— Zeker, безусловно, — он пожал плечами, — существует даже Соглашение, так что нас наверняка завоюет минимум одна из подписавших его сторон, разве не для этого заключают Договора о нейтралитете? У каждой из Сил свой план относительно нас. Фон Шлиффен, например, хочет выслать тридцать две немецких дивизии против наших, предположим, шести. Вильгельм предложил Леопольду часть Франции, старинное герцогство Бургундское, если при наступлении фантастического момента мы сдадим все свои знаменитые снарядостойкие форты и не взорвем железную дорогу — маленькая Бельгия снова займется тем, что у нее получается лучше всего, правильно предлагая свои низины, готовые для сражений, сапогам, копытам, железным колесам, первой попав в будущее, которое никто в Европе не может предвидеть, воображая лишь учения для клерков.
— Представьте Бельгию фигурой на доске. Не случайно так много международных шахматных турниров проходят здесь, в Остенде. Если шахматы — война в миниатюре...вероятно, подразумевается, что Бельгия станет первой жертвой во всеобщем конфликте...но всё же здесь, вероятно, не получится, как в гамбите, осуществить контратаку, поскольку гамбит можно отклонить, а кто откажется взять Бельгию?
— Значит...это как Колорадо, с изменением знака — ее отрицательная высота, эта жизнь ниже уровня моря, нечто подобное?
Фату стояла рядом с ним и смотрела снизу вверх сквозь ресницы:
— Это скорбь предчувствия, Кит.
В следующий раз он увидел Плеяду Лафрисе в кафе-ресторане на Плас д\'Армез. Лишь намного позже он додумался задать себе вопрос, не подстроила ли она эту случайную встречу. На ней было платье из ткани подесуа цвета бледной фиалки и шляпа столь обольстительная, что спустя мгновение Кит с удивлением понял, что у него эрекция. Изучение этих вопросов еще находилось на начальной стадии, лишь несколько смелых первопроходцев вроде барона фон Крафт-Эббинга решились заглянуть в странную и причудливо сумрачную область шляпного фетишизма — нельзя сказать, что с Китом такое происходило часто, но этот серый ток с бархатной драпировкой и отделкой из антикварного гипюра, и высокий эгрет из страусовых перьев, окрашенных в тот же фиалковый цвет, что и ее платье...
— Это? Их можно найти в любой шляпной мастерской, стоят буквально су.
— О. Я, должно быть, засмотрелся. Что случилось с вами прошлой ночью?
— Идемте. Можете угостить меня пивом «Ламбик».
Заведение напоминало музей майонеза. Было время расцвета культа майонеза, огромные экспозиции этой маслянистой эмульсии можно было встретить на каждом шагу. Гроздья винограда гренаш в майонезе, окруженные тарелками с копченой индейкой и языком, пылающим красным цветом, меньше отсылок к подлинной еде, которую они должны были изменить, содержали горы майонеза «Шантийи», тянущиеся вверх не восприимчивыми к гравитации пиками, хрупкие, как облачка, а рядом вздымались массы зеленого майонеза, чаши кипяченого майонеза, майонез, запеченный в виде суфле, не говоря уж о ряде не совсем успешных майонезов неясной национальной принадлежности, иногда выдаваемых за что-то другое, властвовали на каждом углу.
— Что вам известно о Ля Майонезе? — поинтересовалась она.
Он пожал плечами:
— Наверное, на уровне «Aux armes, citoyens», «Вперед, сыны отчизны милой».
Но она нахмурилась, такой серьезной он ее видел редко.
— Майонез, — объяснила Плеяда, — проистекает из морального убожества двора Людовика XV — для Бельгии такое сходство неудивительно. Двор Леопольда похож на двор Людовика, разница лишь во времени, а что такое время? Оба они — радикально заблудшие мужчины, поддерживающие свою власть с помощью угнетения невиновных. Клео де Мерод можно с успехом сравнить с маркизой де Помпадур. Невропатологи распознают у обоих королей желание создать автономный мир и жить в нем, что позволило бы им продолжать наносить огромный урон миру, в котором вынуждены жить все остальные.
— Соус изобрел для пресыщенных рецепторов придворных герцог де Ришелье, сначала он был известен под названием «махонес» в честь Махона, главного порта Менорки, где герцог в 1756 году одержал сомнительную победу над злополучным адмиралом Бингом. По сути, Ришелье был наркодилером и сутенером Бинга, известен тем, что у него имелись рецепты опиума на все случаи жизни, также ему приписывают распространение во Франции шпанской мушки, — она нарочито посмотрела на брюки Кита. — Что общего у афродизиака с майонезом? Насекомых нужно собрать и умертвить с помощью паров уксуса, акцент на живых или недавно живых существах — желток, пожалуй, воспринимается как сознающая сущность: повара расскажут о разбивании, взбивании, связывании, проникновении, подчинении, покорении. Несомненно, в майонезе присутствует аспект садизма. Это нужно признать.
Кит уже был немного озадачен:
— Он всегда поражал меня какой-то своей, что ли...мягкостью?
