Глава 45

12 ноября 1945 г.



Мой родной Хью!

Думаю, ты с трудом удержался бы от смеха, дорогой. Ты ведь всегда обожал розыгрыши! Самой не верится, что мне удалось одурачить всех и вырваться из того ужасного места. Остается надеяться, что никто никогда об этом не узнает и не задастся вопросом, как это я оказалась без ребенка после своей мнимой беременности!

В общем, вот она (я) полностью оправилась от ложного токсикоза и теперь направляюсь в Вильдфлеккен, лагерь для беженцев, где, по мнению Брайана Джолиффа, я могу быть полезной. Подозреваю, что там тоже не рай, но ведь хуже, чем Запретный город, быть ничего не может, да? Я уже познакомилась со своими спутниками. Среди них есть медсестра, которая уверена, что будет занята сутки напролет, без конца принимая роды. Я не рискнула признаться ей, что недавно изображала женщину, нуждающуюся в подобных услугах!



Со всей своей любовью, дорогой. Твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 46

Ева

13 ноября 1945 г.

В ночи

Зимнее солнце опускалось за горизонт. Их грузовик миля за милей громыхал по дороге, что тянулась меж темных елей, пока наконец не подъехал к лагерю. Еве все это напомнило стихотворение Т. С. Элиота о трех царях «Паломничество волхвов». Но они были не волхвы, Рождество еще не наступило, и в Вильдфлеккен, всем сотрудникам служб помощи известный как «Дикое место», даров они не везли – только надежду.

Снег, в том году выпавший рано, толстым слоем покрывал землю. Рытвины, образовавшиеся на дороге от постоянного потока грузовиков с провизией, затягивала корочка льда. Выпуская клубы выхлопных газов, грузовик остановился. Ева различила темные фигуры. Словно черные муравьи, они высыпали из стоявших посреди лагеря хмурых блокгаузов и спешили к ним, таща за собой по мерзлой земле самодельные сани.

– Оставайтесь здесь. Я скажу им, что у нас ничего нет, – распорядился Кен. Дружелюбный австралиец, он вел машину от самого Франкфурта, в пути объясняя им, как работает лагерь. Для него это была знакомая территория, но в восприятии Евы и остальных – чуждая земля. И не только из-за снега и того, что они находились далеко от дома, а потому, что земля эта лежала в самом сердце жестокой гитлеровской империи. Прежде Вильдфлеккен был секретным учебным лагерем СС, столь засекреченным, что с 1938 года его название даже на картах не указывалось. Теперь же его переоборудовали в центр по переселению для тысяч перемещенных лиц, которые страстно надеялись найти своих потерянных родственников и возвратиться в утраченные дома.

Кен снова залез в кабину, похлопывая в ладоши, одетые в овчинные рукавицы. Лобовое стекло от его дыхания запотевало.

– Одного из тех людей я послал за начальником лагеря, потом он покажет нам, куда ехать, – Кен глянул через плечо на толпу замерших в ожидании людей, укутавшихся кто во что мог. Шарфы, платки, шляпы, шинели – все пошло в ход. – Вы только посмотрите на тех поляков! Чертовски изобретательные ребята. Она выпиливают рамы из железных коек и делают из них полозья для саней.

На их глазах толпа постепенно редела, но несколько человек не уходили – топтались на холоде, обхватив себя руками.

– Чего они ждут? – спросила Бригитта, медсестра из шведского Красного Креста, прикомандированная к родильному отделению лагеря. В дороге она сообщила Еве, что в лагере на сносях сорок пять женщин.

– И это еще не все, – добавила она. – Каждый очередной поезд привозит все больше младенцев, которые недавно появились на свет или еще только должны родиться. Все слабенькие, недокормленные. В общем, работы предстоит много.

– Да хоть чего-нибудь, – ответил Кен. – Все, что можно прибрать к рукам. Здесь полно еды. Там в кухнях.

Он махнул рукой куда-то вдаль:

– Ежедневно выпекают девять тонн хлеба, каждую неделю подвозят провизию и уголь. Но все равно многого не хватает. Отдел соцподдержки где-то раздобыл с десяток швейных машин, однако без игл они ни на что не годны. Нам позарез нужны сварочные электроды, а их нигде нет. Наши люди постоянно где-то рыскают, находят то одно, то другое.

– И сколько здесь людей? – полюбопытствовала Ева. – Я думала, в этом лагере две-три тысячи беженцев.

– Добавь еще несколько ноликов! – громко расхохотался Кен. – Тебе забыли сообщить, что мы здесь размещаем более двадцати тысяч человек? И чем быстрее мы их отправляем, тем быстрее нам присылают новых бедолаг.

– Я и не знала, что так много, – Ева и две другие девушки выглянули из грузовика. – Теперь понятно, почему вы столько хлеба выпекаете.

– У нас двенадцать кухонь, и каждая должна накормить полторы тысячи ртов. Целый продовольственный комбинат! – Кен подул в рукавицы, грея руки, потом сказал: – Жуткое место! Хоть прежде это и не был лагерь смерти, все равно мне тут до сих пор жутко. Громадное предприятие выстроили здесь те парни! Мы нашли один склад, заполненный одними лыжами. Лыжами, черт возьми, скажите на милость! Они хотели создать элитную армию лыжников для нападения на Россию. Но сейчас нам нужны иголки, а не лыжи! Хоть на дрова их пускай.

Ева смотрела на бледные темноглазые лица, все еще наблюдавшие за ними из вороха тряпья, служившего им одеждой. Это люди пережили ужасы рабского труда и концлагерей – и продолжали жить. И перед Евой и ее коллегами, завербованными Администрацией ООН по вопросам помощи и восстановления (ЮННРА), стояла задача помочь этим несчастным вернуться к нормальной жизни. Здесь, несмотря на все страшные истории, что мне приходится слышать, я буду способствовать исцелению, а не причинять зло, как в Бад-Нендорфе, думала Ева, пытаясь стереть из памяти образы дрожащих от холода и ужаса заключенных.

