Он прошел на кухню и приступил к вечерней рутине.

К его удивлению, кот не проявил никакого интереса к миске с едой, которую тот поставил на пол. Вместо этого Дантес кружил по кухне, возбужденно мяукая. А потом направился к задней двери, что было необычно. Кот совсем не любил холод. Йозеф открыл дверь, что вела в переулок и тихо произнес:

– Ты не захочешь выходить, Дантес. На улице мороз.

Дантес стоял и вглядывался в морозную ночь, не переставая жаловаться. Йозеф усмехнулся про себя и стал закрывать дверь. Внезапно резкий порыв подхватил и вырвал ее из рук. Дверь заскрипела на петлях, недовольная тем, что ее распахнули настежь, позволив вихрю снега ворваться в дом и, продолжив свой танец на кухне, пробрать Йозефа до костей. Когда окна на кухне зазвенели от негодования, Йозеф налег на дверь и, сражаясь с ветром, закрыл ее.

И тут он заметил что-то. Темное, частично погребенное под сугробом. Сначала он подумал, что это куча ветхой одежды. Но потом, будто что-то зашевелилось, и он понял, оно живое. Может быть, черный пес свернулся клубком? Натянув куртку, он решился выйти в суровую метель.

Вблизи он понял, что это совсем не пес, а лежащий лицом вниз человек. Быстро перевернув его, он осознал, что это окоченевшее, тощее существо с серым лицом и грязными спутанными волосами на самом деле Майкл.

Упав на колени, он стал растирать замерзшие щеки юноши, снова и снова повторяя его имя:

– Майкл, Майкл, слышишь меня?

Он поднял вялую руку юноши, ужаснувшись тому, насколько холодной она была Кожа посинела и замерзла. Он пощупал пульс – тот еле чувствовался, но Майкл был жив. Он поднял молодого человека на ноги и втащил внутрь, отметив, какой тот невесомый, только кожа да кости. Он положил его на кухонный пол и принялся энергично растирать его тело, руки, ладони, плечи, грудь.

– Майкл, – снова и снова взывал к нему. – Ты меня слышишь?

Оказавшись в тепле, молодой человек начал безостановочно дрожать, и Йозеф бросился за одеялами, принес несколько и накрыл ими Майкла, затем развел огонь, поднялся наверх и стал готовить ванну с теплой водой, чтобы постепенно согреть его тело. Когда ванна наполнилась, Йозеф шепнул своему другу:

– Я приготовил для тебя ванну.

Ответа не последовало, и поэтому он отнес его наверх, в ванную, а Дантес последовал за ним и остановился в дверях, наблюдая с любопытством. Пар из ванной привел Майкла в некоторое подобие сознания. Его глаза несколько раз открывались, хотя он все еще выглядел ошеломленным. Тем не менее, он, казалось, понял слова Йозефа, когда тот велел ему раздеться. Он нащупал пуговицы рубашки, но онемевшие и замерзшие руки не могли справиться с задачей.

Йозеф начал осторожно расстегивать и снимать рубашку. Майкл с закрытыми глазами пробормотал в полубессознательном состоянии:

– Надеюсь, ты брюнетка. Мне нравятся брюнетки.

Йозеф усмехнулся, пораженный чувством юмора своего друга, хотя тот был еле живой. Он принял шутку за добрый знак.

Йозеф раздел Майкла и поднял его. Когда он опустил его в теплую воду, его тело испытало шок, словно его ужалили, и он закричал от боли.

– Все хорошо, мой друг, все хорошо, – успокаивал его Йозеф.

Бережно придерживая голову Майкла, он начал зачерпывать воду и осторожно лить ее вниз.

Глаза молодого человека широко раскрылись от ужаса. – Где я?

– Ты здесь, Майкл. Ты дома.

Похоже Майкл понял, и его глаза медленно сфокусировались на человеке перед ним.

– Профессор, – невнятно пробормотал он. – Держу пари, вы думали, что избавились от меня.

Йозеф отрицательно покачал головой и продолжил лить воду на его замерзшее тело. Майкл начинал медленно оттаивать.

Йозеф рассмотрел тело своего юного друга. Оно было болезненно тонким, грязным, покрытым порезами, укусами и синяками, свидетельствующими, что он, скорее всего, все это время спал на земле. Взяв в руки кусок мыла, Йозеф растер его в пену и стал медленно мыть Майкла, тщательно очищая его руки и ноги от въевшейся грязи, скопившейся за несколько недель пребывания на свободе. Затем распутывая слипшиеся пряди темных густых кудрей и выдергивая спрятанные в них колючки, он тщательно вымыл его волосы. В нем стал закипать гнев.

– Почему ты не вернулся раньше? – требовательно спросил он. – Ты же мог вернуться в любое время.

Майкл открыл глаза и с грустью посмотрел на своего старшего друга, его лицо источало страдание и боль:

– Мне нужно было кое-что сделать, кое с чем примириться. И, откровенно говоря, ближе к концу я хотел просто умереть.

Йозеф слушал. Он понимал, что со временем Майкл все ему расскажет.

Пока Йозеф споласкивал волосы, Майкл расслабился, вода и мыло оживили его. Когда он, чистый, достаточно согрелся, Йозеф помог ему выбраться из ванны, завернул его в халат и помог спуститься с лестницы к камину. Он плеснул Майклу бренди, разжег огонь, и, пока тот не затрещал, приготовил миску жидкого супа – все, что у него было. К тому времени, как еда была готова, Майкл выглядел бодрее. Йозеф поставил поднос с едой перед ним.

– Ты должен поесть и поправиться, – прямо заявил он, заметив, как сильно Майкл вспотел. Он надеялся, что его друг не заболеет воспалением легких.

