– Я иду за Евой, – процедила она, задыхаясь. – Я заберу Еву, Грету и всю их семью. Она вздрагивала при каждом шаге, сильно хромая на правую ногу, дышала она неровно и тяжело.

– Как ты оказалась здесь? – не веря свои глазам, спросила Ханна. Ее мать не выходила из дома уже десять лет. – Мама, остановись, пожалуйста. Тебе станет плохо.

– Я должна забрать Еву, – прорычала она сквозь сжатые челюсти.

Ханна обняла маму за плечи:

– Мама, пожалуйста, подожди меня здесь. Я доберусь до них. Жди меня здесь.

Клара резко остановилась. Боевой дух исчез с ее лица, и она кивнула, тяжело прислонившись к кирпичной стене.

Ханна продолжала бежать по дороге и, завернув за угол, увидела их. Толпы людей выстроились в ряд, с чемоданами в бледных белых руках, с мешками за спиной, закутанные, как испуганные мыши, в толстые вязаные шали, теплые пальто и плотные ботинки, хотя был только сентябрь. Вдоль дороги выстроились немецкие грузовики, их сопровождали вражеские солдаты, они выкрикивали гневные приказы, заставляя семьи садиться в машины. Судорожно вглядываясь в лица, Ханна пробиралась сквозь толпу:

– Герценберги? Кто-нибудь видел Герценбергов? Герценберги! Кто-нибудь видел Герценбергов?

Люди, оцепеневшие и подавленные, отрешенно смотрели на нее, даже не понимая, что она говорит. Вереницы испуганных мужчин цеплялись за своих жен, молодые женщины с тюками одежды, всхлипывающие испуганные дети, прижимающие к себе своих кукол.

Ханна продиралась сквозь толпу, пока не заметила Еву, ее спадающие по спине шелковистые черные косы блеснули на солнце, когда солдат поднял ее, чтобы усадить в грузовик.

– Ева! Ева! – закричала Ханна. Но рев гудящей толпы и грохочущих грузовиков остановил ее голос в воздухе, сделал бессильным и безмолвным.

Собрав все свои силы, она бросилась к машине и снова позвала ее. Ева обернулась, ее карие глаза округлились от ужаса, бледное личико искало в толпе источник голоса. Пробравшись к началу толпы, Ханна добралась до грузовиков и ухватилась за край Евиного пальто.

Ева обернулась, увидела ее и разрыдалась:

– Ханна! Ханна! Помоги нам, Ханна! Спаси нас! Они нас увозят!

Стоявшая рядом с Евой Грета, вцепившись в своего малыша, как безумная, смотрела на нее. Обхватив ее за талию, другой сын крепко ухватился за нее. В маленькой шерстяной шапочке, связанной сестрой, в сером пальто, застегнутом на все пуговицы, он тихо и мрачно взирал на Ханну из-за материнской юбки.

Неожиданно, Ханну отдернули назад, и ее рука разжала руку юной подруги.

У ее лица появился солдат, сердито выкрикивая ей:

– Назад! Назад! Никого не трогайте в машинах.

– Что вы делаете? Это мои друзья. Это дети. Куда вы их везете? – вырвалось у Ханны по-немецки.

Но солдат ничего не ответил и сильно толкнул ее в грудь.

– Немедленно отойдите! Отойди!

Ее мольба его не разжалобила.

Немецкая машина, приученная выполнять приказы начальства, не реагирующая на крики и страдания вокруг.

В отчаянии Ханна снова подняла глаза на Еву и увидела, как по лицу девочки текут слезы. Внезапно на плечо Ханны опустилась твердая рука. Рука ее матери. Хромая, она умудрилась преодолеть оставшуюся часть пути, ее дыхание вырывалось густыми, тяжелыми рывками.

Сквозь ревущий, исступленный гул, она спокойным и ободряющим голосом громко обратилась к Еве:

– Будь сильной, Ева! Не забывай, кто ты и откуда. Мы тебя не забудем. Я сберегу твое вязанье до твоего возвращения. А ты скоро вернешься. Понимаешь? Тебе нужно быть сильной ради семьи. Тебе нужно поддерживать свою маму.

Ханна взяла мать за руку и попыталась вобрать в себя немного ее силы.

На лице Евы проступила решительность:

– Я буду! Я буду заботиться о маме, обязательно найду пряжу и спицы, где бы я ни оказалась.

– Вот и славно, Ева, – подбодрила ее Клара. – Найди себе занятие, моя славная. Ты будешь в наших сердцах и молитвах, пока мы не увидимся снова.

Кузов грузовика громко захлопнули, двигатель ожил, и когда он рванул вперед, Еву швырнуло на сиденье. Ее фарфоровые щеки запылали, она вскочила на ноги.

– Моя музыкальная шкатулка! – крикнула она вслед.

– Она будет у нас – проорала Клара в ответ, перекрикивая рычание разъяренного двигателя. – До твоего возвращения. Мы сохраним ее для тебя, как я и обещала.

Девочка кивнула. На грязном и заплаканном лице промелькнула улыбка, и она помахала на прощание рукой.

– До скорой встречи, – сказала она, храбрясь. А потом исчезла в облаке прогорклого, удушливого, синего дыма.

Ханна и Клара стояли, сжимая друг друга, и еще долго смотрели в сторону уехавшего грузовика, не в силах сдвинуться с места. Они так и стояли, пока к ним не подошла, пыхтя и задыхаясь, мефрау Оберон. Она аккуратно взяла Клару под руку, и они втроем, тихо всхлипывая, направились к своим домам.