Еву поселили в небольшой комнате, где стояли три узкие койки. Ее соседками стали медсестра Бригитта и Салли, неунывающая рыжая шотландка. Ее, как и Еву, взяли на службу в ЮННРА потому, что она владела иностранными языками.

– Уверена, мои родители никогда не думали, что благодаря своим знаниям я окажусь в такой дыре, – сказала Салли. – В их понимании итальянский, французский, немецкий и гувернантка в придачу – это неотъемлемая часть культурного образования юной леди!

С этими словами она упала на односпальную кровать с тонким матрасом. Пружины под ней застонали и заскрипели. В следующую минуту она резко села и спросила:

– Ладно, что у нас есть выпить?

Все трое, смеясь, полезли в свои чемоданы и вытащили фляжку, термос и полбутылки джина. В отсутствие стаканов они поставили в ряд крышки от фляг и плеснули в каждую джина.

– На троих у нас шнапс, виски и джин, – сказала Бригитта. – Отличный коктейль получился бы.

– Назовем его «Бурав Дикого места», – предложила Ева. Втроем они чокнулись и одним глотком осушили свои крышки.

– Так, девочки, я, конечно, не прочь повеселиться, – сказала Салли, – но давайте все же действовать экономно. Подозреваю, что горючее здесь достать непросто, а может так случиться, что нам срочно понадобится выпить. Еще по глотку, и завязываем.

Между собой они решили, что в первый вечер спиртное мешать не следует, потому Ева снова разлила джин, который теперь они стали пить медленно. Салли окунала палец в крышку от термоса и обсасывала его, закрыв глаза, словно соль ее кожи делала напиток вкуснее.

– Если допьем то, что есть, а еще найти не сможем, придется варить свое, – произнесла она.

– Я слышала, один из беженцев говорил, что до того, как выпал снег, темной ночью, когда по небу плыла полная луна, можно было видеть сквозь деревья белый мучной шлейф, – сообщила Ева.

– Мучной шлейф? – Салли резко открыла глаза и села прямо, постаравшись не пролить ни капли из крышки.

– Да, из пекарни. Это, по-видимому, поляки. Крадут муку и делают из нее польскую водку.

– Молодцы ребята! – рассмеялась Салли. – Умеют повеселиться! Надо бы с ними подружиться. Когда своего не останется, будем обращаться к ним.

– Лучше не надо, – посоветовала Бригитта. – А то недолго и коньки отбросить. Я слышала, от последнего самогона, что у них нашли, пятеро ослепли и до сих пор в больнице.

– Ужас! – воскликнула Салли. – Хотя после того, что эти попрошайки пережили, любой захотел бы упиться до смерти!

– Но мы здесь для того, чтобы помочь им вернуться к нормальной жизни, – заметила Бригитта. – Нужно попытаться вселить в них надежду, а не отчаяние. Этого им и так хватает.

Девушки умолкли, и в возникшей тишине, в тишине, что воцаряется, когда обитатели какой-то местности, городка или деревни, гася свет, задувают свечи и укладываются спать, стала слышна трескотня, раздававшаяся где-то вдалеке. Девушки переглянулись и охнули.

– Похоже, где-то стреляют, – констатировала Ева.

Глава 47

Ева

14 ноября 1945 г.

С приходом весны

Ева сложила в аккуратную стопку бланки на столе и заправила чернилами ручку, готовясь к своему первому рабочему дню. Ей поручили выписывать временные пропуска беженцам, чтобы те могли покинуть территорию лагеря и заняться поисками пропавших членов семей, а также провианта и прочих самых необходимых вещей.

Услышав стук в дверь, она обернулась и увидела Кена. Его громоздкая фигура в теплом черном пальто занимала весь дверной проем.

– Слышал что-нибудь вчера вечером? Нам показалось, что это были выстрелы.

– Нет, ничего не слышал. Спал как младенец, после многих часов за рулем. Но, в принципе, ничего удивительного. Наверное, поляки снова вершили правосудие.

– Правосудие? – изумилась Ева? – Как это?

– Послушай, детка, – рассмеялся Кен, – скоро ты сама убедишься, что здесь не всегда следуют букве закона. Обстановка только-только начинает нормализовываться, но они еще не вернулись к тому, что называется цивилизованным обществом.

Ева, точившая карандаши, отвлеклась от своего занятия.

– Но нас прислали сюда для того, чтобы все делалось по закону. Должны быть оформлены соответствующие документы. Люди не вправе сами выносить приговор.

– Если они считают, что у них есть на то достаточно оснований, они будут судить сами. Многие из них прошли через ад и хотят быть уверены, что преступники получат по заслугам, – Кен скрутил тонкую сигарету, зажал ее меж зубами и полез в карман за зажигалкой.

– Они что, действительно мстят? Убивают людей, которые должны быть подвергнуты допросу и предстать перед судом?

– Может быть. Точно мы не знаем. Территория большая, вокруг лес.

– Но ведь союзники пришли к соглашению. Существует определенная процедура. Ожидаются новые судебные процессы, как в Люнебурге, и виновным будут вынесены приговоры. – По крайней мере я на это надеюсь. Достаточно ужасов я насмотрелась на прежнем месте службы, подумала Ева.

– Конечно, детка, мы все надеемся, что так и будет, – Кен пожал плечами. – А пока что мы имеем? Вокруг полно людей без документов, людей с неясным прошлым. Где они были, что делали? И часть из них – хорошие ребята, часть – плохиши. Сейчас здесь как на Диком Западе, детка.

– То есть они берут правосудие в свои руки? Сами вершат расправу?