Когда Майкл попытался зачерпнуть ложкой суп, его глаза закатились и закрылись снова, он пробормотал почти про себя:

– На улице невозможно. Вся Голландия – одна большая баррикада. Выхода нет.

– Слава богу, тебя не поймали. Сбегать на улицу было рискованно.

Пока огонь потрескивал в камине, они сидели в уютной тишине.

– Майкл?

Майкл слегка приоткрыл глаза:

– Да, профессор?

– Пожалуйста, останься. Пожалуйста, останься до конца. Здесь гораздо безопаснее.

Казалось, вся сила духа оставила Майкла, когда он прошептал в ответ:

– Мне больше некуда… не к кому идти.

Слова эти были сказаны с горечью, и Йозеф задумался над тем, что Майкл утаил от него. Он мог только догадываться, через что ему пришлось пройти. Улицы Амстердама, да и всего мира, полны опасностей в это темное время.

После того как Майкл с трудом одолел половинку миски супа, Йозеф повел своего друга обратно на чердак, застелил постель и принес еще одеял. Глубоко вздохнув, молодой человек распластался в кровати.

Внезапно снаружи завыла сирена воздушной тревоги. Йозеф погасил свет и посмотрел на своего уже глубоко спящего друга. Он никак не мог отвести его в укрытие под домом, а без него он никуда не собирался.

Так они и оставались бок о бок в темноте, пока бомбы одна за другой падали на город. Союзники бомбили Амстердам, и весь дом сотрясался от взрывов, а небо то и дело озарялось словно фейерверками. Запах дыма, звон разбитого стекла и постоянный гул колоколов скорой помощи наполнили улицы.

Одна бомба упала в нескольких улицах, стряхнув пыль и штукатурку со стропил, звук разбудив Майкла. Он протянул руку и отчаянно схватился за нее в темноте.

– Йозеф! – закричал он.

– Да, я здесь, – Йозеф крепко сжал руки Майкла.

– Спасибо.

– Я рад, что ты вернулся.

Майкл ответил чуть громче:

– И я тоже.

Глава 33

Пока военные действия ужесточались, отношения Ви и Ингрид мирно текли в своем ритме. К глубокому возмущению Генриха, девушки два-три раза в неделю выходили в город снимать ежедневный стресс. Из-за постоянной нехватки войск и боев, ведущихся на нескольких фронтах, он всегда был рассеян, и, казалось, предпочитал, чтобы Ингрид ничего от него не требовала.

Зачастую они с Ви предпочитали крошечное заведение в городе, где играли джаз, и пробирались по темным, унылым улицам в спасительный приют прокуренного бара с навязчивыми звуками джазового фортепиано, тромбонов и труб, чтобы в танце развеять все свои заботы.

Ингрид осознала, какой одинокой была до встречи с Ви. В самом начале войны они с Генрихом были гораздо счастливее. Им хватало времени и на вечеринки, и чтобы побыть вместе. Но теперь, когда обстоятельства изменились, она чувствовала, как отдаляется от него. Он стал подозрительно относиться ко всему вокруг, держал все секрете и каждый вечер возвращался домой не в духе, но никогда не рассказывал ей, чем был расстроен.

Их занятия любовью, волшебные в самом начале их отношений, стали сухими, бесстрастными, лишенными любви – не более, чем физический акт, отвлекавший его от какой-то более глубокой потребности, которую не удовлетворял в реальном мире. Она все чаще чувствовала себя нарядной куклой в красивой одежде, томящейся в ожидании, когда с ней поиграют, если соизволят. Все остальное время она волновала его не больше, чем предмет мебели.

Ви, напротив, была веселой и живой. Ингрид не стеснялась рассказывать ей про свои страхи и жизнь и собиралась попросить Ви стать подружкой невесты, когда они вернутся в Германию после победы.

Однажды вечером подруга подошла к ее столу.

– Мы идем гулять, – объявила она с озорным блеском в глазах. – На этот будет кое-что другое.

Ингрид быстро собрала вещи и схватила пальто. Взяв Ви под руку, она переспросила:

– Мы что, не пойдем в бар?

– Нет, – воодушевленно ответила Ви. – Мой друг устраивает вечеринку. Будут музыка, танцы, выпивка – объявила она, когда они скрылись в ночи.

Они подошли к внушительного вида особняку и поднялись на самый верх по длинной винтовой лестнице. Когда они оказались наверху, по доносившейся из коридора музыке стало ясно, что вечер в самом разгаре. Комнату переполнял хриплый смех и размытые лица знакомых по барам и кабинетам рейха. Она была тесно набита людьми, а коридор был до того крошечный, что они едва протиснулись. Музыканты играли в углу.

Сквозь гул толпы Ви крикнула подруге:

– Подождешь здесь? Я умираю от желания выпить. Вернусь через минуту и принесу тебе что-нибудь. – Она нырнула в толпу, пробираясь к импровизированному бару.

Без своей уверенной подруги Ингрид почувствовала себя неловко и одиноко. Она услышала смех Ви у бара и поняла, что ту уже затянуло в круговорот веселья.

Когда она огляделась в поисках знакомых лиц, позади нее раздался голос:

– Фройляйн Ингрид, вы ли это?

Ее тело напряглось, потом задрожало. Она узнала голос, и все ее существо обуял страх. Она резко обернулась, ее подозрения подтвердились. Подполковник Генриха стоял в своем устрашающем черном мундире, его крючковатый нос выдавался вперед, черные маленькие глаза поблескивали и пожирали ее будто лакомый кусок. Она инстинктивно попыталась отстраниться от него, но тесный переполненный коридор не позволил ей далеко убежать.