Оставив воспоминания и вернувшись к кухонному окну, Ханна снова вспомнила о той долгой дороге домой. Она уже не сомневалась, они заплатили высокую цену. Для них всех это оказалось потрясением, казалось, город обезлюдел. Но для Клары в ее возрасте это было слишком невыносимо. Горе засело глубоко в костях, в сердце разверзлась зияющая пустота и Ханна не могла ее преодолеть.

На следующий день после их депортации, Ханна вернулась в дом Греты. Поскольку все родственники Греты были евреями, в Амстердаме не осталось никого, кто мог бы позаботиться об имуществе. Она бережно убирала и складывала бесценные вещи: затертые детские книжки, затасканные любимые мягкие игрушки, Евин любимый свитер, свадебные фотографии Греты. Она заправила постели, убрала комнаты, подмела весь дом – это ее исцеляло. Все должно быть идеально, именно так, как нравится Грете, чисто, готово к тому, когда она с семьей снова вернуться.

Они вернутся, думала Ханна, другой вариант был слишком невыносим. С любовью упаковав вещи в коробки, она принесла их воспоминания домой и хранила их в мастерской.

Через несколько дней немцы с гордостью объявили, что «еврейский вопрос» решен. Их пафос намеренно оказался глух к крикам жутких окрестных улиц, страдающих от запустения. На радостях, что избавились от своих паразитов, они разгромили, а потом заколотили целые кварталы. Довольные, что погасили свет стольких жизней. Поколения голландских семей, их отголоски радостей, любви и смеха задушили аккуратные ряды серебряных гвоздей и широкие доски потемневшего дерева.

Для остальных не нашлось такого быстрого решения. Ханна из кожи вон лезла, чтобы купить матери любимую пряжу и любую поделку, которая могла порадовать ее. Некоторые из них ненадолго помогали, но все больше оказывались бесполезными, не более чем набором блестящих гвоздей и деревянных досок. Потому что ничто не могло заткнуть ноющую обнаженную пустоту, обкрадывающую, разоряющую материнские глаза.

Пока Ханна смотрела в кухонное окно, перед ней по ледяной земле прыгала малиновка, она яростно долбила клювом мерзлую землю, до тех пор, пока после многих попыток не вознаградила себя сочным червем, и потом задорно улетела. Скоро Рождество, отметила Ханна, убирая чашки. Еще одно Рождество в оккупации. По крайней мере у них оставался излишек еды. Мефрау Оберон получила посылку от Красного Креста и настояла на том, чтобы Ханна и Клара взяли и себе немного. Сунув муку, яичный порошок и шоколад в благодарные руки Ханны, Ома сказала: «Приготовь маме что-нибудь вкусненькое». Достав немного миндальной пасты, Ханна решила испечь банкетстааф[15], любимое рождественское печенье ее матери или что-то похожее.

И еще у нее был план, который мог вернуть Клару к жизни, если бы удалось его воплотить.

Глава 28

За день до дня Святого Николая, Эльке стояла на пороге доме Гельмута рядом с господином Ван ден Бергом и дрожала, несмотря на то что была закутана в теплое пальто. У двери завывал ветер, обжигая холодом нос и уши, и она пританцовывала, пытаясь согреться. Стуча зубами, она благодарила своего начальника, что он потратил один из своих талонов на топливо, чтобы отвезти их на вечеринку.

Дверь открылась, и теплое веселое настроение ворвалось в ночной морозный воздух и поприветствовало их обоих.

– Добро пожаловать, – радостно произнес Гельмут, раскинув руки, его осоловелые глаза подтвердили, что он уже выпил. Тепло обняв Эльке, он прошептал ей в волосы: – Спасибо, что пришла, – потом крепко пожал руку Ван ден Бергу.

В прихожей он взял у них пальто, и, пока развешивал их в гардеробе, она покрутилась у зеркала, поправляя одежду и приглаживая взъерошенные волосы. Она не понимала, почему это ее заботило, но ощущала неловкость из-за того, как смотрелась рядом с Гельмутом.

Внутри дом светился от теплоты и счастья людей. Нарядно сияли гирлянды рождественских огней и изысканных украшений, из благоустроенной кухни доносился невероятный, восхитительный запах еды. Она не представляла, как возможно достать пищу в условиях нехватки продовольствия, словно сейчас не военное время.

Когда Гельмут представил ее своим друзьям, она почувствовала его успокаивающую руку на своей руке, и хотя они не были парой, ей было приятно принимать восторженные взгляды от такого красивого мужчины.

С кем-то из гостей Эльке уже была знакома. Это были люди из мира искусства – художники, перекупщики, владельцы галерей. Господин Ван ден Берг быстро нашел старого друга и вступил в оживленную беседу. Эльке немного побродила по квартире, разглядывая картины. Почти каждая из них, когда-то висела в их галерее. Она размышляла о его коллекции, все еще не понимая, как этот человек устроен.

Внезапно он оказался рядом и протянул ей бокал согревающего рождественского пунша.

– Я просто любовалась «Дождем», – ответила она, имея в виду полотно нового молодого голландского художника.

Гельмут окинул взглядом картину, будто прежде ее не видел, и кивнул:

– Да. Красивые… гм… серые цвета, – он сделал большой глоток.

Она закивала. Он на самом деле ничего не понимал в искусстве. Как он работал в этой сфере для нее оставалось загадкой. Еще до войны его отец был знаменитым и успешным скупщиком произведений искусства, и Гельмут унаследовал его дело здесь, в Голландии. Но все эти деньги… Она не знала, как ему удалось сколотить состояние в такие времена.

– Прекрасная квартира, – она сменила тему.

– Ты еще не все видела, – ответил он. – Помнишь, когда в последний раз была здесь? Я думал переделать комнату под студию живописи. Помнишь?