– Как-то так. Официальное правосудие нерасторопно; нужно время, чтобы запустить судебную машину. А плохиши ждать не намерены, они стараются исчезнуть как можно скорее. Вот поляки и следят за тем, чтобы преступники получили свое. Происходит это так: кто-то прознал про вертухая, который лютовал в концлагере; еще кто-то находит свидетеля, и оглянуться не успеваешь, как его уже пиф-паф, – Кен складывает пальцы в виде пистолета. – Вертухаю капут, дело сделано.

Ева ошеломлена, представляя, как минувшим вечером во время метели беженцы творили самосуд.

– И ничего нельзя сделать, чтобы положить конец беспределу?

– Проще не вмешиваться. Как бы мы ни пытались, какие бы меры ни принимали, казни будут продолжаться. И вообще, могло бы быть гораздо хуже. Недавно я познакомился с американцами, и они рассказали, что в первые дни по окончании войны они отдавали на растерзание бывшим узникам какого-нибудь эсэсовца низшего ранга. И, конечно, от случая к случаю эти расправы принимали зверские формы. Иногда те убивали быстро, а иногда готовили своим обидчикам долгую мучительную смерть. Американцы однажды видели, как одержимые местью поляки избили эсэсовца до бесчувствия, а потом сожгли в крематории. Привязали его к носилкам, включили печь и несколько раз совали его туда, вытаскивали и снова совали, пока он не сгорел заживо. – Кен докурил тонкую самокрутку и сдернул с губы прилипший кусочек бумаги.

– Кошмар, – содрогнулась Ева. – Но ведь здесь ничего такого они не могут сделать?

– Слава богу, нет. Все печи постоянно заняты, едоков-то вон сколько, – он рассмеялся собственной шутке. – Поэтому будем благодарны, что мы лишь от случая к случаю слышим выстрелы, просто выстрелы, без всяких ужасов.

Ева снова глянула на ровные стопки бланков, на аккуратно выложенные в ряд ручки и карандаши.

– Ну и дура же я, – обругала она себя. – Мне это даже в голову не пришло.

И мне так следовало поступить? Учинить самосуд?

– Не ты одна, детка. Мы всего лишь пытаемся помочь им наладить жизнь. По большому счету мы ведь не знаем, через какой ад они прошли.

– Я и сама себе это говорю. Мне и хочется знать, и в то же время не хочется… Я просто надеюсь, что мне удастся помочь этим людям вернуться к некоему подобию нормальной жизни.

– Конечно. И у тебя это непременно получится, – уже на выходе Кен добавил: – И у тебя здесь будет помощница, польская аристократка.

– Кто?

– Графиня, так мы ее называем. Весьма колоритная личность. В Равенсбрюке погибло много женщин, но, если б не ее настойчивость и мужество, был бы уничтожен целый барак. Поразительно стойкая мудрая женщина. Она будет тебе переводить.

– О, здорово. Спасибо, Кен. И я постараюсь не волноваться, если сегодня ночью мне случится опять услышать выстрелы.

Рассмеявшись, он поднял воротник до самых ушей:

– Вот придет весна, снег растает, тогда и посмотрим, сколько они насамосудили.

Ева не сразу поняла, что Кен имеет в виду. Потом, когда он ушел, она обратила взгляд в окно – на густой лес вокруг лагеря, простиравшийся на многие мили, на дальние заснеженные холмы. Следы скоро запорошит свежий снег, и то, что спрятано в сугробах под темными ветвями, никто не обнаружит до весны.

Глава 48

Ева

14 ноября 1945 г.

Графиня Коморовска

Внезапный стук в дверь отвлек Еву от созерцания ожидающих весенней оттепели трупов, которые рисовало ее воображение. Она обернулась и увидела пожилую женщину в облезлой шубе, на плечах – плед из овчины. Благодаря горделивой осанке она выглядела элегантной даже в этом ободранном старье. Ее тонкие седые волосы были туго стянуты на висках и собраны на затылке в скудный французский пучок. Опираясь на трость из эбенового дерева, она проковыляла к столу и в знак приветствия протянула Еве свою жилистую руку со вздувшимися венами.

– Дорогая, позвольте представиться. Ирен Коморовска. Думаю, вам понадобится моя помощь, поскольку вы не говорите по-польски.

– Кен сказал, что у меня будет помощница. Вы графиня? – сбоку стола Ева поставила для гостьи стул.

– Ах, эти титулы! – отмахнулась Ирен. – Ерунда. Что с них теперь толку? Зовите меня просто Ирен.

– А я – Ева.

Брови графини вопросительно взметнулись вверх:

– У вас здесь родные?

– Моя бабушка была полькой, но сама я польский не знаю. Вообще-то меня зовут Эвелин, но, когда я поступила на службу, было решено, что я должна представляться Евой. Немцам и русским это имя более привычно.

Брови Ирен снова выразили удивление:

– Вы, наверное, думали, что знание иностранных языков вам здесь пригодится?

– Надеялась на это. Я даже не догадывалась, что здесь почти одни поляки.

– Да, здесь много поляков, почти все из Польши, но родные города многих из них теперь захвачены Россией. И для нас это большая проблема.

– Знаю. Можно подумать, у них и без того проблем мало. Они бог знает что пережили и теперь пытаются вернуться домой. А возвращаться некуда. Они все потеряли – дома, семьи, а теперь еще и родину.

– Постепенно мы с этим разберемся, а сейчас нам предстоит решить, можно ли на время выпустить из лагеря кого-то из тех людей, кто пришел на прием. Посмотрим, кто они такие?