— Пока не присмотритесь повнимательнее. Горчица, например, горчица и шпанская мушка, не так ли, n\'est-ce pas? Обе будоражат кровь. Заставляют пылать кожу. Горчица — общеизвестное средство для возрождения неудачного майонеза, а шпанские мушки возвращают пропавшее желание.
— Вы много думаете о майонезе, мадемуазель.
— Давайте встретимся сегодня ночью, — вдруг неистово прошептала она, — на Майонезной Фабрике, и вы, возможно, поймете то, что дано узнать лишь немногим. Вас будет ждать экипаж.
Она пожала его руку и исчезла в аромате ветиверии, столь же неожиданно, как прошлым вечером.
— Звучит слишком хорошо, чтобы отвергнуть приглашение, — решил Рут Табсмит. — Она точно душка. Тебе не нужна компания?
— Мне нужна защита. Я ей не доверяю. Но знаешь...
— О, не то слово. Она пытается уговорить меня рассказать ей о моей системе Q.P. Ну, «уговорить», наверное, не совсем подходящее слово. Я твержу ей, что она должна сначала изучить Кватернионы, и разрази меня гром, если она не придет на дополнительные уроки.
— Она что-то учит?
— Еще бы.
— Буду молиться за твою безопасность. Между тем, если ты никогда больше меня не увидишь...
— О, будь оптимистом. Она — добросердечная деловая девушка, только и всего.
USINE RÉGIONALE à la Mayonnaise, или Региональная Фабрика Майонеза, на которой весь майонез Западной Фландрии производили, а потом развозили в различных формах по ресторанам, каждый из которых представлял его как уникальное Фирменное Блюдо, хоть и занимала достаточно большую площадь, редко, если вообще упоминалась в путеводителях, в результате чего ее мало кто посещал помимо тех, кто там работал. Среди дюн на запад от города, у канала, в дневное время видимые на много миль в песках, возвышались дюжины современных стальных резервуаров с оливковым, кунжутным и хлопковым маслом, которое по лабиринту труб и клапанов поступало в огромное хранилище Facilité de l\'Assemblage, заземленное и изолированное, благодаря чему производство продолжалось непрерывно, несмотря на грозы.
Но после заката этот жизнерадостно-рациональный образец технической мысли двадцатого века растворялся в более непредсказуемых тенях.
— Есть кто внутри? — звал Кит, блуждая по коридорам и мостикам в одолженной пиджачной паре и стильных остроносых светских туфлях. Где-то, невидимые во тьме, свистели пародинамо, огромные скопища итальянских кур кудахтали, квохтали и откладывали яйца, которые непрерывно днем и ночью скатывались ровно, их грохот был смягчен с помощью сложного приспособления из амортизированных гуттаперчей желобов — прямо в Яичный Коллектор.
Но вот что странно — разве не должно быть больше активности в фабричном цеху? Он нигде не видел никаких сменных рабочих. Казалось, всё происходит без какого-либо человеческого вмешательства — только сейчас вдруг какая-то невидимая рука нажала на переключатель, и всё пришло в движение. В обычной ситуации Кита заворожили бы технические детали, например, огромные газовые форсунки, расцветавшие перкусионным огнем, конвейерные ленты и ролики, двигавшиеся по наклонной, вращающиеся распылители над емкостями для перемешивания cuves d\'agitation, работающие масляные насосы, набирающие скорость элегантно изогнутые пестики.
Но ни одной пары глаз, ни звука целенаправленных шагов. Кит, редко впадавший в панику, почувствовал, что сейчас близок к ней, хотя это всё еще мог быть майонез и ничего более.
Он не бросился бежать, но несколько ускорил шаг. Когда он подошел к Клинике Неотложной Помощи по Спасению Соусов, Clinique d\'Urgence pour Sauvetage des Sauces, где восстанавливали потенциально испорченный майонез, он сначала заметил, что пол немного скользкий, а потом оказался на полу вверх ногами, быстрее, чем смог понять, что поскользнулся. Его шляпа была сбита и уплывала в каком-то бледном полужидком потоке. Он почувствовал в волосах что-то жирное и мокрое. Майонез! Сейчас он сидел в субстанции глубиной в добрых шесть дюймов, черт, глубина уже приближалась к футу. И быстро росла! Киту попадались ливневые арройо медленнее, чем этот поток. Осмотревшись по сторонам, он увидел, что уровень майонеза уже поднялся слишком высоко, чтобы он мог открыть дверь, даже если предположить, что он сможет добраться так высоко.
Его засасывал этот маслянистый майонез с прогорклым запахом.
Пытаясь прочистить глаза от постоянно ускользавшей субстанции, он наполовину доплыл, наполовину дополз туда, где, как он помнил, видел окно, и отчаянно ударил его вслепую, из-за чего, конечно, потерял последние силы, но перед этим услышал обнадеживающий звон разбитого стекла и треск оконной рамы, и, прежде чем он смог подумать, как добраться к невидимому отверстию и пролезть в него, само давление майонеза, как мыслящего животного, которое ищет выход из плена, вынесло его через разбитое окно и отнесло к огромной тошнотворной арке, через которую его выбросило в канал.