Эльке кивнула. Она подозревала, что он питал надежду, что она придет и будет в ней рисовать, поскольку призналась, что ее последнюю студию уничтожила бомбежка.

– Давай. Пойдем, я тебе покажу.

Он провел ее по длинному коридору и открыл дверь в комнату с видом на канал. Студия оказалась приятным помещением с высокими сводчатыми потолками и старыми деревянными балками. Вдоль одной из стен стояли мольберты, а также стол с красками и новыми кистями. Эльке подошла к большому окну и выглянула наружу.

– Очень мило, – пробормотала она.

Он подошел к ней, стоящей у окна.

– Было бы здорово, если бы ты приезжала сюда и рисовала.

Она кивнула, без всяких обязательств.

– Какие у тебя планы на праздники? Наверное, проведешь их с таинственным воздыхателем? – поинтересовался он, делая очередной глоток.

– Нет никакого тайного воздыхателя, – решительно ответила она.

– Тогда с кем?

– Если хочешь знать, то с моей сестрой и ее двумя детьми, они само очарование. Совершенно не осознают, что происходит. – Она смотрела на воду, мерцающую в сиянии полной луны. – И Святой Николай обязательно придет, неважно идет война или нет.

– Они любят искусство? – спросил Гельмут. – Могу подарить парочку экземпляров.

Она рассмеялась.

– А что насчет Рождества или Нового года? Если бы ты нашла время, мы бы собрались и отпраздновали вместе. Как друзья, – добавил он, уточняя намерение, прозвучавшее фальшиво.

С глубоким вздохом Эльке произнесла:

– Я буду вместе с моей семьей.

Его руки опустились ей на спину и нежно погладили плечи. Его прикосновения были приятны. Все ее тело жаждало, чтобы ее обнимали и любили, но она понимала, что не может его обманывать. И чтобы унять пробежавшую по спине дрожь, она повернулась и протянула ему пустой стакан.

– Далеко ли ванная? – спросила она.

Гельмут указал рукой:

– Одна внизу. Но здесь, есть еще одна, рядом с моей спальней, – его глаза заблестели.

– Я знаю, что ты истинный джентльмен, Гельмут. Покажешь мне дорогу? – улыбнулась она.

– Одну минутку, – сказал он. – Обычно я запираю эту часть дома.

Они поднялись по лестнице, он отпер дверь и указал на ванную в конце другого коридора. Она вошла и, как только, за ней закрылась дверь, вздохнула с облегчением, проведя рукой по волосам, собираясь с мыслями. Ей не нужна ванная, ей нужно было отступить, когда ее собственное тело собиралось ее подвести. Хотя разум и сердце пытались противостоять.

Глядя в зеркало, она заметила, что позади нее слегка приоткрыта другая дверь. Одержимая любопытством, она толкнула ее. Это и в самом деле оказалась спальня Гельмута. Она вошла и огляделась. Даже в темноте в ней ощущалось стойкое мужское присутствие, на стенах висели еще картины из галереи.

Направляясь к выходу, она споткнулась обо что-то торчащее из шкафа. Она нащупала выключатель, и он осветил ряд накрытых тканью полотен. Ее нога запуталась в ткани и случайно обнажила скрытый под ней уголок. Когда она принялась поправлять, ее внимание привлекла картина в самом начале. Поколебавшись, она развернула остальную ткань, открывая изящную картину маслом, масштабную, в ярких цветах, на ней была изображена женщина, покупающая цветы на рынке.

Картина была ей почему-то знакома. И тут ее осенило. Это была «Мадонна» Розенталя, знаменитая картина девятнадцатого века, которую она изучала в университете. Этот шедевр написал один из голландских мастеров.

Она вытащила картину и внимательно осмотрела ее. Может быть, это копия. Но подпись выглядела подлинной. Она перевернула ее – истинные мастера узнаются по возрасту. Она провела руками по холсту: грубый и тяжелый на ощупь, как из прошлого века, старая деревянная рама со следами древоточца в углу. Все указывало ей на то, что перед, вероятно, оригинал.

Почему такая ценная картина лежит в спальне Гельмута, спрятанная под тканью?

И тут ее как громом поразило. Сильно. Горло сдавило чувство, которое она не хотела принимать.

Все они были наслышаны, как грабили Амстердам и похищали произведения искусства и продавали немцам в десять раз дешевле или отравляли в коллекции Геринга или Гитлера. Может быть, Гельмут торговал такими картинами и для рейха вывозил их из Амстердама?

Она снова накрыла картины и вернулась в ванную с тошнотворным чувством. Все вдруг встало на свои места: вот почему в военное время у Гельмута неплохо шли дела, вот почему его отец так часто уезжал. Они помогали нацистам разорять Амстердам – это было единственное разумное объяснение.

Эльке вспомнила прежние разговоры с Гельмутом, дни, когда он уезжал, якобы навещая покупателей во Франции, Германии или Австрии. Он контрабандой вывозил из Амстердама произведения искусства. Может быть, «контрабанда» не самое подходящее слово. Нагло тащил у всех из-под носа. Судя по всему, ему щедро платили за участие в этом деле.

Стараясь сдержать клокочущий в теле гнев, Эльке прошла обратно по коридору, спустилась вниз по лестнице прямо мимо Гельмута, который все еще смотрел в окно. Он пытался что-то сказать ей, но она резко оборвала его:

– Мне нужно вернуться и найти господина Ван ден Берга. Кажется, здесь много с кем нужно поговорить, – не сдержала Эльке холода в голосе, но сдержала настоящую ярость. Она не хотела, чтобы Гельмут догадался, что она теперь в курсе его дел. Ей нужно время, чтобы переварить новую информацию. Сердце колотилось, мысли бегали по кругу. Она всегда подозревала в Гельмуте есть какая-то странность, нечто, недоступное для понимания. И теперь она знала ответ.

