, о чем я не упомянула?

— Да. У вас в доме великолепный туалет.

— Ха!

— Самый волшебный на свете.

— Спасибо, — сказала она. — Теперь твоя очередь.

— Хорошо. Ну, вы знаете мою мать. И если вам случалось говорить с ней хоть сколько-нибудь продолжительное время, то вам известно и о снах. — Я пыталась угадать ее реакцию, но лицо Одри оставалось непроницаемым. — Вам, вероятно, неизвестно, что я боюсь закончить так же, как мама. Я боюсь, что на всю жизнь застряну дома и не смогу справиться с реальностью. И чувствую, что, если не поговорю об этом с кем-то как можно скорее, этот страх меня убьет, — произнесла я, глядя на свои ладони. — То есть кончать с собой я не собираюсь. У меня вообще не возникает мыслей о самоубийстве.

— Понимаю, — сказала Одри. — Мне известно о тебе еще кое-что, о чем ты не упомянула. Ты была привязана к Джеймсу Кэссиди, который недавно погиб. Я знаю, как тяжело это подействовало на твою маму. На тебя его смерть тоже наверняка сильно повлияла. Даже не представляю, как трудно вам всем пришлось. И иногда ты очень целеустремленно бегаешь по дороге. А еще у тебя, по всей видимости, очень близкие отношения с дядей.

— М-м-м, — протянула я.

— Как Билли относится к твоему визиту ко мне?

— Билли не знает, что я здесь.

— Кто дал тебе деньги на визит сюда?

— Билли думает, что к вам ходит мама, а не я.

— Значит, если ты решишь приходить ко мне на регулярной основе, придется как-то решать денежный вопрос?

— Ну, Билли уже был настолько добр, что оплатил год моего обучения в колледже... — Я не стала ей говорить, как разозлится дядя, если узнает, что я к ней обратилась, но мне почему-то казалось, что она и так это знает.

— Понятно. Что ж, если ты решишь вернуться ко мне снова, я ничего с тебя не возьму^. Во всяком случае, мне будет гораздо удобнее работать с тобой на таких условиях.

— О господи, нет, я так не могу^.

— Тебя это не устраивает.

— Нет. То есть спасибо вам огромное, но вы же оказываете мне услугу.

— А давай ты взамен будешь мыть мне туалет?

— Это и близко не покроет стоимость ваших сеансов.

— Ты недооцениваешь, насколько я ненавижу работу по дому.

Я рассмеялась:

— Предлагаете стать моим мистером Мияги?

— Точнее, его более молодой версией с волосами получше. — Она протянула мне руку. — Ну что, договорились?

— Договорились, — сказала я.

Хотя совсем рядом пылал камин, руки у нее были холодные.

Первые впечатления

Из-за погоды мы были не уверены, что Ксанта сможет приехать. Поезда и автобусы все еще не ходили. Утром ее парень забрал ее с площади Сент-Стивен на отцовском ренджровере и повез знакомить со своими родителями.

Она прислала мне сообщение, что идет к нам посмотреть на ферму.

Я не ожидала, что она появится так быстро. Мойка ломилась от посуды, и у нас кончилась туалетная бумага.

— Блин-блин-блин-блин-блин. — Я схватила несколько грязных тарелок, сунула в мойку и написала в ответ:

«Встречаемся у церкви!»

На улице было солнечно. Холод проникал прямо в грудь, обжигая легкие. В снегах все выглядело неземным. На деревню словно набросили покрывало, которое скрыло все скучное и подкрепило сказку о моем доме, которую я сочинила в колледже. Это казалось почти что жульничеством.

Я увидела, что она ждет возле кладбищенских ворот. Она заметила меня, и мы начали махать друг другу слишком рано. На ней была черная шапка из искусственного меха и бордовое пальто. Подойдя поближе, я обнаружила, что в руках у нее корзина для пикника.

Мы поступили так же, как всякие девчонки, когда давно не виделись: изумленно вытаращились друг на друга, потом обнялись и долго, во весь голос, визжали.

— Ну ты как?

— Сама-то как?

— Отлично выглядишь!

— Выглядишь шикарно!

Мы обе понимали, до чего это нелепо, но отклоняться от сценария не полагалось.

— Откуда такое пальто? — спросила я.

— Из «Оксфаме».

— Кто его пожертвовал, Анна Каренина?