Он всплыл как раз вовремя, чтобы услышать чей-то крик «Cazzo, cretino!» поверх ритмичного шума какого-то двигателя. Приближалась размытая мокрая тень. Это были Рокко и Пино со своей управляемой торпедой.
— Вот сюда!
— Давай, È il, ковбой!
Итальянцы со своим блестящим вулканизированным рабочим механизмом замедлились, чтобы выловить Кита из воды. Он заметил, что они бросают беспокойные взгляды на канал.
— Тебя кто-то преследует?
Рокко вернул прежнюю скорость, а Пино объяснил:
— Мы забрали ее из мастерской и решили взглянуть на «Альберту», поразмыслить, насколько будет опасно, когда там нет бельгийского флота, vero, да? Но там оказалась полиция Гард Сивик на лодках! Мы об этом забыли! По всей длине канала!
— Ты забыл, — проворчал Рокко. — Но это не важно. С этим двигателем мы перегоним кого угодно.
— Покажи ему! — воскликнул Пино.
Парни занялись воздушными заслонками, регуляторами опережения зажигания и рычагами ускорения, теперь, конечно же, оставляя за кормой гребень волн и дыма мазута, они петляли по каналу на скорости сорок узлов, а возможно, и больше. Кто бы ни был там позади, они уже, вероятно, прекратили преследование.
— Мы собираемся заехать удивить девушек, — сказал Рокко.
— Если они не удивят нас, - в словах Пино Кит почувствовал романтическое томление. — Le bambole anarchiste, porca miseria, анархистские куклы, черт бы их побрал.
Проплыв примерно милю по каналу Оденберг, они свернули влево в канал Брюгге и прокрались в Остенде, высадив Кита на Пристани де Пакгауз, после чего отправились на поиски безопасного причала, где их не заметит национальная гвардия Гард Сивик.
— Спасибо, рагацци, как-нибудь еще увидимся, надеюсь...
И Кит попытался не смотреть слишком долго вслед своим избавителям от майонезной смерти.
Экипаж «Беспокойства» получил приказ отправиться в Брюссель, чтобы отдать дань уважения поминальной службе генерала Буланже, которая ежегодно проходила 30-го сентября в годовщину его самоубийства, обряд был не совсем лишен политических намеков, поскольку чиновники организации «Друзья Удачи» демонстрировали остатки Буланжизма.
Служебные письма из французских подразделений, например, до сих пор иногда приходили с желто-голубыми почтовыми марками со скорбным коричневым портретом Генерала — по всем признакам это были подлинные французские марки стоимостью от одного сантима до двадцати франков, но на самом деле это были timbres fictifs, фиктивные марки, говорили, что немецкого происхождения, работа предпринимателя, надеявшегося продать их после Буланжистского переворота, хотя в воздухе также витали зловещие намеки на участие «IIIb», бюро полицейской разведки генштаба Германии, отражавшие распространенную теорию о том, что Германии нужно лучше применять военную силу против реваншистских поползновений несколько взволнованного Генерала, вероятно, немного более продуманно, чем это мог бы предусмотреть какой-либо политический курс.
Визит в Брюссель оказался столь меланхолическим, что мальчики ходатайствовали о получении и, ко всеобщему удивлению, получили отпуск в Остенде, ближайшем аккредитованном порту увольнения. Здесь они вскоре, похоже, случайно получили сведения о съезде Кватернионистов-в-изгнании в «Гранд Отель де ля Нувель Диг».
— Не видел столько этих пташек в одном месте со времен Кэндлброу, — заявил Дерби, глядя в один из приборов наблюдения.
— Что касается этой подвергающейся нападкам дисциплины, — сказал Чик, — во времена Кватернионных Войн Кэндлброу был одной из немногих тихих гаваней...
— Учитывая то немногое, что мы знаем.
— Конечно, но узнают ли они нас?
Было то время дня, когда ветер меняет направление и превращается в морской бриз.
Внизу толпы устремились с Дамбы обратно в отели — полдники, тайные свидания, легкий сон.
— Однажды, — сказал Рэндольф с привычной меланхолией, — все они остановятся на полпути, с любопытством поднимут глаза и в изумлении увидят нас. Сейчас мы становимся всё более невидимыми.
— Даа, готов поспорить, я могу даже достать свою сардельку и размахивать ею над ними, и никто даже не заметит, — хихикнул Дерби.
— Сосунок! — вздохнул Линдси. — Даже принимая во внимание факторы величины, которые в твоем случае требуют переноса любой сальной метафоры в область миниатюрности, «сосиска», вероятно, более подходящее слово, и при этом действия, которые ты собираешься осуществить, запрещены законодательством большинства юрисдикций, над которыми мы пролетаем, включая, во многих отношениях, открытое море, и их можно воспринять лишь как симптом роста уголовных склонностей психопатического нрава.