Эльке нашла начальника и не отходила от него до конца вечера. И хотя Гельмут предпринял еще несколько попыток поухаживать за ней, она отмахивалась от него односложными ответами, а потом и вовсе ушла, сославшись на головную боль.

По дороге домой она не сказала ни слова господину Ван ден Бергу о своей находке. А тот восхищенно отзывался о Гельмуте и его отце, с которым был давно знаком. Тем не менее, в душе она лютовала и радовалась простому обстоятельству, что не связалась с ним. Это чудовищно, что кто-то наживается на дармовом труде евреев и в то же время лишает страну ее культурного богатства и красоты. Теперь все прояснилось. Все совпало. Впредь она будет осторожнее.

Глава 29

В канун дня Святого Николая Йозеф сидел за кухонным столом с Дантесом на коленях и разбирал бумаги, когда в дверь еле слышно постучали. Он вздрогнул. Майкл. С момента его исчезновения прошло уже несколько дней и Йозеф скучал по компании своего юного друга сильнее, чем ожидал. Галопом пробежав через комнаты, он с нетерпением распахнул дверь.

На пороге стояла Ханна Пендер, чему он очень удивился. На мгновение сердце его забилось от осознания, что она в его доме, но в равной степени замерло от разочарования, что это был не Майкл.

Видимо, уловив что-то в его лице, она спросила:

– Профессор, я не вовремя?

Йозеф улыбнулся:

– Нет, нет, конечно, нет, мефрау Пендер, – затем совершенно несвойственным ему голосом добавил: – Какой приятный сюрприз! Пожалуйста, входите.

– Прошу, зовите меня Ханна, – настаивала она, вежливо улыбаясь.

Когда она вошла, он от волнения сдвинул очки на нос, они молча стояли в прихожей.

– Как приятно и гм… опрятно, – она наконец решилась нарушить повисшее между ними молчание.

Приблизившись к нему, она почувствовала, как все тело охватила дрожь. Что-то странно интимное было в том, что она оказалась здесь, на его территории, вдали от их безопасных ежедневных встреч у ее стола. Казалось, ее сердце сейчас выпрыгнет из груди, а разум суматошно искал ответ, что же все это означало.

Она повернулась к нему, и на какую-то долю секунды ему захотелось поцеловать ее, причем страстно, обнять ее и на мгновение почувствовать ее тело, крепко прижать к себе и раствориться в ее мягких губах и манящих изгибах, будь неладен ее брак. Пока он боролся со своими противоречивыми чувствами, она заговорила. Ее добрые глаза обезоруживали его. Ее слова вырывались не в том порядке.

– Сожалею, что пришла к вам вот так. Так бы я отдала вам на работе, но, сами знаете, сейчас мы закрыты на праздники, и ваша книга пришла, и я не знала, насколько это важно.

Он расстроился; на краткий миг ему показалось, что она чувствует к нему то же самое и пришла сюда признаваться.

– О! – только и смог выдавить он из себя под тяжестью раздавленных чувств и пытаясь успокоить сердце, что отдавалось в ушах ударными из оркестра.

Она протянула ему пакет. Он с любопытством заглянул в него, и вся боль воспоминаний обрушилась на него, он понял, что это, должно быть, очередная книга стихов, что он заказал для Майкла в библиотеке. Он рассчитывал увидеть, как засияет лицо его юного друга, когда тот поймет, что Йозеф так внимательно слушал о всех его любимых поэтах.

Йозеф неохотно взял ее.

Ханна прочла выражение его лица.

– Мне очень жаль. Неужели я допустила оплошность, что принесла ее? Может стоило подождать, пока университет не откроется?

– Нет, конечно нет, – ответил Йозеф, пересиливая себя. – Это очень любезно с вашей стороны, – он старался взять себя в руки.

Она дрожащей ладонью пригладила волосы, они стояли рядом друг с другом. В воздухе будто ощущалось статическое электричество, и он не знал, что нужно сделать или сказать.

Часы внизу пробили час дня, и, прежде, чем снова опустить взгляд в пол, они оба посмотрели на изящные стрелки.

– Может чашечку кофе? – наконец спросил он.

– Ой, нет, я не могу задерживаться, – промямлила она. – Я просто… э-э-э… принесла книгу и все. Я просто выполняю свои обязанности… ну, вы понимаете.

Открыв дверь, она вышла. Затем резко остановилась и замерла на верхней ступеньке. Она повернулась к нему, расправила плечи, и глубоко вздохнула:

– А еще я принесла вам это, – объявила она, сунув ему в руки еще один подарок. – Это рождественский банкетстааф. Конечно, это не совсем оригинальный рецепт, вы же знаете, как с этим в наши дни трудно, но у моей подруги была посылка из Красного Креста, и в ней был яичный порошок, и мука, и у меня было немного миндальной пасты и еще… – она остановилась, чтобы перевести дыхание, и тихо добавила: – Я подумала, возможно вам понравится. Счастливого Рождества…профессор.

Йозеф уставился на завернутый в корзинке подарок. Изумленный, он обнаружил, что заикается:

– Гм, спасибо, мефрау Пендер. Я хотел сказать, Ханна. Это очень… э-э… любезно с вашей стороны. Что вы пришли ко мне домой, из своего дома, и приготовили это, и принесли мне это и подумали обо мне… – он несет ерунду, подумал он про себя. Почему он болтает как идиот?

Ханна пришла на помощь:

– Ну что ж, я, пожалуй, пойду. У меня еще впереди много дел, – она спустилась еще на одну ступеньку и снова обернулась.