– Подполковник, – холодно начала она, стараясь говорить спокойно, вспоминая, какой ужас охватил ее в тот вечер, когда она осматривала дом и как его рука гладила его бедро.

Теперь, тесно прижавшись, он с вожделением смотрел на нее:

– Как прекрасно снова вас видеть, фройляйн. Я заметил, что с вами нет вашего бравого Генриха, – и скривив губы в усмешке, добавил, – смотрю, некому сегодня вас спасать.

Ингрид суетливо смотрела по сторонам и почти увидела Ви на другом конце комнаты. Она разговаривала с тремя мужчинами, курила сигарету и не замечала происходящего в коридоре.

– Он занят, – ответила она, стараясь сохранять смелую интонацию обычного разговора. – И поэтому я не пробуду здесь долго, – торопливо добавила она, – скоро вернусь домой к нему.

Мужчина вызывал у нее физическое отторжение, но нужно сохранять вежливость. В конце концов это был начальник Генриха.

Она отвернулась к стене, делая вид, что разглядывает висящую на стене картину. Он заметил ее жест.

– Хорошая вещь, – безразлично заявил он и указал на другую картину в коридоре. На ней была изображена обнаженная женщина, лежащая на кровати: – А мне по душе вот эта. Она прекрасно бы смотрелась в моей спальне, как думаете? – промурлыкал он ей в ухо.

Его намеки не ускользнули от Ингрид. Почему Ви задерживается? Ее кто-то должен спасти. Вокруг было так много людей, а она не могла продвинуться вперед и теперь была прижата к стене, а он возвышался над ней.

– Я не очень разбираюсь в искусстве, – машинально ответила она и сделала шаг в единственном направлении, в котором могла двигаться – назад, к входной двери. И притворилась, что пристально разглядывает другую картину с пшеничными полями, будто на ней было изображено что-то, что сейчас выпрыгнет и заговорит с ней.

Внезапно кто-то протиснулся мимо них, и она оказалась прижатой к дверному проему в коридоре, а подполковник к ней. Она отпрянула, когда его руки потянулись к ней, чтобы удержать равновесие и обхватили ее за талию. Он пускал слюни.

– Если ты хотела подойти ближе, достаточно было просто попросить.

Вдруг он резко открыл дверь позади нее и втолкнул внутрь. Мгновение она не понимала, что произошло и где она находится. И когда она услышала, как в темноте за ней захлопнулась дверь, до нее дошло, она в спальне. Страх пронзил ее спину и сдавил затылок, а голос в голове закричал: Убирайся, сейчас же убирайся!

– Мне нужно найти мою подругу Ви, – отрезала Ингрид, обращаясь в ту сторону, где, по ее мнению, должен находится мужчина. – А потом мне нужно вернуться домой к Генриху.

– Не так быстро, – усмехнулся он в ответ. – Помнится за тобой остался должок с прошлого раза.

– Я не помню никакого должка. – Ее голос дрожал, когда она отчаянно оглядывалась в поисках выхода. Ее глаза начали привыкать к темноте. В комнате было одно окно, одна кровать и больше никаких дверей. – Мне действительно нужно идти, – запротестовала она, пытаясь протиснуться мимо него.

Но его пугающее присутствие зловеще нависло над ней, и ноги приросли к земле. Ее охватил ужас и трепет, когда его руки внезапно оказались над ней, хватая и царапая ее тело, а затем последовало отвратительное прикосновение губ к ее шее. Она резко отпрянула от него. В ответ он схватил ее за горло и прижал к двери. Дверная ручка больно врезались в ее спину, и она закричала от боли и страха. Он отступил назад и со всей силы ударил ее по лицу. Ее голова взорвалась, откинулась назад и рикошетом стукнулась об дверь. Она чувствовала себя так, словно ее вырвали из тела, она почти потеряла сознание, когда ослепляющая жгучая боль пронзила голову, щеки и нос.

Прижав ее руки к бокам, он поднял ее и швырнул на кровать. Он зажал ее коленом и схватил за прядь волос, чтобы она не вырывалась. Она задыхалась, ее легкие сжались от силы нападения. Затем, ощутив на себе его тело, она почувствовала, как электрические разряды паники пробежали по венам, сердце грозило вырваться из груди. Она осознала, что сейчас произойдет нечто ужасное, и она не в силах это остановить.

Он вцепился в ее одежду, его рука скользнула под шелковую блузку, и он резко потянул за бюстгальтер.

Она начала умолять:

– Пожалуйста, не делайте этого. Я не хочу.

Он схватил ее за лицо и сжал щеки так сильно, чтобы она замолчала и зло проговорил:

– Ты будешь молчать и делать то, что тебе прикажут. Запомни, вы, голландские шлюхи, здесь для нашего удовольствия. Генрих избаловал тебя, держал при себе. Ну, мы сейчас все исправим, правда? Если ты кому-то вякнешь, я убью тебя…И поверь, я сам скажу Генриху, что это ты, его шлюха, пришла ко мне.

Его рука скользнула ей под юбку, и он начала срывать с нее нижнее белье. Она рыдала, тихие слезы текли по лицу, тело исступленно дрожало.

Внезапно дверь спальни распахнулась и зажегся свет. В комнату, хихикая, ввалилась парочка – молодой солдат и голландка. Они остановились как вкопанные, увидев, что происходит:

– Подполковник, нам просто нужно взять с кровати пальто. Мы не хотели вас беспокоить.

Собираясь ответить, подполковник перекатился на бок и на секунду отпустил лицо и волосы Ингрид. Этого было достаточно. Что есть силы она оттолкнула его и скатилась на пол. Подполковник схватил ее за руку, но она отдернула ее, и он сорвал браслет, по полу рассыпались бусины. Она не задержалась, чтобы их поднять. Вместо этого, она вскочила на ноги и выбежала в открытую дверь. Схватив свою сумочку, оброненную в коридоре, когда он втолкнул ее в комнату, она, спотыкаясь, пробралась сквозь толпу в самый дальний от спальни угол.