— Эй, Ноузворт, — ответил Дерби, — моя сарделька была достаточно велика для тебя прошлой ночью.
— Ты маленький...именно «маленький»...
— Джентльмены, — умолял их капитан.
Сколь бы успешно они ни ускользали от взора общественности, «Беспокойство» почти незамедлительно привлекло внимание конторы де Декера, у которой была примитивная электромагнитная станция радиоперехвата в дюнах между Ньюпортом и Дюнкерком, недавно зафиксировавшая таинственные трансляции на беспрецедентных уровнях магнитного потока. Они были рассчитаны на агрегат Теслы, одно из компактных энергопринимающих устройств, закрепленных за дирижаблями всего мира как вспомогательные энергетические установки. Местонахождение Передатчиков держали в строжайшей тайне, поскольку они были уязвимы для атак энергетических компаний, боявшихся любого намека на конкуренцию. Ничего не зная о системе Теслы и испугавшись мощности электромагнитных полей, люди де Декера, естественно, связали это с недавними слухами о Кватернионном оружии, так заинтриговавшем Пита Вовре.
Вовре не всегда видел дирижабль, но знал, что он там. Когда ветер резвился в дюнах, он слышал, как наверху шумели двигатели, звезды зачеркивали большие движущиеся очертания черного на черном... Кроме того, ему казалось, что он мельком видел экипаж на дамбе, слонявшийся, как группа студентов колледжа в поисках развлечений — руки в карманах, осматривают достопримечательности.
Настал октябрь, туристический сезон закончился, бриз был холодный, но еще недостаточно сильный для того, чтобы прогнать пешеходов с Дамбы, но Линдси это казалось неудобным:
— Слишком безлюдно, лицо начинает зудеть от соли, чувствуешь себя, как жена Лота.
В свете маяка, среди возникающих в нем оптических иллюзий, которые разрушались и возникали вновь, мальчики часто не могли с точностью сказать, чем окажется определенная масса, находящаяся на любом расстоянии — облаком, военным судном, волнорезом или действительно лишь проекцией в вероятно слишком восприимчивом небе, создающем какое-то духовное препятствие. Отсюда, по-видимому, предпочтение, которое, как они успели заметить, отдавали в Остенде интерьерам — казино, водолечебницы, гостиничные номера различной отделки: охотничья хижина, итальянский грот, будуар греха — всё, что постоялец с деньгами может потребовать на ночь.
— Слушай, кто эти странные гражданские, подкрадывающиеся так неожиданно? — поинтересовался Дерби.
— Представители власти, — пожал плечами Чик. — А что?
— «Власти»! Но ведь это только земная юрисдикция. К нам это не имеет отношения.
— Ты — Юрисконсульт, — напомнил ему Линдси. — В чем проблема?
— «Проблема», Ноузворт, — это твоя проблема как Старшины корабельной полиции, всё находится не там, где должно быть. Почти как если бы неизвестные пробрались на борт и начали тут что-то вынюхивать.
— Но невозможно представить, — подчеркнул Рэндольф Сент-Космо, — чтобы кто-то пробрался мимо Пугнакса.
Действительно, за прошедшие годы Пугнакс эволюционировал из простого сторожевого пса в изощренную систему защиты, кроме того, с хорошо развитым вкусом к человеческой крови.
— Со времен той миссии в Карпатах, — вспоминал Рэндольф, нахмурившись. — А как он разогнал тот отряд уланов в Тимишоаре, словно загипнотизировал их лошадей, чтобы те сбросили седоков...
— Прямо фиеста какая-то! — фыркнул Дерби.
Но их восхищение боевыми навыками Пугнакса в эти дни не исключало дурных предчувствий. Глаза преданного пса странно блестели, и единственным членом экипажа, который общался с ним всё больше, был Майлз Бланделл. Они вдвоем сидели бок о бок на юте, без слов погружаясь в многочасовую ночную вахту, словно в некоем телепатическом контакте.
Со времен миссии во Внутренней Азии Майлз всё глубже погружался в проект духовного развития, о котором не решался рассказать другим членам экипажа, хотя для всех было очевидно, что его нынешняя траектория может завести его туда, откуда он уже не вернется. В песках Такламакана, пока Чик и Дерби бездумно лодырничали в одном порту увольнения за другим, а Линдси и Рэндольф часами совещались с капитаном Ленцом, как наиболее эффективно осуществлять поиски Шамбалы, Майлза терзали видения, почти невыносимые в своей яркости, образ священного Города, отделенный лишь интервалом Времени, тонким экраном, который был распростерт повсюду в поле его внимания, становился всё более хрупким и прозрачным... Он не мог спать или разговаривать, от него часто ускользала нить рецептов, он забывал перемешать тесто для пончиков, разбивал чашки с небесным кофе, пока другие спокойно продолжали заниматься повседневной рутиной. Как они могут не знать об этом невероятном Приближении? Он искал Пугнакса, свет понимания в глазах которого стал путеводной звездой во внезапно оказавшемся опасным небе.