Я изучала образ, который она выбрала, чтобы предстать перед семьей своего парня. Ксанта умудрилась найти парикмахерскую, открытую в снегопад. Челка была подстрижена, волосы безукоризненно уложены. Из-под шапки виднелись черные бархатные наушники. Она была прекрасна. А на мне под тренировочным костюмом и лыжной курткой из «Альди», вытащенной из сушильного шкафа, по-прежнему красовалась пижама.

— Куда ты собралась с этой корзиной? — спросила я.

— Тут всего ничего.

— Санта, она огромная!

— Ну, неспроста же меня зовут Сантой.

— Спасибо, — сказала я. — Не стоило беспокоиться.

— Я так рада, что я здесь.

— Тебе уже провели гран-тур по деревне? — спросила я.

— Нет.

— Значит, тут у нас церковь, школа и паб. — Я показала на стоящие впритык здания. — Тур окончен, чаевые приветствуются.

— Мы вечером в этот паб идем?

— Ага, это паб «Кэссиди».

— Похож на чей-то дом.

— Так и есть.

— А твой дом в той стороне?

— Ага, в двух шагах, ближе к холму с вопящими детьми. Билли разрешил малышне устроить на одном из наших полей временную лыжную горку.

— Боже, до чего потрясно!

— Как встретила Рождество? — спросила я.

— Ой, отлично, утром волонтерила в приюте для бездомных.

— Кто бы сомневался.

— Кажется, мама рассердилась, что я не побыла дома с ней. Днем ей надо было на работу, так что мне составлял компанию только Кевин из фильма «Один дома».

— А папа тоже работал?

— Если честно, не знаю. Папа с нами не живет.

— О боже. Прости.

— Да ладно, все в полном порядке. А где твоя мама и Билли? — спросила она прежде, чем я успела втиснуть очередной вопрос.

— Мама спит, но Билли должен быть где-то неподалеку.

Стоило нам миновать решетку возле пастбища, как примчался Джейкоб и зарылся носом Ксанте в промежность.

— Джейкоб, отвали от нее.

— Какая славная собачка!

Ксанта пыталась разглядеть его морду^, но он упорно тыкался ей между ног.

— Да, бывают и похуже, — сказала я.

Когда пошел снег, Джейкоб наконец покинул кабину трактора и перебрался спать в сарай. Он набрал вес, потерянный после смерти Джеймса, и снова стал похож на себя.

Я забрала у Ксанты корзину и отнесла на кухню, пытаясь увидеть дом ее глазами. Кухня у нас темная и сырая, почти такая же маленькая, как в ее городской квартире. Морские раковины на подоконнике похожи на грязную глиняную посуду. От некоторых деревянных шкафчиков отвалились ручки, линолеум покоробился и пузырился под ногами.

— У тебя такой потрясный дом!

— Сейчас это скорее свалка, — сказала я. — Трейлер посмотрим до ужина или после?

— До ужина, пожалуйста. Ты не против, если я воспользуюсь вашим туалетом?

— Да, только... Я страшно извиняюсь, но у нас кончилась туалетная бумага. — Я распахнула шкафчики в поисках рулона бумажных полотенец или еще чего-нибудь, что можно было бы ей предложить.

— Все нормально. — Она достала из кармана пальто упаковку бумажных платочков. — Я обойдусь вот этим. Где сортир?

— Наверху^. Первая дверь налево.

* * *

Услышав журчание унитаза, я вздохнула с облегчением: по крайней мере, бачок работает. Дожидаясь ее возвращения, я барабанила пальцами по столу. Потом, услышав приглушенные голоса, со всех ног ринулась наверх. Слишком поздно — мама уже отвела Ксанту в Табернакль, и та обходила спальню, оглядывая стены, будто в Лувре.

Я попыталась минимизировать ущерб.

— Ксанта, это моя...

— Какая невероятная комната! — Ксанта обернулась, хорошенько рассмотрев приклеенную к гардеробу страницу из «Поминок по Финнегану». — Как же я счастлива с вами познакомиться, Мейв.

Она вела себя, будто на аудиенции у папы римского. Мама вцепилась в рукава своего красного вязаного geansai, натянула их на ладони и с явным подозрением следила за тем, как Ксанта прикасается к реликвиям Табернакля. Комната и правда выглядела впечатляюще, особенно по сравнению с остальным нашим домом.

— Шикарно, — шепнула Ксанта, возвращая на законное место череп по имени Себастьян.