– И еще кое-что, – покраснела она. – Я понимаю, что спрашиваю в последний момент, но не хотите ли вы прийти ко нам домой на Рождество? Нас будет только трое. Ничего особенного, обычные посиделки, но в такие времена… ну, нам всем нужна компания. Я подумала, что вам будет интересно отпраздновать Рождество вместе с нами, и мы будем очень вам рады.

Йозеф словно язык проглотил, ее приглашение застало врасплох, и он не знал, что ответить. Что, если Майкл вернется и ему потребуется помощь? И так ли уж он хочет провести этот день с мефрау Пендер и ее мужем? Несомненно, они счастливы в браке. Жестокая мысль промелькнула в его голове: вот почему она пришла, это приглашение появилось только оттого, что Ханне стало его жаль, и это задело его сильнее, как если бы она отвергла его. Без Майкла он почувствовал себя уязвимее, более одиноким, чем когда-либо. Вот уже много лет здесь кто-то был. Кто-то, о ком можно заботится, и он к этому привык.

Йозеф посмотрел в ее ждущие глаза и резко вздохнул:

– Спасибо, но я не могу.

Ее приятное лицо вытянулось от разочарования. Он тут же пожалел, но прежде, чем успел добавить еще что-то к своим извинениями, она зашагала по дорожке, махая ему рукой, крикнув вдогонку, казалось, с напускной оживленностью:

– Ничего страшного. Я просто решила спросить на всякий случай, – а потом выкрикнула: – Счастливого Рождества!

– Спасибо за подарок! – крикнул Йозеф эху ее шагов, раздававшихся по улице.

Вернувшись на кухню, он открыл корзинку и с радостью увидел ароматную выпечку. Он даже не мог вспомнить, когда в последний раз его так угощали. Он положил печенье в кладовку, развязал бечевку другого пакета и развернул книгу стихов. Усевшись за стол, он листал страницы и читал стихи. Читая, он сражался с лицом Ханны, вставшим у него перед глазами, смотрящей на него добрыми, заботливыми глазами, и ее женственной фигурой, плавно удалявшейся от его дома. И с этим удивительным теплом, которое он ощущал просто находясь рядом с ней.

Глава 30

На Рождество Йозеф снова сидел на кухне в одиночестве. Фотография Сары, которую он вынул из запертого сундука, теперь занимала почетное место на столе. Он положил рядом стихотворение, написанное Майклом для него и тихо заговорил с фотографией, эта привычка у него появилась после ухода юноши.

– Наступило Рождество, Сара, и я знаю, ты любила это время года. К сожалению, как ты видишь, у меня нет твоих способностей к украшательству, – улыбнувшись, он обвел рукой стерильную комнату. – Майкл написал для мене стихотворение. Помнишь, я рассказывал тебе о нем? Молодой человек, о котором я заботился. Он написал мне на Рождество стихотворение. Представляешь? Была бы ты рядом, то от души посмеялась бы. Помнишь, как сильно я ненавидел поэзию? И, скажем так, теперь стихи меня окружают меня повсюду. Я начинаю думать, что, возможно, это весточка от тебя, ты всегда отличалась особенным чувством юмора. Ты все еще надеешься, что, может быть, я когда-нибудь, полюблю ее, как ты всегда говорила.

Дантес вскочил к нему на колени, и Йозеф прочел вслух Саре и коту любимый отрывок из стихотворения Майкла, остановившись на своей любимой части:

«…Твоя тихая сила – напоминание о том, что ветер обретает свой голос не в покое, а в реве бушующего моря».


– Представь себе, Сара. Видеть меня таким же смелым. Ты всегда была смелой в моих глазах. Но сейчас у меня получилось стать смелым для другого человека.

Глава 31

Сразу после Рождества, когда Ингрид сидела за письменным столом и собиралась домой, к ней подошла Ви. Ингрид было особенно грустно в тот вечер: она собиралась отпраздновать Рождество и устроить поразительный прием в квартире Генриха, но его пришлось отменить в последний момент из-за его работы, и в итоге она провела Рождество в одиночестве.

Ви присела на краешек стола Ингрид, обворожительно улыбаясь:

– Куда ты собираешься?

– Домой, – сухо ответила Ингрид.

– Звучит неплохо. Генрих собирается? – Ви игриво закинула ногу на ногу.

Ингрид покачала головой:

– Сейчас он каждый вечер возвращается домой поздно.

Ви спрыгнула со стола, взяла Ингрид за плечи и покрутила ее на кресле, развернув к себе лицом.

– Тогда почему бы тебе не пойти со мной? – озорно предложила она. – Давай сходим куда-нибудь и повеселимся.

Ингрид взглянула на дверь кабинета Генриха, теперь та была постоянно заперта. Она понимала, что если побеспокоит его, то он разозлиться на ее, как это часто бывало в последнее время.

– Давай, – соблазняла ее Ви. – Мы просто выйдем и выпьем по стаканчику. Он даже не узнает, что ты выходила. И ты можешь ускользнуть домой и позже побыть идеальной невестой.

Ингрид улыбнулась. Ви была совершенно неисправима. Какая-то ее часть желала чего-то другого. Она даже не могла вспомнить, когда выходила в город в последний раз.

– Я знаю местечко, – сверкнула глазами Ви. – Небольшой, крошечный клуб. Честно, мы там не проведем больше часа. Надевай туфли и побежали.

Ингрид посмотрела на свои ноги.

– Я в туфлях, – смущенно сказала она.

– Да нет же, твои туфли для танцев, – ответила Ви, она с энтузиазмом подняла Ингрид на ноги и закружила ее по кругу, танцуя свинг.

Ингрид посмеялась про себя. Определенно, один бокал вина не повредит. И Ви была права: Генрих даже не узнает, что она отправилась не прямо домой.