Каким-то образом прежний великий свет исчез, определенность была разрушена, как уверяли жители земли, время вернуло свою непрозрачность, и однажды мальчики, которых перевели сюда, в Бельгию, словно по наущению злых сил, полетели к земле сквозь запах угольного дыма и цветов не по сезону, к осажденному побережью, находящемуся в двусмысленном положении из-за расположения суши и моря, в морские тени, растянувшиеся в растущих сумерках, тени, которые не всегда коррелировали с существующей в реальности архитектурой, сгибаясь и складываясь внутрь, целая карта неосвещенных внешних окрестностей, простершихся среди дюн и деревенек...
Майлз, вглядываясь с высоты в эти сырые пространства, в колеблющейся тьме, в которой мало что можно прочесть на издревле неподвижных равнинах — это была их судьба, если не проклятие — созерцал бледные просторы полумрака в их неопределенности и таинственных намеках. Что собиралось выйти из мрака ночи из-за поворота Земли? Туман поднимался из каналов и достигал воздушного судна. На мгновение возникали испачканные обособленные заросли ив... Далекие пасмурные облака затуманивали солнце, из-за чего свет врывался в предположения о городе, таившемся за пределами видимости, это был эскиз, нарисованный оттенками бежевого и цвета сломанной розы... ничего столь сакрального или вожделенно искомого, как Шамбала, весь свет подкрашен устойчивым компонентом черного, омывает эту равнину, захлестывая мертвые города, зеркальную гладь каналов... темные тени, буря и кара небесная, пророчество, безумие...
— Бланделл, — в голосе Линдси сегодня не было обычной остроты. — Сегодня Капитан созывает Специальный Небесный Отряд. Пожалуйста, займи свой пост.
— Конечно, Линдси, я отвлекся на минуту.
Проверив вечером кают-компанию, Майлз разыскал Чика Заднелета.
— Я видел Нарушителя границ, — сказал он. — Там внизу. На Променаде.
— Он тебя узнал?
— Да. Мы встретились и поговорили. Райдер Торн. Он был в Кэндлброу. На семинаре по укулеле. Он читал лекцию о четырехнотном аккорде в контексте вечности, а потом назвал себя Кватернионистом. Мы быстро выяснили, что в равной степени любим этот инструмент, — вспоминал Майлз, — и начали беседовать о том, насколько распространено презрение к музыкантам, играющим на укулеле, пришли к выводу, что к ним относятся практически исключительно как к производителям аккордов — отдельных бессрочных событий, которые, как предполагается, происходят все сразу, а не последовательно. Ноты линейной мелодии идут вверх и вниз по нотному стану, это запись высоты, а не времени, когда вы играете мелодию, вы вводите элемент времени, и, следовательно, бренности. Наше очевидное нежелание расстаться с вечностью высекаемого аккорда заработало играющим на укулеле репутацию безответственных клоуноподобных детей, которые никогда не вырастут.
— Никогда не думал об этом в таком ракурсе, — сказал Чик. — Мне известно лишь то, что определенные звуки лучше, чем пение а капелла.
— В любом случае, мы с Торном выяснили, что общаемся так же хорошо, как раньше. Словно мы опять в Кэндлброу, только сейчас не так опасно.
— Ты нас тогда спас, Майлз. Ты всё правильно рассудил. Не говоря уж о...
— Парни, вас всё равно спас бы ваш здравый смысл, — объявил Майлз. — Независимо от того, был бы я там или нет.
Но его голос был каким-то сбивчивым, Чик научился это распознавать.
— Есть что-то еще, не так ли.
— Это может быть еще не конец, — Майлз проверял свой стандартный кастет «Друзей Удачи».
— Что ты планируешь делать, Майлз?
— Мы договорились встретиться.
— Тебе может грозить опасность.
— Посмотрим.
Так что Майлз, подав специальное прошение и получив разрешение от Рэндольфа, спустился в гражданской одежде на землю, приняв облик одного из обычных приехавших на день туристов, которые в такой сезон обычно ползают муравьями по раскинувшейся внизу королевской столице, вечной заложнице моря.
Был ясный денек — на горизонте Майлз разглядел угольное пятно лайнера. Райдер Торн ждал его на углу Дамбы у Курзала с двумя велосипедами.
— Принес свое укулеле, как погляжу.
— Я разучил «сочную» новую аранжировку ноктюрна Шопена, она может тебя заинтересовать.
Они остановились у кондитерской выпить кофе с рогаликами, а потом, крутя педали, покатили на юг, в сторону Диксмёйде, штиль постепенно превращался в бриз. Оживленное утро позднего лета. Заканчивался сезон сбора урожая. Повсюду на тропинках и у каналов толпились молодые туристы, прощаясь с сезоном освобождения от забот и готовясь вернуться в школу и на работу.
Рельеф был плоским, ехать на велосипеде легко, здесь можно было разогнаться до двадцати миль в час. Они обгоняли других велосипедистов — одиночек и веселые туристические группы в униформе, но не останавливались поболтать.