— Красивое пальто. — Мама смотрела на Ксанту со смесью восхищения и зависти.

— Большое спасибо, — улыбнулась Ксанта. — Дебби говорила, вы писательница?

Мама нахмурилась:

— Неужели?

— А что вы пишете? — Ксанта заправила за ухо выбившуюся прядку волос.

Мама заморгала.

— Простите, видимо, на такой вопрос ответить невозможно.

— Я записываю сны. — Мама поспешно достала из-под стола несколько стопок тетрадей.

— Ксанта, пожалуй, нам пора навестить Билли, — сказала я, но мама уже дала ей полистать тетрадку со сказкой про Эшлинг.

— Я записываю сны, которые ко мне приходят, — объяснила мама. — Большинство из них не укладываются в повествовательную форму^, поэтому иногда я записываю что-то на диктофон или пытаюсь набросать общие очертания и самые яркие образы.

— Что, прямо каждое утро? — Ксанта выдвинула стул и села за письменный стол. — Дебби, если ты не против, я бы все-таки выпила чаю.

Я вздохнула.

— Мам, хочешь чай?

Мама закусила губу.

— В корзинке, которую я привезла, есть чай с бергамотом, — сказала Ксанта.

— От чашечки бергамотового чая не откажусь, — пробормотала мама.

— Отлично! Я тоже, — сказала Ксанта, листая страницы маминого учетного журнала. — Спасибо, Дебс.

К моему возвращению мама успела зажечь благовония, и они обсуждали тай-чи и раскрытие чакр.

— Честное слово, Мейв, это изменит вашу жизнь. — Ксанта приняла из моих рук чашку чая с бергамотом. — Ты молока добавила? — спросила она.

— А надо было?

— Нормально, я и так попью.

— Нет, в холодильнике есть овсяное, — сказала я. — Мам, тебе подлить молока?

— Да, пожалуйста.

Я вышла из комнаты и протопала вниз по лестнице, чтобы снова выступить в роли официантки.

* * *

Прошел час, а мама с Ксантой продолжали беседовать о сновидениях. Мама расслабилась и говорила свободно, иногда смеялась, позволяя Ксанте увидеть дырки на месте своих зубов.

— Честное слово, Мейв, вы как глоток свежего воздуха, — сказала Ксанта, сжимая мамину ладонь. — У людей такие узкие взгляды на то, что они принимают за реальность. Мы видим проблески нашего общего воображения только в произведениях изобразительного искусства и музыке.

— Ну, люди боятся показаться невеждами, — отвечала мама. — И им трудно принять мысль, что, погрузившись на глубочайшие уровни сна, мы освобождаемся от самих себя. Наше общество слишком сковано индивидуализмом. Настоящее вдохновение приходит извне, из коллективного бессознательного, из неизвестности, способной существовать только в сновидениях. Моцарт сочинял музыку, находясь в состоянии сна. Кафка писал исключительно по ночам. Даже молекулярная структура ДНК была открыта во сне. — Мама вскинула руки, как бы говоря: «Какие еще доказательства вам нужны?»

— И на этой ноте нам, пожалуй, пора прогуляться, — сказала я. — Ксанта еще не видела ферму^.

— Хотите пойти с нами? — предложила маме Ксанта.

Я глянула на маму.

— Нет, я лучше сяду писать, — сказала мама, отпуская ее ладонь. — Ты меня вдохновила.

Я с трудом сдержалась, чтобы не закатить глаза. Перед уходом Ксанта поспешно записала на обложке тетради про Эшлинг список рекомендуемых книг, название занятий по йоге и свой номер телефона.

* * *

— А Мейв пойдет вечером в паб? — спросила она по пути в трейлер.

— Вряд ли.

— Я могла бы говорить с ней часами.

— Ты ей понравилась.

— Ну, я не ожидала, что она окажется настолько... — Ксанта остановилась. — Ты хоть понимаешь, какая у тебя потрясная мама?

— Она кому хочешь мозги заморочит.

— По-моему, она рассуждает очень разумно.

— Ты просто с ней не жила.

* * *

Стоило открыть дверь трейлера, как нашим взглядам предстал Билли, добавлявший пустую банку из-под «хейнекена» к башне из пивных жестянок, которая заменяла ему рождественскую елку.

— Билли...