Она все еще чувствовала как горло пульсировало от его хватки. Голова раскалывалась от боли, шею и челюсть ломило, и она была уверена, утром ее лицо превратится в один сплошной синяк. Придерживая край расстегнутой блузки, она пробиралась обратно по коридору, в голове стучало, а голос подполковника все еще звенел в ушах: «Если ты кому-то вякнешь, я убью тебя…И поверь, Генрих узнает, что это ты, его шлюха, пришла ко мне».

Оказавшись в спасительном пространстве комнаты, набитой людьми, она прижалась спиной к стене, чтобы не рухнуть, но ноги стали подкашиваться. Она попыталась успокоить дыхание. Жар от ее тела смешался с горячей липкой стеной, струйка пота потекла между лопатками, и тонкая шелковую блузка прилипнула к спине. Она оглядела свою одежду и, к своему ужасу, увидела верх кружевного кремового бюстгальтера. Трясущимися руками она застегнула блузку.

Когда ноги перестали неметь, Ингрид быстро прошлась по комнатам в поисках ванной; ей нужно привести себя в порядок до того, как она заговорит с кем-нибудь. В здании было много лестниц и лестничных площадок. Она заметила Ви у бара, та все еще ворковала с молодым солдатом, держа в руке высоко поднятую сигарету, откинув голову и смеясь над его фразой. Чувствуя себя в чужом теле, Ингрид растерянно смотрела вокруг. Как ей все это могло казаться нормальным? Неужели никто не узнал, что с ней только что произошло?

Наконец она отыскала ванную. Заперев дверь, Ингрид потянулась к голой кафельной стене, ее рука нуждалась в этом успокаивающем присутствии. Холодная плитка обожгла кожу, она поймала отражение в зеркале. Ее потрясло смотрящее на нее лицо: объятое ужасом, с растерянными глазами, почти парализованными страхом.

Она поправила юбку и нижнее белье, ополоснула лицо водой и промокнула щеки. Слезы застилали ей глаза, горло пересохло, пока она боролась с желанием закричать. Она должна держать себя в руках. Она не позволит ему победить. Генрих не должен узнать об этом. Отношения между ними и без того были такими сложными, он все время злился. И он может даже не поверить ей на слово, особенно, если она обвинит кого-то повыше рангом в партии. Она хотела, чтобы все просто исчезло.

Порывшись в сумочке, она отыскала что-то из косметики и торопливо накрасила губы алой помадой. Ее руки тряслись так сильно, что она едва смогла бы нарисовать прямую линию: пришлось другую рукой унять дрожащие пальцы, она отчаянно пыталась придать лицу хоть подобие порядка. Накрасив губы, она аккуратно вытерла подтеки туши, бегущими двумя стрелками по лицу, затем вернула волосам гладкие волны, расчесав всклокоченные и перекрученные пучки, стараясь не морщиться от пульсирующей боли в том месте, где он ударил ее головой о дверь, а затем схватил за волосы. Когда до нее дошла реальность происходящего, ей не верилось, что это случилось с ней, и, хотя она пыталась сопротивляться этому чувству, слезы катились по ее щекам горячим, густым потоком.

Когда она поняла, что она сможет снова смотреть в лицо этому миру, она тщательно промокнула глаза и вернулась, чтобы найти Ви. Еще издалека она чувствовала: он следит за ней, его глаза буравили ее, пока она шла через всю комнату. И хотя она не встречалась с ним взглядом, отголоски его слов, казалось, раздавались в голове с каждым шагом. Шлюха Генриха. Ингрид выпрямилась. Она не доставит ему удовольствия думать, что он ее запугал. Она не позволит ему сломить ее дух.

Внезапно рядом с ней оказалась Ви:

– Эй, вот ты где. Я искала тебя.

– Я была в ванной, – ответила Ингрид, не желая говорить о том, что только что произошло.

Ви что-то заподозрила:

– Ну что, хочешь выпить? – спросила она.

Ингрид согласилась:

– Хотелось бы чего-нибудь покрепче.

– Хорошо. – Ви приподняла бровь и велела бармену налить Ингрид большую порцию джина. – Вот, должен быть достаточно крепким, – она протянула Ингрид наполненный до краев стакан, и та его быстро осушила.

Ингрид сделала медленный, глубокий вдох, позволяя теплой, опьяняющей жидкости пригладить ее растрепанные нервы.

Каким-то образом Ингрид умудрилась провести остаток вечера, не выдав своего душевного смятения. Она так и не решилась рассказать Ви о том, что произошло: это казалось нереальным, слишком ужасным, чтобы признаться в этом вслух. Возможно, если не думать об этом, все это просто исчезнет само собой. Ингрид держалась рядом с Ви, а потом изобразила головную боль и попросила ее уйти пораньше. Страх не покидал ее, сообщая, что тело было травмировано гораздо глубже, чем боль и синяки, которые теперь зрели под ее кожей. Она благодарила Бога, что подполковника прервали, но все равно, ей было ужасно стыдно. Она чувствовала себя изнасилованной.

Пока она стояла одна, ожидая Ви с пальто, страх снова охватил ее, будто она все еще была заперта с ним в этой комнате. Она все еще ощущала его горячее тошнотворное дыхание на своем лице. Она все еще слышала ругательства в своих ушах. Она все еще чувствовала его руки на своем теле, разрывающую одежду, вцепившиеся в волосы. Ей потребовалось напрячь все силы, чтобы сосредоточиться на чем-то другом и заглушить крик, готовый вырваться из ее нутра. Она позволила утешить себя мыслями о Генрихе и грядущей послевоенной жизни, когда с улыбкой вела непринужденные разговоры.