Майлз смотрел на сельский ландшафт, притворяясь, что сбит с толку меньше, чем было на самом деле. Солнечный свет содержал ту же внутреннюю тьму, что и водянистые сумерки прошлой ночью — словно едешь по пространству фотонегатива: долина почти безмолвна, если не обращать внимания на крики сейурусов, запах хмеля, который сушат в печах, лен собирают и вяжут снопы, в соответствии с местными обычаями его не будут вымачивать до весны, сияющие каналы, шлюзы, дамбы и проселочные дороги, молочный скот под деревьями, заостренные и миролюбивые облака. Потускневшее серебро. Где-то высоко в небе был дом Майлза, и то, что он знал о человеческой добродетели, позволяло предположить, что воздушное судно сейчас на посту, вероятно, в данный момент охраняет его.
— Наши люди знают, что произойдет здесь, — сказал Торн, — мое задание — выяснить, как много тебе известно, если известно вообще.
— Я всего лишь повар в столовой клуба воздухоплавания, — ответил Майлз. — Я знаю сотню разных рецептов супа. Могу посмотреть в глаза мертвой рыбы на рынке и сказать, насколько она свежая. Я виртуоз в изготовлении большого количества пудингов. Но я не умею предсказывать будущее.
— Попытайся войти в мое положение. Мое руководство считает, что ты что-то знаешь. Что, по-твоему, я должен им доложить?
Майлз огляделся по сторонам.
— Хорошая страна, но немного неподвижная. Я не расскажу о том, что здесь происходит.
— Бланделл, — сказал Торн, — в Кэндлброу ты мог видеть то, что не видели твои коллеги. Ты постоянно шпионил за нами, пока тебя не раскрыли.
— На самом деле нет. Зачем мне это.
— Ты упорно отказывался сотрудничать с нашей программой.
— Мы, может быть, выглядим, как сельские парни, но когда незнакомцы появляются из ниоткуда с предложениями, звучащими слишком хорошо, чтобы быть правдой...ну, здравый смысл еще никто не отменял, только и всего. Ты не можешь винить нас за это, и мы, конечно, не собираемся испытывать чувство вины.
Чем больше успокаивался Майлз, тем более взвинченным становился Торн:
— Вы, парни, проводите слишком много времени в небе. Вам не видно, что на самом деле происходит в мире, хотя вам кажется, что вы его понимаете. Вам известно, зачем мы создали постоянную базу в Кэндлброу? Потому что все исследования Времени, сколь бы изощренными или абстрактными они ни были, в основе своей имеют человеческий страх смертности. Потому что у нас есть на это ответ. Ты думаешь, что паришь выше всего этого, неуязвимый, бессмертный. Неужели ты настолько глуп? Знаешь, где мы сейчас находимся?
— На дороге между Ипром и Мененом, если верить указателям, — сказал Майлз.
— Через десять лет, на сотни и тысячи миль, но именно здесь..., — он, кажется, обуздывал себя, словно боясь выдать тайну.
Майлз был любопытен и уже знал, куда ведут ниточки и как их дергать:
— Не рассказывай мне слишком много, я ведь шпион, ты не забыл? Я передам весь этот разговор в Национальный Генштаб.
— Черт бы тебя побрал, Бланделл, черт бы вас всех побрал. Ты понятия не имеешь, во что ввязываешься. Этот мир, который ты воспринимаешь как «тот самый» мир, погибнет и скатится в Ад, и вся его последующая история, в сущности, будет историей Ада.
— Здесь, — сказал Майлз, осматривая умиротворенную дорогу на Менен. — Фландрия станет братской могилой Истории.
— Ладно.
— И это не самая извращенная часть моего рассказа. Все они бросятся в объятия смерти. Со страстью.
— Фламандцы.
— Мир. В масштабах, которые прежде никто не мог себе представить. Ни религиозные фрески в соборе, ни Босх или Брейгель, но вот эта, как видишь, огромная равнина, перевернутая и растерзанная, всё, что под землей, поднимется на поверхность — умышленно затопленная, не море придет заявить о своих правах, а его человеческий двойник с тем же абсолютным отсутствием милосердия, не останется ни одной неразрушенной деревенской стены. Многие лье грязи, бесчисленные тысячи трупов, воздух, который ты принимаешь как должное, начинает разъедать легкие и несет смерть.
— Да, звучит неприятно, — сказал Майлз.
— Ты ничему этому не веришь. Должен поверить.
— Конечно, я тебе верю. Ты ведь из будущего, не так ли? Кому же знать лучше?
— Думаю, ты знаешь, о чем я.
— Мы не получили техническое ноу-хау, — сказал Майлз, изображая основательное терпение. — Ты помнишь? Мы — всего лишь жокеи дирижабля, нам хватает неприятностей с тремя измерениями, что нам еще делать с четвертым?
— Думаешь, мы по своей воле прибыли сюда, в это ужасное место? Туристы катастроф, запрыгнули в какую-то машину времени, о, как насчет Помпей на этой неделе, возможно, Кракатау, но эти вулканы на самом деле такие скучные, извержения, лава, всё заканчивается за минуту, давайте попробуем что-то на самом деле...