И так продолжалось несколько дней. К ним обращались беженцы, искавшие дядьев, братьев, кузенов и кузин. Юноша, уверенный в том, что его родители находятся в одном из близлежащих городков или селений; мужчина, убежденный в том, что его мать не умерла в трудовом лагере. И так далее. Они все просили, чтобы их отпустили на поиски любимых. Ева привыкала к жалостливым рассказам и научилась проявлять жесткость, задавая вопросы: она должна была убедиться, что у беженцев есть веские причины для покидания лагеря, поскольку власти не поощряли торговлю на черном рынке.

Однажды, услышав особенно душераздирающую историю от отца, ищущего своих детей, она заметила:

– Честно говоря, не понимаю, к чему столько вопросов. Они и так настрадались. Почему они не вправе покидать лагерь и искать утешения за его пределами? И если они что-то покупают или продают, ведут торговлю на стороне, что в этом плохого?

– Знаю, дорогая, – отвечала Ирен. – После стольких лишений инстинкт самосохранения трудно подавить. Некоторые из них до сих пор живы только потому, что не упускали возможности заполучить лишнюю корочку. Каждый раз находя или зарабатывая кусок хлеба, они еще на один день продлевали себе жизнь, – она сняла с себя овчину и положила Еве на колени. – Подарок от благодарного друга. Недавно он нашел хранилище меховых шкур и теперь, чтобы помочь семье, шьет из них на продажу теплые безрукавки и шапки. Местные немцы сколько угодно могут называть нас schlechte Ausländer, но, если им необходимы дефицитные товары, они не поскупятся на звонкую монету. И кто посмеет осуждать моего друга?

– Гнусные иностранцы, – тихо произнесла Ева, переводя немецкую фразу Ирен. – С чего такая неприязнь? Поляки не по своей воле оказались здесь, потеряв все, что у них было.

– Не все немцы плохие. Многие из них тоже потеряли родных, многие теперь бедствуют.

– Очень теплый плед, – похвалила Ева, поглаживая ладонью мягкий кремовый ворс.

– Вам не нужна зимняя шапка? – Ирен взяла плед и обмотала вокруг головы, получилась папаха. – У меня есть один приятель, он может сделать.

– Нет-нет, не стоит. Думаю, пока мне следует избегать незаконных сделок.

– Хорошо. Но, если начнете замерзать, сразу мне скажите.

Глава 49

Ева

30 ноября 1945 г.

С востока

Лагерь пополнялся новичками. В клубах дыма и пара они выбирались из товарных вагонов и с детьми и драгоценными узелками устало тащились вдоль железнодорожной колеи. Поток оборванных, изнуренных, голодных беженцев, кутавшихся в вонючие одеяла и грязные пальто.

– Бригитта, сюда, – крикнула Ева. – Здесь еще одна.

Бригитта бросилась на зов Евы, которая помогала изможденной женщине спуститься с поезда. Та прижимала к пустой груди орущего младенца. На близлежащую станцию, изначально построенную для могучей военной машины, только что доставили новую партию беженцев – несколько тысяч человек. Всех возрастов, разные по состоянию здоровья, они брели навстречу Еве и другим сотрудникам служб помощи мимо сугробов недавно расчищенного снега.

– Если б матерям давали в дорогу чистые пеленки… – покачала головой Бригитта. Она взяла ребенка и развернула на нем грязное тряпье. Еве в нос ударил аммиачный запах; Бригитта отвернулась, хватая ртом воздух. – Неудивительно, что он исходит криком, бедняжка. Ты только взгляни на него.

Тощие ягодицы и ножки малыша имели ядреный красный цвет, кожа блестела.

– Уф, одна сплошная болячка, – прокомментировала Ева. Бригитта бережно промыла опрелости на тельце младенца и обильно смазала цинковой мазью.

– Скоро ему станет полегче. Вообще-то, я видела и пострашнее, – сказала Бригитта. – У некоторых шрамы останутся на всю жизнь. Почти все дети обезвожены. У многих матерей из-за недостатка питания нет молока. В дороге, наверное, им детей и вовсе нечем было кормить.

Она завернула малыша в чистые пеленки и отдала его в руки благодарной матери, затем занялась следующим орущим младенцем. Помощницы Бригитты стояли вдоль всего поезда, выискивая тех, кто особенно нуждался в помощи – малышей, больных и беременных.

Ева подбежала к хилой седой женщине, которая пыталась спуститься из товарного вагона, находившегося на уровне нескольких футов над землей. Вероятно, ей было не больше сорока пяти лет, но с впалыми щеками, усохшей грудью и седой головой она выглядела как сморщенная бабуля. Однако она, как могла, приоделась в дорогу: причесанные волосы прикрыла красиво завязанным серым платком, на поясе повязала чистый черный передник. Ева подала ей руку, и, когда женщина попыталась ухватиться за протянутую ладонь, широкий рукав ее блузки задрался до локтя. На внутренней стороне костлявой руки темнела характерная отметина – восемь фиолетовых цифр.

При виде татуировки Ева невольно охнула. Женщина поймала ее взгляд и кивнула.

– Дахау, – прошептала она.

Дальнейших объяснений не требовалось. Силясь улыбаться, Ева помогла женщине сойти с поезда, но мысленно себя отругала.

Нельзя показывать, что ты в шоке. Такие клейма ты уже видела, хоть и находишься здесь всего десять дней. Тут много людей, выживших в концлагерях, и на руке у каждого – нестираемый номер.

В тот день в лагерь прибыли еще четыре тысячи перемещенных лиц. Работники служб помощи, все до единого, помогали прибывшим сходить с поездов, которые везли их туда, где у них появлялась надежда, а не в ад, что ждал их в конце предыдущих транспортировок.

– Идите к медсестре, – велела Ева мужчине с открытыми гноящимися язвами.

– Там есть хлеб и суп, – сказала она семье с голодными хныкающими детьми, отсылая их к дымящемуся чану с похлебкой.

Нужно было заполнить документы, зарегистрировать приехавших, которых прежде следовало накормить и устроить на ночлег.