— Тс-с-с, — сказал он, поднял руку и поставил банку на верхушку башни. Потом повернулся к нам: — Это, должно быть, и есть Санта.

— Здравствуйте, Билли. — Ксанта пожала ему руку. — Приятно познакомиться.

Билли посмотрел на меня:

— А у нее крепкое рукопожатие.

— Не железное, но твердое. И определенно не влажное, — сказала Ксанта.

— О, влажные рукопожатия — Иудины. Никогда им не доверяй.

Улыбка Ксанты дрогнула. Я поняла, что она нервничает. Она обошла жилище Билли, заложив руки за спину, изучая интерьер и притворяясь, что не замечает его взгляда.

— Ксанта, — произнес он. — Я ожидал увидеть блондинку.

— В детстве я была белокурой малюткой.

— Ты тезка инопланетной горной гряды.

— Кажется, вы про землю Ксанфа на Марсе, — предположила она.

— Женщина на Марсе. Благословенная среди мужчин.

— О боже! — взвизгнула она и, встав на колени, заглянула в картонную коробку на дядиной кровати. Я подошла посмотреть, что там. В коробке сидел еж.

— Это Эдвард, — сказал Билли.

— Какой милый!

— Рад, что кто-то так считает. Дебби хотела его убить.

— Неправда.

— Он довольно тяжело дышит, — заметила Ксанта.

— Я знаю. — Билли сел на корточки рядом с ней. — Можно подумать, он смолит по сорок сигарет в день. Он ударился мордой, так что, наверное, в этом все дело.

— Гляньте, какие маленькие ножки!

— Между прочим, ноги у него гораздо длиннее, чем кажется. — Билли показал на линию, где кончались иглы и начинался живот. — У Эдварда очень сильные мышцы. Таскать на спине такую кучу иголок — все равно что носить дорогущее вечернее платье. Когда Эдварду нужно удирать, эти мускулы поднимают платье, и он может свалить очень быстро.

— Да ты просто Дэвид Аттенборо, — заметила я.

— Как вы втиснули сюда пианино? — спросила Ксанта.

— Лучше не спрашивай, — вздохнула я. — Половина клавиш не работает, оно расстроено, и никто не умеет на нем играть.

Ксанта пробежала пальцами по клавишам и стряхнула приставшие к ним клочья пыли.

— Вот эта девочка умеет, — заметил Билли.

— Ой, господи, нет, — ответила она.

— Это видно по осанке. — Билли пихнул меня локтем. Можно подумать, речь опять шла о еже. — Сейчас она сядет пряменько, как струнка.

— Ксанта, мы тебя не заставляем, — предупредила я.

— Я не знаю, что сыграть.

— Сыграй, что хочешь.

— Только не грустное, — сказал Билли.

Я ударила его по руке.

— Сыграй, что хочешь.

Клавиши у пианино грязно-кремовые, цвета пожелтевших от никотина ногтей. Кончики пальцев Ксанты коснулись их, и она, склонив голову, стала наигрывать мелодию.

— Что это? — спросил Билли.

— «Рассвет». Это из саундтрека к «Гордости и предубеждению».

— Того, что с Кирой Найтли? — уточнил Билли.

Ксанта перестала играть.

— Вы поклонник Киры?

— Ну, ей не помешала бы парочка дополнительных сэндвичей с ветчиной.

Ксанта рассмеялась.

— Билли, нельзя говорить про женский вес, — возмутилась я.

Он завел глаза, разыгрывая спектакль для Ксанты.

— Продолжай играть, — сказал он ей. — Ты настоящая Марианна Дэшвуд.

— Ксанта больше похожа на Джейн Фэрфакс, — возразила я.

— Не могу поверить, что вы читаете Остин! — Ксанта снова перестала играть и во все глаза уставилась на Билли.

— Это его новое порочное увлечение, — сообщила я.

— Ничего порочного тут нет, — сказал Билли. — Эта женщина — гений.

Стоило Билли посмотреть на Ксанту, как в его глазах загорелся давным-давно погасший огонек.

Двенадцать пабов

В паб Ксанта пришла в новом джемпере с красноносым оленем Рудольфом, в узкой юбке из черной кожи, тонких колготках и сапогах до колен. Увидев, что она одна, я почувствовала облегчение и разочарование. Я уже настроилась увидеть их вместе.

— Где твой парень? — спросила я.

— Подойдет попозже, — ответила она, устраиваясь в закутке рядом со мной.