— Торн, не надо...
— У нас не было выбора, — крикнул он в ярости, забыв про сдержанность речи, с которой у Майлза ассоциировались Нарушители границ. — Не больше прав выбора, чем у призраков — выбрать места, в которых они бродят....вы, дети, витаете в мечтах, никаких перебоев, никаких разрывов, но представьте, что ткань Времени разрезали и вы выпали из нее, назад дороги нет, сироты и изгнанники, которые вас найдут, будут делать то, что должны делать вы, сколь бы ни было это постыдно, проживать «от и до» каждый разъеденный день.
Под действием печального озарения Майлз протянул руку, Торн понял его намерение, уклонился и попятился, в это мгновение Майлз понял, что не было никакого чуда, никакого гениального технического переворота, фактически вообще никакого «путешествия во времени» — причиной присутствия в этом мире Торна и его людей является только лишь какая-то случайная ошибка из-за желания срезать путь по неведомому рельефу Времени, как-то связанная с тем, что произошло здесь, в этой части Западной Фландрии, в которой они стояли, сколь бы ужасная сингулярность непрерывного течения Времени им ни открылась.
— Ты не здесь, — прошептал он в экстазе созерцания. — Ты не полностью проявился.
— Хотелось бы мне быть не здесь, — закричал Райдер Торн. — Хотелось бы мне никогда не видеть эти Залы Ночи, я не был проклят возвращаться туда, но вернулся. Тебя так легко одурачить, большинство из вас, вы — такие простачки на ярмарке, таращитесь на Чудеса Науки, думаете, что владеете законными правами на все Благословения Прогресса, это ваша вера, ваша трогательная вера мальчиков с дирижабля.
Майлз и Торн направили велосипеды обратно к морю. Опускались сумерки, Торн, уважавший, по крайней мере, незначительные обещания, достал укулеле и сыграл Ноктюрн Шопена А-минор, тончайшие ноты, пока уходил свет, приобретая плотность и глубину. Они нашли гостиницу и по-товарищески разделили ужин, после чего вернулись в Остенде в сумерках.
— Я мог просунуть сквозь него руку, — доложил Майлз. — Словно какие-то перебои физической трансляции...
— Спиритуалисты назвали бы это «плазменным гистерезисом», — кивнул Чик.
— Они вовсе не бессмертны, Чик. Они врали нам всем, в том числе — тем Друзьям Удачи из других подразделений, которые были достаточно глупы, чтобы работать на них в обмен на «вечную молодость». Они не могут ее предоставить. Никогда не могли.
— Вспомни, там, в Кэндлброу, после того, как ты водил меня на встречу с «Мистером Тузом», я был так безутешен. Я не мог прекратить плакать много часов, потому что знал: без доказательств, без логических подтверждений, я просто знал, в то самое мгновение, когда его увидел, что это всё — ложь, обещание было лишь жестокой аферой.
— Ты должен был об этом рассказать, — сказал Чик.
— Я был истощен, Чик, и знал, что должен это пережить. Но вы, парни: Линдси столь уязвим, Дерби притворяется искушенным старым нигилистом, но он едва ли вышел из отрочества. Как я мог поступить столь жестоко с кем-то из вас? С моими братьями?
— Но сейчас я должен им сказать.
— Я надеялся, что ты найдешь выход.
Виктор Малсибер — костюм сшит на заказ, напомаженные седые волосы — был достаточно богат и мог себе позволить прислать заместителя, но явился в Курзал лично с плохо скрываемым пылом, словно это таинственное Q-оружие — обычное огнестрельное и продавец любезно позволит ему сделать несколько выстрелов.
— Меня присылают, когда Бэйзил Захарофф занят очередной рыжей девицей и не хочет никуда идти, — представился он. — Весь диапазон потребностей — от кистеней и мачете до субмарин и отравляющих газов, поезда истории едут не полными, китайские цанги, балканские комитаджи, африканские вигиланты, всех сопровождает контингент будущих вдов, часто в краях, изображенных карандашным наброском на обороте конверта или накладной. Одного взгляда на бюджет правительства любой страны мира достаточно, чтобы понять: деньги всегда на месте, уже распределены, всюду мотив — страх, чем непосредственнее страх, тем выше финансовый коэффициент.
— Слушайте, я занимаюсь не тем делом, — весело воскликнул Рут.
Оружейный магнат одарил его лучезарной улыбкой, словно издалека:
— Нет, тем.
Пытаясь разобраться в принципах работы вдруг ставшего востребованным оружия, дружелюбный торговец смертью зашел в близлежащее бистро с группой Кватернионистов, среди которых были Барри Небьюлай, д-р В. Ганеш Рао, сегодня преобразившийся в Американского Негра, и Умеки Цуригане, с которой Кит подружился на почве своего всё растущего увлечения японским персиком.
— Кажется, никто не знает, что это за волны, — сказал Барри Небьюлай. — Строго говоря, их нельзя назвать герцевыми, потому что они задействуют Эфир по-другому: начнем с того, что они, кажется, долготные так же, как и поперечные. У Кватернионистов есть шанс однажды понять их природу.