Ви проводила ее до дома, она щебетала и ничего не замечала, пока Ингрид держала подругу за руку. Произошедшее всей силой накатывало на нее тошнотворными волнами, полностью парализуя. Вернувшись в безопасное пространство квартиры, она уже не могла сдержаться. Разразившись слезами, она упала на колени и зарыдала, прикрывая руками рот и заглушая вопли отчаяния. Меньше всего ей хотелось будить жениха.

Она поплелась в ванную, разделась, включила отопительный котел и прыгнула в ванную. Погрузившись в горячую воду, она дала слезам волю. Она яростно терла кожу ногтями с мылом до красноты и сидела в воде до тех пор, пока та не остыла. Потом завернулась в толстое белое полотенце и села на унитаз.

Все ее тело болело, ей было жалко себя. Хотелось, чтобы они с Генрихом сблизились. Чтобы отношения были такими, в которых она могла поделиться произошедшим. Но пока она размышляла над такой возможностью, реальность открыла ей глаза: Генрих не был таким человеком.

По ее щекам потекли новые слезы, и она задумалась, что ей нужно сделать, чтобы он снова ее полюбил. Если бы она только могла понять, в чем ее ошибка.

Когда слез не осталось, она выскользнула из ванной, надела ночную рубашку и, морщась от боли, медленно заковыляла в спальню. Она присела на краешек кровати, чтобы не беспокоить Генриха. Когда она осторожно откинула одеяло, он отвернулся от нее, постанывая во сне. Ей сильно хотелось обнять его или чтобы он обнял ее, но, если она разбудит его, он может рассердится. Поэтому вместо этого она засунула ноги под одеяло и, вжавшись в подушку, и погрузилась в беспокойный сон, когда ее измученное тело сдалось усталости.

Глава 34

Прошло два дня, с тех пор, как он обнаружил Майкла в переулке. Сидя на чердачном сундуке, Йозеф наблюдал как молодой человек тихонько ест суп, на краю кровати аккуратным пушистым клубком лежал Дантес. Йозеф, глубоко озабоченный, изучал своего друга, пока тот трудился над едой, его бледное лицо сильно осунулось и стало пепельно-серым. Изможденность выдавала не только суровость испытаний, но и их интенсивность, о которой он только намекнул Йозефу.

– Чувствуешь себя лучше? – вместо надежды в его голосе послышалась растущая тревога, хотя он очень старался ее скрыть.

Майкл пренебрежительно махнул рукой:

– Со мной все будет хорошо, – прохрипел он. Слова иссякли, его фразу прервал продолжительный и мучительный кашель.

Сердце Йозефа сжалось, надвигающийся страх одеялом окутал его тело. Он изо всех сил старался, чтобы лицо не выдало его опасений, но дрожь в голосе скрыть так и не получилось:

– Может быть, хочешь чаю?

Майкл замотал головой и закрыл глаза, хватая ртом воздух, казалось сам факт принятия еды утомлял его.

– Мне просто нужно отдохнуть, – устало сказал он, уронив голову на подушку. Ложка упала из его руки на кровать, и он погрузился в глубокий сон.

Йозеф забрал тарелку и ложку, услышал его хриплое дыхание и почувствовал исходящий от его тела жар. Он выпрямился, колеблясь, пытаясь решить, что делать. Всем своим существом он хотел сесть рядом и смотреть, как тот дышит, следить за любыми признаками ухудшения. С тяжелым сердцем он осознал, что пора идти на работу.

Нацисты в университете были бдительны, как никогда. Все необычное тщательно взвешивалось и изучалось. Они были одержимы паранойей, повсюду им мерещились заговоры и сопротивление. Он качал головой. Он подвергнет Майкла опасности, если они обыщут его дом. Он должен продолжать притворяться, что все хорошо, проживая свой день предсказуемо, вести себя также, как вел большую часть своей жизни.

Тот день в университете тянулся мучительно долго. В перерывах между занятиями Йозеф ходил в библиотеку и читал книги о болезнях, которые могут быть у Майкла, складывая в стопку, чтобы забрать домой. Как только все закончилось, он поспешил домой, даже не зайдя за письмами и за скудной недельной порцией картофеля.

Он взбежал по лестнице на чердак с надеждой на лучшее. Но когда зажег крошечную лампочку и взглянул на Майкла, его настроение изменилось. Майклу стало хуже. Его густые темные волосы спутались и спадали мокрыми прядями на лоб. На лице поблескивали капельки пота, он что-то бормотал во сне.

Торопливо подойдя к кувшину, оставленному с утра, Йозеф налил стакан воды и поднес к губам Майкла.

– Майкл, Майкл, это я.

Майкл вздрогнул во сне, глаза его несколько раз закатились, прежде чем окончательно открыться. Казалось, он никак не мог сосредоточиться на Йозефе и щурил глаза. Наконец он заговорил:

– Профессор, вы можете выключить свет? – с болью в голосе проговорил он. – Глазам больно.

Йозеф погасил свет и в темноте вернулся к кровати друга. Даже в полумраке он видел, что пижама Майкла насквозь промокла от пота.

– Я принесу тебе тряпку, – сказал он с чувством полной безнадежности.

Спустившись вниз, он намочил тряпку в холодной воде. Взглянув на свое отражение в кухонном окне, он поразился человеку, смотревшего на него. Когда он успел так постареть?