– Осторожнее, не толкайтесь, – сердито бросила Ева мужчине, отпихнувшему ее в толпу. Взволнованные обитатели лагеря бегали взад-вперед вдоль состава, выкрикивая имена, заглядывая в вагоны. Каждый раз, когда прибывал очередной поезд, они бросались к нему в надежде отыскать пропавших без вести. Неужели вон там промелькнул кузен или брат, о которых давно нет известий? Может, бывший сосед, доставленный этим эшелоном, что-то слышал об их близких? Возможно, кто-то видел их потерявшихся детей?

Все беженцы были тощие и голодные. Но даже после того, как они немного отъедались в лагере, у женщин по-прежнему выпирали животы – результат многолетнего выживания на черных сухарях и жидком картофельном супе. За то короткое время, что Ева работала в лагере беженцев, она заполнила массу репатриационных бланков – не сосчитать. Каждый день ей приходилось проводить собеседования и мириться с разочарованием. На место убывших беженцев приезжали новые, и лагерь по-прежнему был переполнен.

Наконец всех новичков расселили, всех младенцев перепеленали и накормили, все документы оформили, и команда служб помощи позволила себе немного передохнуть.

– Нескончаемый процесс, – вздохнула Ева. – Только одних отправили, прибывают толпы других. Такое впечатление, что этот лагерь никогда не опустеет.

– У нас здесь постоянно находятся тысяч двадцать, – сказал Кен. – Но в сравнении с тем, что творилось в Германии сразу по окончании войны, детка, это просто рай. Дороги запружены иностранной рабсилой, все пытаются вернуться домой. Куда ни глянь, всюду обезумевшие родители ищут своих детей, а потерявшиеся дети – мам и пап. А между ними снуют перепуганные насмерть нацисты – пытаются где-нибудь спрятаться, делая вид, что они к этому кошмару не имеют никакого отношения.

– То есть, по-твоему, сейчас здесь тишь да гладь?

– Нет, конечно, но гораздо спокойнее, чем было. Мы стараемся навести хоть какой-то порядок для несчастных, у которых вместо удостоверения личности один лишь ярлык с надписью OST.

– Я видела десятки таких карточек. На них стоят три буквы и больше ничего. OST – это ведь просто «восток», да? То есть получается, что эти люди ниоткуда, у них нет родины.

– Быстро схватываешь, – похвалил Кен. – Из Восточной Европы на работы в Германию пригнали семь миллионов человек. Немцы стремились обеспечить дешевой рабсилой свои самолетостроительные и шарикоподшипниковые заводы, ткацкие фабрики и горнодобывающие предприятия. Им нужны были рабы, которые возделывали бы поля с сахарной свеклой и капустой. А в качестве документа всем выдавались одинаковые карточки, так что люди становились единой безликой массой.

– Семь миллионов… Представить трудно.

– Немцам было плевать, откуда родом привезенные рабы. Они не считали их за людей, имеющих свое прошлое, культуру, традиции. Для них это были остарбайтеры – рабочие с востока. Место их прежнего проживания – регион, город, деревня – для расы господ не имело значения. На карточке под фотографией просто печатали OST жирным черным шрифтом и все. Карточки не выдавались только узникам концлагерей, где каждому его или ее «паспорт» выкалывали или выжигали на внутренней стороне правой руки.

Разгневанный Кен сердито швырнул окурок на рельсы:

– Почти шесть лет, с тех пор как нацисты вторглись в Польшу, эти несчастные слыли безымянным быдлом. Пока союзники их не переименовали. Может, «перемещенные лица» и не самое благородное название, но оно гораздо лучше, чем просто OST.

– Во всяком случае позволяет им вспомнить о собственном достоинстве, – согласилась Ева, вздохнув. – У человека должны быть имя и фамилия – это очень важно. А название «перемещенные лица» хотя бы подразумевает, что они люди. Пусть маленький, но все же шажок в сторону гуманизма.

– И они этого заслуживают, – сказал Кен. – Все годы войны они не знали гуманного отношения. С ними обращались как со скотом. Клеймили, нумеровали, избивали, морили голодом.

– Да видела я все это, Кен. Ужас, невыносимый ужас! Жуткие шрамы, сломанные носы, выбитые зубы. А эти выколотые номера… Кошмар! Некоторых вообще клеймили раскаленным железом. Оно оставляет страшные багровые рубцы, полностью обезображивая руку от кисти до локтя. Как могут люди так поступать с людьми? С такими же обычными людьми, как они сами?!

– Не принимай это близко к сердцу, детка, – предупредил Кен. – Мы здесь добросовестно выполняем свою работу. Из кожи вон лезем, чтобы помочь им найти родных. И, может быть, благодаря нам они сумеют вернуться домой или начать новую жизнь где-то в другом месте.

– Я очень надеюсь, что все это скрупулезное заполнение бланков – не напрасный труд. Эти люди заслуживают того, чтобы у них появилась возможность наладить свою жизнь и обрести счастье.

Ева заскользила взглядом по вереницам вновь прибывших, которые, подбирая узелки со своими скудными пожитками, плелись в лагерь, где их ждали свежеиспеченный хлеб и теплая постель.

– Чудовищные последствия войны, – тихо промолвила она. – Но теперь я понимаю, что все беды и страдания были не зря. Даже для тех, кто потерял самых близких. В каком-то смысле это достойная плата за все ужасы и невзгоды.

– Главное – не вешай нос, детка. И когда закончим, выпей что-нибудь покрепче. – Подмигнув ей, Кен снова занялся размещением беженцев.

Глава 50

Ева

4 декабря 1945 г.

По их стопам

– У меня для тебя важное задание, – сказала Салли, врываясь в кабинет Евы. – Клади свою ручку и идем со мной прямо сейчас.