– Хорошо, – согласилась она, – но только на часок. Ви кивнула и схватила свои вещи.

Ингрид надела пальто, напомнив себе, что Генрих всегда занят работой. Разбираясь с трудными задачами и оставаясь в офисе допоздна за последние несколько месяцев он стал угрюмым, замкнутым и не хотел больше ничего ей рассказывать.

Из-за этого она чувствовала себя одинокой, и ей было приятно иметь подругу, которая не только понимала ее положение, но и поддерживала и верила в те же идеалы, что и она. Все остальные друзья оставили ее, когда она присоединилась к Третьему рейху. Теперь ее единственной жизнью была работа.

Следуя за Ви, она чувствовала себя самоуверенно. Да, Генриху не помешало бы узнать, каково это – остаться одному, на месте того, кто ждет – если он окажется дома раньше нее. А если нет, то что с того? Она весело проведет время в компании новой подруги.

По Амстердаму девушки шли рука об руку, болтая о своем рабочем дне. Ви повела ее по узкой улочке и извилистой каменной лестнице в темный, прокуренный бар. Внизу их встретила энергичная джазовая музыка, живая, пульсирующая атмосфера.

– Я даже не знала, что бывают такие места, – заметила Ингрид, с трепетом оглядываясь вокруг. Комната оказалась кирпичной пещерой с темными стенами и рассеянным светом. На сцене в углу небольшой джаз-бэнд играл веселую мелодию для немецких солдат – а те заполонили бар, вместе смеялись, пили и курили.

Девушки вошли в комнату, и комната загудела. В их сторону устремились долгие восхищенные взгляды. Ингрид нравилось это ощущение. Оно придавало ей могущества, и она сразу почувствовала себя увереннее.

Ви пробиралась сквозь толпу, не обращая внимания на свист и комментарии мужчин. Пьяный военный загородил ей путь.

– Потанцуем, фройляйн? – промямлил он. Она схватила его за обе щеки и сжала их:

– Может быть, позже, солдатик, но сейчас я хочу выпить! – она толкнула его на стул, и его друзья вокруг загоготали над его бравадой.

Ви подвела Ингрид к маленькому столику подальше от музыкантов, и Ингрид покорно последовала за ней.



– Кому принадлежит это заведение? – спросила она, снимая пальто.

– Одним очень хорошим голландцам, – ответила Ви. – Они верят в наше дело. Не все в Голландии предатели.

Жилистая маленькая голландка в накрахмаленном белом фартуке подошла к столу, чтобы принять заказ. Она радушно поприветствовала их:

– Я так рада, что вы пришли сюда, дамы. Спасибо вам за работу, которые вы делаете для фронта. Я знаю, что скоро мы победим. Хайль Гитлер.

– Хайль Гитлер, – серьезно ответила Ви. – И мы хотели бы отведать все прекрасное, что у вас есть.

Ингрид рассеянно заморгала:

– У них есть еда? – Не спрашивай, где и как они ее достают, – заговорщицки сказала Ви. – И два крепких джина, – добавила она к заказу.

Ингрид попыталась ее остановить:

– Я не пью ничего крепкого.

– Сегодня вечером можно. Все-таки Рождество. Выпей стаканчик джина.

Когда официантка ушла, Ви откинулась на спинку стула и с любопытством посмотрела на Ингрид. – Ты никогда не рассказывала ничего о себе, – сказала она, вытаскивая своими длинными красными ногтями сигарету из серебряного портсигара и протягивая одну Ингрид. Та взяла ее. – Ты из Амстердама?

Она зажгла кончик и захлопнула портсигар.

– Да, но я много переезжала, – Ингрид задумалась. – Мои родители умерли, когда я была совсем маленькой.

Ви выпустили струйку дыма:

– Прости, наверняка тебе пришлось трудно.

– Да. Так оно и было, – тихо промолвила Ингрид. – Но теперь у меня есть Генрих, и у нас своя семья. – Она старалась, чтобы голос звучал бодрее.

– Конечно, – Ви сделала еще одну долгую, глубокую затяжку. – Расскажи мне о вас с Генрихом? Как вы познакомились?

Ингрид улыбнулась, вспомнив счастливые времена. Времена, которые сейчас казались ей такими далекими. Самое начало оккупации, когда все все воспринималось с энтузиазмом. Теперь, кроме постоянной работы ничего не осталось.

– Он сбил меня с ног, – хихикнула она. – Я начала работать на Третий рейх с начала оккупации и была в восторге. Но весь прошлый год было тяжело.

– Понимаю, – ответила, Ви. – Я тоже не могу дождаться, когда все это закончится.

Ингрид кивнула.

– После окончания войны ты собираешься в Германию? – спросила Ви, когда принесли еду и напитки.

– Именно, – ответила Ингрид.

– Значит, у тебя хорошие отношения с его семьей? Ингрид опустила глаза и прежде, чем ответить, торопливо отпила глоток джина. Она не привыкла к крепкому алкоголю, и сначала в горле защипало, но вместе с тем появилось нужная смелость.

– Нет, они далеко отсюда, и Генрих считает, что там они в большей безопасности.

– Ты с ними не знакома? – в голосе Ви появилось удивление.

– Познакомлюсь, когда приеду туда. Мы все вместе заживем одной семьей. Жду этого с нетерпением.

– Очень интересно. Беспокоишься из-за этого?

Ингрид укололи ее слова, но она помотала головой.

– Мне кажется, что он просто привык держать все в себе. Надеюсь, когда мы поженимся, он станет более открытым. И тогда мы поселимся в Германии.

Когда они закончили есть, к ним подошли два солдата. – Дамы, не хотите ли потанцевать? – промямлил один.