Йозеф поспешил наверх. Оказавшись на холодном темном чердаке, он опустился на колени и осторожно протер тряпкой лицо и шею своего пациента. Расстегнув пижамную рубашку, он ошарашенно смотрел на сыпь, охватившую грудь Майкла. У Йозефа внутри все сжалось. Эх, если бы он был врачом, а не математиком.

Пока он вытирал лоб молодого человека, Майкл то терял сознание, что приходил в себя. Йозеф принял решение. В ту же ночь он принес на чердак стул, чтобы быть поближе к другу.

Оба мужчины спали урывками, и всякий раз, когда Йозеф просыпался, он продолжал ухаживать за Майклом, который бредил, охваченный лихорадкой. Ближе к трем часам ночи Йозефа охватили страх и беспомощность. Чтобы унять тревогу он ходил кругами по чердаку и, наконец остановившись у треснувшего окна, стал смотреть на бледную луну, мрачно висевшую в ночном небе. Легкий ветерок пробежал сквозь стекло и подул на него. Он закрыл глаза и прошептал:

– Сара, пожалуйста, скажи, что мне делать?

Но перед его мысленным взглядом предстало только ее лицо, ее зеленые глаза сияли, она посмеивалась над ним и трясла копной медных кудрей. Он хотел бы поговорить с кем-нибудь, довериться, но он должен защитить Майкла. Он не мог допустить, чтобы кто-нибудь узнал о его тайном госте.

В конце концов он вернулся к своему креслу, чтобы прочитать еще пару книг по медицине, принесенных домой из университета, до того, как погрузиться в сон и проснуться через час от мучительного кашля Майкла. Йозеф налил ему горячей воды с лимоном и принес на чердак. Снова измерив его температуру, он с негодованием покачал головой. Все еще высокая. Как долго тело может выдержать такое испытание? Он не мог потерять его; он не мог потерять кого-то снова.

Когда первые рассветные лучи окрасили темноту в ярко-голубой цвет, он потянулся к своему другу:

– Мне нужно принести тебе лекарство, – прошептал он ему на ухо.

Майкл кивнул.

– Я ненадолго.

Молодой человек повернул голову и открыл глаза.

– Со мной все будет хорошо, профессор, – вяло сказал он, произносить слова оказалась для него мучением. Он разразился приступом кашля, и в итоге его вырвало в ночной горшок рядом с кроватью.

Йозеф обтер его и осторожно положил его голову на подушку.

– Схожу в аптеку, как только она откроется. Я принесу лекарство. Должно быть, это какой-то грипп. Прошу тебя, лежи спокойно и пей больше воды. Это поможет.

Майкл кивнул, но снова закрыл глаза, ничего уже не понимая.

Йозеф вышел на пустую улицу, в спешке забыв про шарф. Он мерил шагами обледенелый тротуар перед аптекой, пока ее дверь не открылась, и он не влетел внутрь, едва не сбив мужчину по пути.

– Мне нужно кое-что для сына. У него грипп. Что вы посоветуете?

Аптекарь – худощавый, сутулый, явно гордый своим положением в жизни, – вернулся к своему прилавку и не отвечал до тех пор, пока не оказался за ним.

– Сколько лет вашему сыну? – сухо спросил он.

– Двадцать шесть.

Аптекарь вскинул брови:

– У меня очень мало лекарств. Я должен приберечь их для стариков и детей.

За его спиной звякнул дверной звонок и в магазин вошел еще человек.

Йозеф сказал потише:

– Но он едва пережил ночь.

– Ну что же следует сходить к врачу и получить рецепт, – отрезал аптекарь. Как ни в чем ни бывало он от прилавка и стал расставлять на полке баночки с таблетками.

Йозеф втянул в себя воздух, чтобы успокоиться. Он не собирался уходить с пустыми руками.

– Мне нужно что-нибудь от лихорадки. Можете дать что-нибудь, чтобы хотя бы ее сбить?

Аптекарь глубоко вздохнул.

– Нужен рецепт.

– Я не уйду, – рискнул Йозеф, его решимость была непоколебима. – Я знаю, что у вас есть лекарство и вы можете мне его дать. Я не могу получить рецепт. Мне нужно какое-нибудь лекарство для сына прямо сейчас.

Аптекарь пристально посмотрел на Йозефа, и, видимо, почувствовав упертость покупателя, повернулся за прилавком, вставил ключ в замок ящика и открыл его. Он вытащил маленький пузырек с таблетками, отмерил несколько и положил их в бумажный конверт.

– Вот, дайте ему эти, но вы должны отвести его к доктору.

Йозеф кивнул, радуясь, что получил хоть что-то. Он положил их в карман и расплатился.

Вернувшись на чердак, он дал Майклу пару таблеток аспирина и тот, давясь, запил их водой. Вытирая пот с груди Майкла, Йозеф заметил, что появившаяся накануне сыпь теперь стала темно-фиолетовой. Майкл открыл глаза, наблюдая за другом. – Спасибо, профессор.

Йозеф кивнул и поднялся на ноги, надеясь, что аспирин собьет температуру. И похоже действительно немного помогло.

Он снова сел у кровати Майкла.

– Это очень странно. Почему я тоже не заболел? – он больше говорил сам с собой, чем с Майклом. – Если это грипп, то я тоже заболею. Если я заболею, то смогу достать лекарство. Они не дают мне ничего. Нам нужно придумать способ показать тебя врачу.

Глаза Майкла недоверчиво сощурились.

– Ты забыл, что я еврей? – спросил он почти шепотом.

– Может они и не заметят, – ответил Йозеф, стараясь говорить с оптимизмом. – Ты не так уж внешне похож на еврея, – солгал он.