Время близилось к полудню, и все, кому требовалось покинуть лагерь, уже забрали свои пропуска. Ева надела пальто и вслед за Салли вышла во двор, вдоль и поперек расчерченный замерзшими тропками.

– В чем дело?

– Мы открываем обувной магазин, – рассмеялась Салли. – Будем сортировать обувь, точнее – ботинки. Пойдем, будет весело.

– Настоящие ботинки?

– Самые настоящие. Только что доставили огромную партию, а ты сама знаешь, как они им нужны. Видела, что на ногах прибывающих беженцев?

– Да уж! Пялят на себя все, что могут найти. В этом сезоне в моде куски резиновых шин. И сабо.

Смеясь, девушки побежали по снегу к складу, куда из грузовика на бетонный пол сгружали ящики с ношеными армейскими ботинками. Обитатели лагеря уже собрались снаружи, надеясь, что им повезет и они получат прочную обувку, которая поможет им пережить зиму.

– Нужно попробовать рассортировать их по парам, – сказала Салли. – И желательно по размерам тоже. Только сомневаюсь, что это нам удастся.

– Ну вообще-то, можно прикинуть, – промолвила Ева. – У тебя какой размер?

– У меня ножка элегантная – пять с половиной[38], – Салли сдернула с себя сапоги, подтянула толстые носки, связанные резинкой, и сунула ноги в большие армейские ботинки, что достала из груды. Смеясь, она сделала в них несколько шагов и чуть не упала. – Давай разложим их на две кучи: очень большие и средне-большие?

Ева взяла из груды два ботинка и постучала их один о другой. На пол посыпалась засохшая на подошвах глина.

– Думаю, при сортировке нужно заодно стряхивать с них грязь – они все в засохшей глине.

– Жаль, что нет размеров поменьше для наших дам. Но ботинки крепкие. Мужчины будут им рады, даже таким грязным.

– На некоторых отсутствуют шнурки, но, думаю, наши предприимчивые поляки без труда решат эту проблему – веревки приспособят.

– Кто бы сомневался! Эка беда, шнурков нет! Зато ногам будет тепло и сухо.

Девушки взялись за работу, попарно связывая ботинки со шнурками. Те, в которых шнурки отсутствовали, они раскладывали по размерам, определяя их на глаз. Какое-то время они молча сортировали ботинки, стряхивая с них грязь, затем Ева произнесла:

– Как это забавно, но я сейчас думаю про охоту, что мы устраивали в своем поместье дома. Из-за глины, наверное. Запах сырой земли напоминает мне о том, как мы приносили домой подстреленных фазанов.

– Точно, запах похож. Я часто ходила на болота с папой и дядьями. То-то он показался мне знакомым. Сюда бы еще карманную фляжку со спиртным и горячие пироги, – Салли принюхалась. – М-м-м… Влага, глина, кожа… и что-то еще.

Она приблизила лицо к ботинку, который держала в руках:

– Нет, не пойму.

Ева взяла другую пару ботинок, пару раз стукнула их подошвами один о другой, однако набившаяся в выемки глина не отвалилась, как это происходило фактически при первом же ударе с предыдущими парами. Она повторила попытку. Безуспешно. И тогда Ева перевернула ботинки подошвами вверх и стала всматриваться в покрытые коркой бороздки.

– Странно, – произнесла она, чуть наклоняясь к ботинкам. Затем принюхалась и отстранилась. – Кажется, я знаю, что это за запах. Смотри!

Ева протянула ботинки Салли, показывая на толстый слой темной вязковатой глины.

– У меня то же самое, – сказала Салли, держа на вытянутых руках пару грязных ботинок. – Знаешь что? Это ведь не просто глина, да? Это запах крови. На многих ботинках кровь, смешанная с землей.

Девушки посмотрели друг на друга, затем на груду ботинок.

– Так вот почему я вспомнила про охоту, – промолвила Ева. – Железистый запах – запах крови.

Девушки перестали разглядывать ботинки, что были у них в руках, и обратили взгляды на гору обуви, которую предстояло рассортировать.

– Откуда их привезли? – спросила Ева.

Салли наморщила лоб:

– Кажется, я слышала, водитель говорил, из Нормандии.

– То есть, возможно, это ботинки наших ребят?

– Или немцев. Трудно сказать.

Ева на мгновение задумалась. Потом произнесла:

– Какой бы стороне они ни принадлежали, носили их молодые солдаты, просто исполнявшие приказы.

– Ладно, за дело! – встрепенулась Салли. – Не важно, чьи это ботинки – героев или врагов, беженцам они очень нужны. И они будут носить их с гордостью.

– Мне бы хотелось думать, что они пойдут по стопам храбрых. – Ева вытащила из кармана перочинный нож и принялась отковыривать грязь с толстой подошвы.

Глава 51

Ева

24 декабря 1945 г.

Тихая ночь

– Вы заметили, что сегодня целый день наши беженцы рубят деревья? Вон, смотрите, еще двое. Мне казалось, они уже запаслись дровами выше крыши.

Салли в окно наблюдала, как двое мужчин с трудом тащили большую ель. Дальше на тропинке стояли сани, сделанные из рамы железной кровати; на них обычно возили к баракам срубленные деревья. Некоторые несли на плечах елки поменьше.

Ева вместе с Салли приникла к окну. Стекло от их дыхания запотевало. Ладонью она протерла его, наблюдая за процессией мужчин, волочащих ели.

– Ну конечно! – воскликнула Ева. – Какие же мы дуры, ведь скоро Рождество!

– Точно! – взвизгнула Салли. – Они готовятся к Рождеству.

Она принялись скакать по комнате, радостно хлопая в ладоши:

– Мы здесь все время так заняты, что я чуть Рождество не пропустила. Надо устроить праздник.

В тот год, в то первое Рождество свободы, сотрудники служб помощи постановили, что каждый обитатель лагеря Вильдфлеккен должен получить подарок.