Ви встала и отодвинула свой стул:

– Пойдем, Ингрид. Если не потанцуем, они так и будут донимать нас.

– Ой, нет, – Ингрид залилась краской. – Генриху это не понравится.

– Так они не Генриха приглашают, а тебя, – оживилась Ви. – Генриха здесь нет. Давай же, пошли.

Она схватила Ингрид за руку и рывком подняла ее на ноги. Ингрид опрокинула остатки своего напитка, и ее утянули на танцпол, где ее закружил молодой голубоглазый и светловолосый офицер, улыбаясь и внимательно рассматривая ее пьяными глазами. Но ей все равно было весело, когда он кружил ее.

Один танец закончился, и партнеры стали меняться. Вскоре она потеряла счет времени. Утомленная, она наконец опустилась за свой столик вместе с подругой. Они обменялись впечатлениями о своих партнерах по танцам и задорно рассмеялись. И только много порций алкоголя спустя Ингрид задумалась о времени.

– Мне пора, – проговорила она, пытаясь сфокусироваться на своих часах. – Генрих придет в любое время, и мне пора вернуться к нему.

Ви кивнула.

– Ну что ж, если твой хозяин ждет, то пойдем, – она подняла Ингрид на ноги, и та покачнулась от выпитого, которое, казалось, внезапно подействовало на нее. Пока та не упала, Ви схватила подругу, и настоятельно предлагала проводить ее до дома.

– Со мной все будет хорошо, – пробормотала Ингрид. – Я доберусь сама.

– Я знаю, что ты можешь, но уверяю тебя, Генрих не простит мне, если по дороге домой с тобой что-то случится. Он ведь и мой начальник тоже.

Ингрид хихикнула.

– Ладно, – согласилась она, вцепившись Ви в руку.

По пути домой через весь город они приветствовали патруль, узнавая многих солдат в лицо. Те, кому они были не знакомы, видели их немецкие мундиры и пропускали.

Когда они добрались до ее дома, Ви расцеловала ее в обе щеки и Ингрид прыснула.

– Увидимся завтра, Ингрид, – пропела она. – И помни, не позволяй Генриху обижать тебя.

Ингрид усмехнулась.

– Нет, я не позволю, – крикнула она в ответ, вваливаясь в здание.

В лифте она чувствовала себя не так уверенно. Поднимаясь, она попыталась пригладить волосы и поправить одежду, зная, что Генрих обратит на это внимание. В глубине души она очень надеялась, что его еще не было дома и она сможет просто сразу отправиться в постель.

Но, когда она открыла дверь, то сразу ощутила его присутствие. Он сердито расхаживал по коридору. Без пиджака, с закатанными рукавами рубашки. В одной руке – стакан, в другой – сигарета.

– Наконец-то ты вернулась домой, – огрызнулся он. – Сделала большое одолжение.

Ингрид робко закрыла дверь и прислонилась к ней, чтобы не упасть, пока Генрих ее ругал.

– Как ты смеешь так позорить меня? Где ты была до сих пор?

Ингрид старалась говорить как можно трезвее:

– Я пропустила стаканчик с подругой, – и хотя она говорила уверенно, она уловила легкую невнятность в собственных словах.

– Какая еще подруга? – огрызнулся он, сверкая глазами.

– Девушка с работы. Ты ее знаешь, это Ви.

– А почему ты мне ничего не сказала?! – прокричал он ей в лицо.

– Не кричи на меня, Генрих! – выкрикнула она в ответ, немного осмелевшая от алкоголя, все еще пульсирующего по ее телу. – Ты пропадаешь каждую ночь! Не говоришь мне, где ты был! Я просто хотела выйти и немного повеселиться!

Казалось, ее откровенный ответ ошарашил его, но он продолжил свою тираду:

– Ты позоришь меня. Только посмотри на себя! Посмотри, как ты выглядишь! – Он с отвращением оглядел ее с головы до ног. – Волосы растрепаны, и взгляни на одежду. Лицо выглядит безобразно. Ты позоришь форму. Нельзя показываться в таком виде на улице.

Ингрид невольно устыдилась; опустив глаза, она разглядывала свою помятую одежду. Как ему удалось пристыдить ее? Она попыталась возразить, хотя ее голос и лишился уверенности:

– Мне все равно, что ты скажешь. Я хорошо провела вечер, и давно ни о чем не жалею.

– Ну, – грозно сказал он, – если ты собираешься оставаться со мной, то тебе придется научиться быть более осмотрительной. Например, докладывать мне, где ты и с кем. У нас тут важное дело. Понимаешь? Ты понимаешь, что мы находимся в разгаре войны? – с этими словами он зашагал прочь.

– И как же я могла позабыть? Одного, мы кажется уже потеряли.

Внезапно Генрих бросился к ней, схватил за плечи и стал трясти ее. Его агрессия ошеломила ее. Он никогда не вел себя так раньше.

– Не позорь меня! – крикнул он, его лицо оказалось совсем близко. – Поняла? Я не позволю себя опозорить!

Потрясенная насилием, в которую вылилась их ссора, Ингрид отступила.

– Хорошо. Прости меня, Генрих. Я не думала, что тебе будет стыдно. Это последнее, чего я хочу, – прошептала она, безысходно пытаясь справиться с подступающей паникой и желая вырваться из его крепкой хватки.

Ее слова, казалось, успокоили его. Он отпустил ее плечи и прошел в спальню, крикнув напоследок:

– Завтра ты будешь дома вовремя. Поняла? И ты никогда никуда не пойдешь без моего разрешения! – он захлопнул дверь.

– Да, – тихо прошептала она в закрывшуюся дверь, и направилась в ванную.