Сухие губы Майкла попытались изобразить подобие улыбки:

– Не похож на еврея? Да я вылитый Моисей, – прошептал он. – Кроме того, есть и другие способы узнать, что я еврей, и их труднее замаскировать. – Он приподнял брови, выражая свой обычный юмор. – Мне кажется, что пока чуда не случилось, о посещении врача не может быть и речи.

Глава 35

В 4 часа утра Йозеф бросил третью книгу по медицине, она подтверждала диагноз. Сыпь, кашель, температура и укусы – это могла быть только одна болезнь, и она объясняла, почему у Майклу не становилось лучше.

Как только рассвело, Йозеф выскочил, даже не выпив кофе. Он поспешил в больницу, прошел к стойке, подавляя охватившую его панику. Сквозь пыльное окно регистратуры на него смотрела сухая медсестра.

– Мне нужно к врачу.

– Пожалуйста, присаживайтесь. У нас сегодня много пациентов, – резко заявила она.

– Вы не понимаете, мой сын очень болен.

Она прищурилась и оглядела комнату:

– Где он?

– Он слишком болен, чтобы прийти, но мне кажется, я знаю, чем он болен. И мне нужно попасть к врачу, чтобы он выписал лекарство.

Медсестра медленно и протяжно вздохнула:

– Садитесь. До вас дойдет очередь.

После мучительного двухчасового ожидания имя Йозефа наконец произнесли, и провели в одну из приемных. Усталый врач, что-то писавший в карте, даже не поднял головы:

– Чем я могу вам помочь?

– Не мне, – Йозеф не мог заставить себя сесть, вместо этого он ходил по комнате и нервно теребил в руках поля шляпы. – Мне нужно лекарство. У моего сына сыпной тиф.

Доктор перестал писать, отодвинулся и посмотрел на Йозефа, очевидно, оценивая, медик перед ним или просто ипохондрик.

– Кто поставил вам такой диагноз? – серьезно спросил он.

Йозеф судорожно огляделся:

– Я читал в книгах.

– Именно поэтому я получил ученую степень по медицине, – сухо возразил доктор. – Книги не могут заменить правильного лечения или консультации. Приведите сына на прием, и я посмотрю, что с ним.

И доктор повернулся к нему спиной, давая понять, что можно уходить.

Йозеф не отступил:

– Но мне нужно лекарство. Мне нужно принести лекарство домой, сегодня же.

– Вам придется привести сына, – строго повторил доктор. – Я не могу раздавать лекарства просто так, не зная диагноза. Есть же профессиональная этика. Если это действительно тиф, то мы должны провести соответствующие анализы. Запишитесь на прием к моей медсестре в приемной.

Йозеф закипел от гнева и разочарования. Он никогда не сможет привести Майкла, это слишком опасно. Он решил поменять тактику:

– Вы можете просто дать мне что-нибудь, что помогло бы поддержать его, пока я не приведу его на прием?

Доктор стал раздражаться:

– Думаю, я выразился предельно ясно, господин Хельд. Приведите к нам сына. Мы возьмем анализы, и когда получим результаты, начнем лечение. Вот такой порядок действий.

Затем он встал, подошел к двери кабинета, открыл ее и жестом руки выпроводил профессора.

Йозеф уныло поплелся из комнаты, остановившись в дверях, чтобы воззвать в последний раз:

– Но он серьезно болен.

– Тогда он должен лежать в больнице, – отрезал доктор.

Хельд вернулся в приемную и стал бесцельно бродить по больничным коридорам, волнуясь. При этом он наблюдал за врачами и медсестрами, которые ухаживали за пациентами и давали лекарства. Внезапно у него родилась идея, и, отыскав нужную дверь, он стал ждать удобного случая.

Персонал ходил туда-обратно, и он прождал около часа, прежде чем у него появился шанс.

Медсестра открыла кладовую и вытащила рулон бумаги и бинты, и в этот момент ее позвал врач. Она вышла в коридор, чтобы поговорить с ним, а Йозеф незаметно прокрался за ее спиной к шкафу. Он схватил несколько шприцев, сунул их в карман и незаметно проскользнул мимо медсестры.

Оказавшись дома, он сразу направился на чердак. Его юный друг спал урывками; лихорадка только усугубилась. Йозеф вышел во двор, зачерпнул горсть снега в большую миску, и, завернув снег в простыню, обмотал ее вокруг Майкла, чтобы сбить температуру. Затем, пока его пациент кашлял и стонал, он принялся перечитывать главу, которую отметил в одном из учебников.

Дантес сидел на коленях у Йозефа и озабоченно смотрел на Майкла.

– Да, Дантес, я знаю.

Профессор закрыл книгу и встал. Он знал, что должен сделать. Открыв другой учебник на другой странице, он прочитал главу о том, как брать кровь. Капли пота застилала ему глаза, пока он сам себя уговаривал:

– Я смогу это сделать. Я смогу это сделать.

Майкл перевернулся и посмотрел на него мутными глазами:

– Что вы собираетесь сделать профессор?

Йозеф посмотрел на своего юного друга, потом перевел взгляд на иглу в его руке.

– Вы в порядке?

– Мне нужно взять немного твоей крови. – Йозеф прикрыл глаза и сделал два глубоких вдоха. – И я должен тебе признаться тебе кое в чем.

Майкл уставился на него.

– Я всегда очень боялся игл и… крови.

Майкл откинулся на подушку и пробормотал:

– Не думаю, что получится.

– Мне просто нужно время.

Делая глубокие вдохи, Йозеф мерил шагами чердак. Когда это не помогло ему успокоиться, он торопливо покинул комнату, спустился на два лестничных пролета и вышел из кухни.

Стоя на снегу, он жадно вдыхал морозный воздух. Легкие наполнились холодом, и он нашел в себе мужество, в котором нуждался. Это была последняя надежда. Ничего другого не оставалось.