– Возьмем продукты из посылок Красного Креста, – предложил Кен. – Да, обычно мы потрошим посылки и их содержимое складируем, предназначая его для всего лагеря, но это Рождество особенное. Кое-кто из учетчиков, наверное, этого не одобрит, ну и черт с ними. Это первое Рождество, которое они встречают на свободе. Так давайте порадуем несчастных угощением.

Из посылок Красного Креста они отобрали наиболее деликатесные продукты – изюм, кофе и печенье, а также шоколад (для женщин) и сигареты (для мужчин). Сами беженцы тоже были заняты приготовлением к Рождеству: шили, стряпали, пели, словно стремились взять реванш за упущенные рождественские праздники последних шести лет голода и рабства, устраивая грандиозное торжество, в котором будет отражена сущность каждого великолепного Рождества, которое они когда-либо отмечали.

В канун Рождества Ева с Салли позабыли данное Бригитте обещание не пить самопальное спиртное, что варили в лагере. Подныривая под веревки с мокрыми пеленками, откидывая толстые одеяла, которыми занавешивали от сквозняков дверные проемы, они одну за другой навещали семьи беженцев, которые радушно принимали их в своих комнатах, освещенных пламенем очагов. В этих тесных многолюдных каморках стоял зловонный запах, потому что их обитатели мылись редко и детям пеленки меняли нечасто, но сами беженцы сейчас улыбались и смеялись, чокаясь маленькими стаканчиками с рубиновой сливовицей.

– Вкусный бренди, – сказала Ева, – но я уже больше не могу. До чего крепкий напиток!

– Я тебе помогу, – со смехом пообещала Салли. – Нельзя же, чтобы добро пропадало.

Все дети от мала до велика прижимались носами к окнам, и одна мамаша, увидев недоумение в лицах девушек, с гордостью объяснила:

– Они высматривают первую звезду. У нас не принято садиться за праздничный стол до появления на небе первой звезды – Маленькой Звездочки, как мы ее называем. Так мы отдаем дань сказанию о Вифлеемской звезде.

– Взошла, взошла! – внезапно крикнул кто-то из детей. – Звезда появилась!

Все тотчас же принялись угощать друг друга едой и напитками. Одна пожилая женщина, бабушка, настояла, чтобы Ева с Салли отведали свекольника с грибными клецками, в другой семье им преподнесли блины с капустно-грибной начинкой.

– Как вам всем удалось устроить такой потрясающий пир? – спросила Ева у Ирен Коморовской, когда они нашли ее. Та любезно потчевала угощением всех гостей, толпившихся в ее жилище.

– Ну мы, разумеется, время от времени делали кое-какие приготовления. Осенью каждый находил время, чтобы сходить в лес за грибами, мы их сушили специально для этого праздника. Пищу можно найти, дорогая, если внимательно посмотреть по сторонам, а для тех, кто все эти годы выживал, подбирая объедки с пола, все, что нас окружает, – богатый источник продуктов питания.

– Вы только взгляните на это чудище! – Салли показала на большую рыбину, лежавшую на столе во всем своем великолепии. Ее блестящую корочку украшали тонкие ломтики моркови и отварного яйца. – Где вы это раздобыли?

– Карп у нас – испокон веков главное украшение праздничного стола на Рождество. До недавнего времени он жил в ванне, так что он абсолютно свежий. Вы непременно должны его попробовать, – она отрезала для девушек по маленькому кусочку рыбы. – И это тоже возьмите, дорогие мои. На удачу.

Ирен протянула на указательном пальце два тончайших серебристых диска:

– Вот, держите. Возьмите по одной штучке и суньте под белье, поближе к сердцу. Они принесут вам удачу. Носите их с собой всю ночь, а завтра утром отдайте кому-то еще, и в наступающем году им тоже повезет.

Салли и Ева озадаченно смотрели на маленькие прозрачные серебристые кружочки.

– Что это? – наконец полюбопытствовала Ева.

– Чешуя карпа. У себя на родине вы так не делаете?

Ева скорчила рожицу, качая головой:

– Нет, мы только целуемся под омелой.

Девушки протянули к Ирен руки, и та положила каждой на палец по чешуйке. Они переглянулись и, рассмеявшись, одновременно сунули ладони под свои свитера.

– А я-то надеялась, что мне на Рождество подарят духи.

– Надеюсь, девчонки, вы не слишком много выпили? – в дверь просунула голову Бригитта. – Вечер только начинается, а ваш хохот уже в конце коридора слышно.

– Входи, присоединяйся, – жестом поманила ее Ирен. – Ты тоже должна взять символ удачи, дорогая.

Она протянула ей на пальце еще одну чешуйку. Бригитта взяла ее и посмотрела на подруг.

– Сунь между сиськами, – посоветовала ей Салли. – Мы уже туда спрятали.

Девушки снова прыснули от смеха, а Бригитта покорно сунула палец с чешуйкой под свитер, поверх которого на ней была надета медсестринская униформа.

– Удача мне прямо сегодня понадобится, – пробормотала она. – У нас две мамочки состязаются за право первой родить рождественского малыша. Пойду-ка я лучше к ним, посмотрю, кто победит.

Бригитта развернулась и ушла, оставив после себя слабый дух карболового мыла.

– У меня для вас обеих еще есть подарки, – из-за стула, на котором она сидела, Ирен взяла две овчинные шапки. – Это от нас всех, в знак нашей искренней благодарности.

Салли с Евой приняли от нее теплые барашковые шапки и натянули их на уши.

– Вот наконец и Рождество наступило, – сказала Ева.