Ее охватила ярость. Как он смеет так с ней разговаривать? Разве они не помолвлены? Разве он не должен любить ее? Все должно быть совсем не так. У всех бывают взлеты и падения, напомнила себе Ингрид, смывая с лица макияж. И война так напрягает. У всех нервы на пределе. Он ведь не ударил бы ее, правда? Она вспомнила ярость в его глазах и то, как он держал ее. Ее плечи все еще болели там, где он ее держал. Нет-нет. Генрих любит ее, он совсем не такой человек.

Ингрид потребовалось время, чтобы прийти в себя и войти в спальню. Он лежал к ней спиной, когда она залезла под одеяло. Ее голова все еще кружилась от алкоголя и собственных мучительных эмоций. Она уставилась в потолок, ее охватила безысходность. Это была не та жизнь, которую она себе представляла. Она будет стараться изо всех сил, чтобы загладить свою вину перед Генрихом. Ингрид выключила свет и закрыла глаза, хотя погрузиться в сон ей удалось только под утро.

Глава 32

В последний день 1944 года Йозеф медленно шагал по обледенелому тротуару, свернул на на свою дорожку, и, размяв костяшки своих замерзших красных пальцев, вставил ключ в замок. Без предупреждения повалил снег. Вальсируя, он опускался в растущие сугробы. Легкие, пушистые хлопья сахарной ваты порхали на ветру, клубясь и кружась в своем танце вокруг кустов и зарослей в его крошечном саду, прежде, чем наконец приземлиться у корней.

Дантес терпеливо ждал его у двери. Но вместо радушного приема он взволнованно и громко мяукал, обращаясь к своему хозяину. Сняв мокрое пальто, шляпу и шарф, Йозеф обратился к любимцу:

– Дантес, ты голоден? Мне удалось раздобыть тебе немного рыбы.

Он прошел на кухню и приступил к вечерней рутине.

К его удивлению, кот не проявил никакого интереса к миске с едой, которую тот поставил на пол. Вместо этого Дантес кружил по кухне, возбужденно мяукая. А потом направился к задней двери, что было необычно. Кот совсем не любил холод. Йозеф открыл дверь, что вела в переулок и тихо произнес:

– Ты не захочешь выходить, Дантес. На улице мороз.

Дантес стоял и вглядывался в морозную ночь, не переставая жаловаться. Йозеф усмехнулся про себя и стал закрывать дверь. Внезапно резкий порыв подхватил и вырвал ее из рук. Дверь заскрипела на петлях, недовольная тем, что ее распахнули настежь, позволив вихрю снега ворваться в дом и, продолжив свой танец на кухне, пробрать Йозефа до костей. Когда окна на кухне зазвенели от негодования, Йозеф налег на дверь и, сражаясь с ветром, закрыл ее.

И тут он заметил что-то. Темное, частично погребенное под сугробом. Сначала он подумал, что это куча ветхой одежды. Но потом, будто что-то зашевелилось, и он понял, оно живое. Может быть, черный пес свернулся клубком? Натянув куртку, он решился выйти в суровую метель.

Вблизи он понял, что это совсем не пес, а лежащий лицом вниз человек. Быстро перевернув его, он осознал, что это окоченевшее, тощее существо с серым лицом и грязными спутанными волосами на самом деле Майкл.

Упав на колени, он стал растирать замерзшие щеки юноши, снова и снова повторяя его имя:

– Майкл, Майкл, слышишь меня?

Он поднял вялую руку юноши, ужаснувшись тому, насколько холодной она была Кожа посинела и замерзла. Он пощупал пульс – тот еле чувствовался, но Майкл был жив. Он поднял молодого человека на ноги и втащил внутрь, отметив, какой тот невесомый, только кожа да кости. Он положил его на кухонный пол и принялся энергично растирать его тело, руки, ладони, плечи, грудь.

– Майкл, – снова и снова взывал к нему. – Ты меня слышишь?

Оказавшись в тепле, молодой человек начал безостановочно дрожать, и Йозеф бросился за одеялами, принес несколько и накрыл ими Майкла, затем развел огонь, поднялся наверх и стал готовить ванну с теплой водой, чтобы постепенно согреть его тело. Когда ванна наполнилась, Йозеф шепнул своему другу:

– Я приготовил для тебя ванну.

Ответа не последовало, и поэтому он отнес его наверх, в ванную, а Дантес последовал за ним и остановился в дверях, наблюдая с любопытством. Пар из ванной привел Майкла в некоторое подобие сознания. Его глаза несколько раз открывались, хотя он все еще выглядел ошеломленным. Тем не менее, он, казалось, понял слова Йозефа, когда тот велел ему раздеться. Он нащупал пуговицы рубашки, но онемевшие и замерзшие руки не могли справиться с задачей.

Йозеф начал осторожно расстегивать и снимать рубашку. Майкл с закрытыми глазами пробормотал в полубессознательном состоянии:

– Надеюсь, ты брюнетка. Мне нравятся брюнетки.

Йозеф усмехнулся, пораженный чувством юмора своего друга, хотя тот был еле живой. Он принял шутку за добрый знак.

Йозеф раздел Майкла и поднял его. Когда он опустил его в теплую воду, его тело испытало шок, словно его ужалили, и он закричал от боли.

– Все хорошо, мой друг, все хорошо, – успокаивал его Йозеф.

Бережно придерживая голову Майкла, он начал зачерпывать воду и осторожно лить ее вниз.

Глаза молодого человека широко раскрылись от ужаса. – Где я?

– Ты здесь, Майкл. Ты дома.

Похоже Майкл понял, и его глаза медленно сфокусировались на человеке перед ним.

– Профессор, – невнятно пробормотал он. – Держу пари, вы думали, что избавились от меня.