Вернувшись на кухню, он тщательно вымыл руки и взял чистую белую льняную тряпку и маленькую фарфоровую миску, а потом поспешил обратно на чердак. Затем он потренировался делать инъекции украденными иглами, вставив одну в маленький кожаный шарик. Сделав это, он побледнел, кровь отхлынула от его лица.

Майкл с беспокойством наблюдал за происходящим.

Йозеф взял использованную иглу и бросил ее в чашу. Теперь у него дрожали руки.

– Я могу это сделать, я могу, – повторял он.

– Вы уверены? – Майкл сглотнул. – Вы даже не можете проткнуть мяч.

Йозеф еще раз открыл главу в медицинской книге и перечитал ее. Глубоко вздохнув, он попробовал снова и тогда Майкл сильно закашлялся. Он повернулся к своему пациенту, его руки все еще дрожали.

Йозеф обвязал руку Майкла тонким шнуром и протер ее водкой. Майкл отвернулся, чтобы не видеть, как Йозеф пытается вонзить иглу. С первой попытки Йозеф не попал в вену. Майкл поморщился.

– Прости.

– Хуже уже не будет, – ответил Майкл до того, как снова разразиться шумным приступом кашля.

Йозеф попробовал еще раз, потом еще. Каждый раз он промахивался мимо вены. Он встал, закрыл глаза и хлебнул солидный глоток водки. Сняв очки, он вытер пот со лба рукавом рубашки, затем снова надел их и повернулся, чтобы повторить попытку.

На этот раз шприц наполнился густой красной кровью.

К тому моменту, как он набрал нужный объем, лицо Майкла совсем посерело.

– Вы отвезете кровь в больницу?

– Нет, не совсем, – ответил Йозеф, борясь с рвотным позывом. Затем, вытянув руку, он глубоко вонзил иглу с зараженной кровью в тело.

– О, Господи, профессор! – последнее, что он услышал, перед тем, как упасть в обморок на кровать.

Глава 36

Йозеф померил температуру; она была в норме. Вглядываясь в свое отражение в зеркале, он потер глаза. Разве не пора симптомам появиться? Наверное, он уже должен почувствовать себя плохо, должна появиться лихорадка, что угодно. Где-то глубоко в животе битым стеклом скрежетал грызущий страх. А что, если его план не сработал? Ситуация казалась безнадежной.

Словно напомнив ему о цене, с чердака раздался кашель Майкла. Тот усилился за день и теперь стал сухим и скрипучим. Это новое обстоятельство тревожило Йозефа не только тем, что болезнь прогрессировала, но и тем, как сохранить в тайне жизнь Майкла на чердаке.

Он торопливо прошел в спальню, чтобы одеться. Была суббота, и он должен был навестить Ингрид. Каждой клеточкой тела он хотел остаться с Майклом, но реальность была такова, что, если он не придет, Ингрид догадается проведать его сама, а поскольку Майкл серьезно болен, он не мог допустить, чтобы племянница-нацистка оказалась у него дома.

Перед уходом, он еще раз проверил своего пациента, тревожно нависнув над ним, он следил, как тот вдыхает и выдыхает, его бледное лицо выглядело пепельно-серым. Придвинувшись ближе, он прошептал:

– Я вернусь сразу, как смогу.

С близкого расстояния, он почувствовал исходящий от него жар и услышал хриплый звук в легких.

Майкла ничего не ответил.

* * *

Добравшись до квартиры Ингрид, он огляделся прежде, чем войти. Он всегда был начеку. И был уверен, что, когда эта война закончится, к тем, кто поддерживал нацистов, не будут относиться хорошо, и он не хотел, чтобы у кого-то сложилось такое впечатление о нем.

Он знал, что ходит по краю, но ради Майкла, ему нужно было сохранять стабильность. Размышляя об Ингрид, он изо всех сил старался вспомнить маленькую девочку, спрятанную где-то внутри взрослой женщины, которая с годами стала жесткой и черствой. В глубине души он знал, что она так же несчастна, как и все остальные. Да, она все еще верила, что оказалась в сказке, но из сообщений Сопротивления по радио стало ясно, что война для немцев идет не очень удачно, и он подозревал, и даже надеялся, что сказочке скоро придет конец.

Она открыла дверь с грустной улыбкой:

– Дядя, спасибо, что пришел, – ее голос звучал невесело. Она даже забыла поцеловать его в щеку.

Она украдкой прошла по коридору, а он последовал за ней. Оказавшись в гостиной, она не села, а, казалось, была чем-то занята, глядя в окно, когда обратилась к нему:

– Я рада, что ты смог прийти, – бесстрастно произнесла она, хватая пачку сигарет со стола и закуривая.

Йозеф кивнул, отметив, что она выглядит измученной, усталой, без обычной наглой самоуверенности. Но времени обдумать это как следует у него не нашлось: как только он устроился на диване, у него тут же закружилась голова. Может ли он надеяться, что заболел? Прошло уже два дня с тех пор, как он вколол себе кровь Майкла.

Капелька пота стекала по его виску, и пока Ингрид жужжала о своей жизни с Генрихом, он оценивал свои симптомы. Ему было тепло – не слишком жарко, но явно теплее, чем обычно. В горле пересохло, и он никак не мог сосредоточиться. Он вытер пот со лба и отодвинул тарелку с закусками, поставленную Ингрид на стол, когда его замутило.

Когда он обхватил голову руками, Ингрид наконец заметила:

– Дядя, с тобой все в порядке?

– Я плохо себя чувствую, – проговорил он, резко вставая, затем, понимая, что сейчас упадет в обморок, быстро сел обратно.