Робким, дрожащим голосом она запела рождественский гимн, который знала с детства. Песню подхватили другие голоса. Кто-то пел на своем родном языке, другие – на немецком. Слова Stille Nacht и Silent Night звучали в унисон, пока не стихли на одной и той же ноте. И в этой возникшей на мгновение тиши Ева обратила взгляд в окно, на улицу, лелея надежду, что сегодняшняя ночь выдастся спокойной и жаждущие мести поляки не омрачат светлый праздник стрельбой.

– С Рождеством, – произнесла Салли. – А теперь давай покажем, как умеют веселиться британцы. Споем им наши лучшие рождественские гимны.

Они затянули Ding Dong Merrily on High («Динь-дон, весело на небесах»), потом God Rest Ye Merry Gentlemen («Храни вас Бог, веселые господа»). И так, распевая во все горло, они рука об руку продолжали обходить бараки.

Глава 52

25 декабря 1945 г.



Мой дорогой Хью!

Как бы мне хотелось, чтобы ты был здесь и вместе со мной встретил это особенное Рождество. Оно дарит мне надежду и радость. Так здорово видеть вокруг счастливые лица. Они столько всего выстрадали, но не утратили отваги и оптимизма. А дети, славные ребятишки, они с восторгом принимают самый пустяковый подарок.

Будь у нас с тобой дети, дорогой, я задаривала бы их чудесными игрушками, хотя теперь я понимаю, что для счастья нужно совсем немного. Здесь у каждого печальная судьба, но люди полны решимости снова жить и радоваться жизни. Они живы и от души веселятся.

Да пребудет с тобой Господь, любимый. Надеюсь, ты справляешь Рождество на Небесах вместе с ангелами, в венце славы. Мы с тобой так недолго прожили вместе, встретили вдвоем лишь одно Рождество, но я трепетно храню память о том времени.



Со всей своей неизменной любовью, твоя Эви.

P.S. Я люблю тебя.

Глава 53

Ева

23 апреля 1946 г.

Домой на поезде

Ева с Салли протискивались сквозь толпы людей со старыми бесформенными чемоданами и завязанным в платки скарбом, которые садились в поезд. На платформе кружились в танце девушки с вплетенными в косы лентами. Из-под колышущихся подолов их расшитых платьев выглядывали кипенно-белые нижние юбки.

– Смотри, как они все счастливы, что покидают лагерь, – заметила Салли, перекрикивая медный духовой оркестр, игравший торжественную прощальную мелодию.

– Можно подумать, что они в отпуск едут, – крикнула в ответ Ева, состязаясь в громкости со свистящими концертинами и густыми волнующими голосами мужчин, исполнявших традиционные песни своей родной страны.

Сотни поляков, живших в лагере, наконец-то отправлялись домой. Ехали они на родину поездом, но поездом, который был куда более удобным, чем те, на которых несколькими годами ранее их насильно вывезли в Германию, где заставили работать в ужасных, нечеловеческих условиях. Польские флаги развевались на всех вагонах, украшенных гирляндами из свежей весенней зелени, что срезали с фруктовых деревьев. Яркие листики и распускающиеся розовые и белые цветочки служили оптимистичным символом веры в будущее.

– Дай Бог, чтобы они были счастливы, – промолвила Ева. – Как знать, что ждет их в родных городах и селениях. На месте ли их дома? Или их разграбили, а скотину зарезали? Поля бесплодны?

– И еще неизвестно, как их встретят на родине, – добавила Салли. – Тем, кто там остался, тоже выпало немало бед.

Девушки едва слышали себя и друг друга – до того шумно было на платформе. Гремела музыка, стоял гомон, кто-то в толпе танцевал польку – все праздновали знаменательный день. В эту долгожданную поездку беженцы надели свои лучшие наряды: мужчины щеголяли в белых рубашках и черных костюмах; женщины повязали белые передники и головы покрыли красно-сине-желтыми платками, перекликавшимися с оттенками цветов на их расшитых юбках.

Поезд заполнялся людьми с узлами, в которых были собраны их пожитки. Ева и Салли заглядывали в вагоны. В каждом мерцали свечи, расставленные на всех выступах и полочках, к которым их прикрепили расплавленным воском.

В вагонах было тепло, в них пылали маленькие железные печки, от которых к отверстиям в стенах тянулись трубы, похожие на изогнутые руки. Каждый раз, когда дверцы печек открывали, сияющие в них раскаленные докрасна уголья отбрасывали блики на стаканы со сверкающей, как рубины, сливовицей, стоявшие на импровизированных столах, которые были сооружены из ящиков и кусков необработанной древесины.

– Заходите, выпейте с нами. Na zdrowie, – зазывали девушек поляки, приглашая разделить с ними их счастье.

Эти веселые поляки возвращались на родину; они не стремились эмигрировать в США или не имели шансов получить американскую визу. Оформление заветных виз занимало много времени, заявления принимали только у тех, кто мог доказать, что на родине они подвергались преследованиям.

– Я все время вспоминаю слова тех американских пасторов-баптистов, которые приезжали сюда, – сказала Ева. – Они пытались пролоббировать в конгрессе закон о разрешении на переезд в их страну перемещенных лиц. Я слышала, как они говорили беженцам: «Вы нам не чужие. Америку основали переселенцы. Мы – нация перемещенных лиц со всех уголков земли». Это же такая огромная страна. Наверняка там могли бы ослабить ограничения и принять больше людей.

– Это ты так думаешь, – заметила Салли, – а Америка готова принять только самых бодрых и выносливых. Им нужны здоровые рабочие и дюжие фермеры. На что им весь здешний люд? Мы, конечно, постарались их откормить и подлечить, но после долгих лет лишений многие по-прежнему для США непригодны. Или они обременены больными родственниками и детьми с увечьями. За таких людей Америка не желает брать на себя ответственность.

– Во всяком случае теперь они крепче и здоровее, чем по прибытии в лагерь. Мы отправляем их домой в более приличной физической форме.