— Что будешь пить? — спросил Билли.

— Пожалуй, «хейнекен».

— Вот это я понимаю, — обрадовался Билли. — Ширли! Принеси-ка нам еще кружку, как будет минутка.

Мы готовились к долгой ночи. У нас в деревне вечеринка уродливых свитеров проходит в Стефанову ночь и знаменуется сбором пожертвований на нужды местного клуба Гэльской атлетической ассоциации. Все называют ее «Двенадцать пабов».

— А вы в двенадцати пабах участвуете? — спросила Ксанта.

— Господи, вот еще, — ответил Билли. — Нагрузка великовата.

Паб Ширли стоит на островке земли там, где дорога разделяется на две. Кто-то из местных заложил традицию после каждой кружки обегать вокруг паба, причем каждый крут считается за новый паб. Одолеть двенадцать кругов способны только самые стойкие, но к обычаю тут относятся со всей серьезностью.

— Я, может быть, пробегу пару крутов для смеха, — сказала я. — Вообще-то это весело, пока детей не отправляют по домам. Они носятся какуторелые.

— Балдеют от газировки, — сказал Билли.

— Во сколько начало?

Билли обернулся и рявкнул в сторону барной стойки:

— Ширли, во сколько марафон?

Ширли подошла к нам и поставила кружку Ксанты рядом с Билли.

— В семь.

— Ширли, это Ксанта, подруга Дебби из колледжа.

— Очень приятно, — сказала Ксанта.

— Привет, детка. — Ширли потрепала ее по голове и унесла со стола пустые кружки.

Ксанта достала телефон — наверное, чтобы убедиться, что он придет до семи. Сердце у меня уже выпрыгивало из груди.

Ксанта расспрашивала Билли про дойку^.

— У них есть имена?

— Нет, но у них есть номера.

— А вы их различаете?

— Мы привыкли узнавать их по вымени.

Ксанта расхохоталась.

— Я не шучу, — сказал Билли. — Это правда.

— Ксанта — веганка, — сообщила емуя.

Билли поднял брови с резким вдохом.

— Я не утверждаю, что я против всякого молочного животноводства, — пояснила она.

— У тебя есть футболка с надписью «Овсяное молоко — это свобода для коров».

— Я не против того, чтобы фермеры зарабатывали на жизнь. К тому же вашим коровам, кажется, сильно повезло, — сказала она дяде.

— Этим сучкам живется лучше, чем нам, — проворчал он.

* * *

Билли решил изобразить щедрого дядюшку и не позволил нам платить за выпивку.

— Ты же учил проставляться по очереди, — напомнила я, когда он велел мне убрать деньги.

— Сейчас Рождество, — сказал он, как будто это я всю зиму хандрила и ныла, что на ферме от работы не продохнуть.

Мы с Ксантой смотрели, как он обходит паб, осыпая всех поздравлениями.

— Тоже мне политик, — сказала я.

— Он потрясный.

— Стыдобища.

— Дебби, не знаю, как тебе сказать, но твой дядя — симпатяга.

— Что? Фу! Прекрати. Он старый.

— Не такой уж он и старый. И он читает Остин.

— Это я заставляла его смотреть вместе со мной экранизации. И он старый.

— Не такой уж и старый.

— Ла-ля-ля-ля-ля, я заблокирую воспоминания об этом разговоре.

— Я просто сказала.

— У тебя есть парень. — напомнила я.

Она засмеялась:

— Можно встречаться с парнем и симпатизировать другим людям.

— Только не моему дяде. Серьезно, прекрати, пожалуйста.

— Значит... — Ксанта искала новую тему для разговора. — Мейв не смогла прийти?

— В этом году^, после смерти Джеймса, ей тяжело здесь бывать, — объяснила я. — Ширли — мать Джеймса, и, ну... Они с мамой не слишком ладят.

— Значит, она дома одна?

— Да, но ей нравится быть наедине с собой.

Ксанта собралась что-то ответить, но промолчала.

— Как встретили Рождество? — спросила она вместо этого.

— Никто не умер, и ладно.

— Неужели так плохо?

— В этом году я попыталась запечь индейку. То есть сначала я хотела устроить вегетарианский ужин, но Билли об этом и слышать не желал. А мы никогда не готовим индейку на Рождество.

— А что вы обычно едите?

— Курицу по-мэрилендски.

— Серьезно?

— Ага, — сказала я.