— И у торговцев оружием, не забудьте, — сказал Малсибер. — Говорят, изобретатель этого оружия нашел способ попасть внутрь скалярной части Кватерниона, где могут быть задействованы невидимые силы.
— Из четырех этих терминов, — кивнул Небьюлай, — скаляр, или термин w — как баритон в мужском квартете «барбершоп» или виола в струнном квартете всегда выделяется как эксцентричный инструмент. Если рассматривать три векторных термина как измерения в пространстве и скалярный термин — это Время, тогда любая энергия, с которой мы столкнемся внутри этого термина, должна восприниматься как связанная со Временем, как усиленная форма самого Времени.
— Время, — объяснил д-р Рао, — это Последующий Термин, понимаете, выводящий за рамки и регулирующий i, j и k, темный посетитель Извне, Разрушитель, исполнитель Троицы. Это безжалостный часовой механизм, от которого все мы пытаемся сбежать в отсутствие пульса спасения. Всё это — и большее.
— Оружие на основе Времени..., — задумчиво произнес Виктор Малсибер. — Ну а почему бы и нет? Никто не знает, как победить, противостоять или повернуть вспять эту силу. Рано или поздно она убивает все формы жизни. С Оружием Времени вы станете человеком, которого будут бояться больше всего в истории.
— Я бы предпочел, чтобы меня любили, — сказал Рут.
Малсибер пожал плечами:
— Вы молоды.
Он был не единственным торговцем оружием в городе. Каким-то образом слухи достигли остальных, в их купе поездов, в постелях жен снабженцев, в протертых до блеска неизведанных долинах, расстилающих свои покрывала на одной из тысячи безлюдных полян печеного торного красного латерита, на котором ничего никогда больше не вырастет, демонстрируя пораженным и обделенным свои чудесные изобретения — один за другим они извинялись и меняли график своих поездок, и ехали в Остенде, словно на какой-то международный шахматный турнир.
Но было слишком поздно, потому что Пит Вовре обскакал их всех, и произошло это одним прекрасным летним вечером на многолюдных Внутренних Бульварах Брюсселя, в парнике беззакония возле Гар-дю-Миди Вовре наконец-то заключил торговую сделку с Эдуаром Гевертом, с которым проворачивал делишки в прошлом, хотя и несколько иного рода. Они встретились в таверне, в которую часто захаживали скупщики краденого, выпивали формальную кружку пива и возвращались на улицу заключать сделки. Весь мир вокруг них был для продажи или бартера. Потом Вовре узнал, что мог бы купить этот товар дешевле в Антверпене, но слишком много кварталов в Антверпене, особенно вокруг доков, он больше не мог посещать без предосторожностей больших, чем товар того стоил.
Вступив в фактическое владение, Вовре, который не мог вообразить, что это что-то кроме оружия, был удивлен и немного разочарован, узнав, что оно такое маленькое. Он ожидал увидеть что-то наподобие полевого орудия Круппа, возможно, смонтированное из нескольких частей, так что понадобятся грузовые вагоны, чтобы перевозить его с места на место.
А здесь оказалось что-то в глянцевой кожаной кобуре, изготовленной изощренными производителями масок Северной Италии точно по форме предмета, находившегося внутри, идеально выкроенная кожа, развертывание света среди множества углов, сотня размытых световых эффектов...
— Вы уверены, что это оно?
— Надеюсь, мне лучше знать, я бы не подсунул вам что-то не то, Вовре.
— Но чудовищная энергия...без периферийного компонента, какая-то подача электропитания, как...
Пока Вовре вертел устройство во все стороны в капризном свете сумерек и уличных фонарей, Геверт оказался не готов к жажде, которую увидел на лице агента. Это было желание столь безудержное...этот несколько наивный посредник никогда не видел ничего подобного, многие люди в мире не видели ничего подобного — это было желание получить то единственное оружие, которое способно уничтожить мир.
Всякий раз, когда Кит начинал обдумывать свои планы, которые, как ему еще недавно казалось, включали Геттинген, у него возникал интересный вопрос, почему он должен бездельничать в этой немного грандулярной форме на карте, окруженный, застрявший на краю истории, не страна, а, скорее, пророчество страшной судьбы, которая ждет всех, почти неслышное остинато страха...
Лишь позднее ему пришло в голову, что Умеки может быть каким-то образом с этим связана. Они находили оправдания для того, чтобы всё больше и больше проникать в эмоциональное поле друг друга, пока в один роковой полдень в ее комнате, за окном которой шел осенний дождь, она не появилась в дверном проеме, обнаженная, кровь под кожей, тонкой, как сусальное серебро, звонко почти пела о желании. Кит, воображавший себя парнем с некоторым опытом, был ошарашен осознанием того, что нет никакой пользы от женщин, если они выглядят не так, как она. Его обуревало глубокое чувство того, что большую часть свободного времени своей жизни до сих пор он тратил зря. В этой оценке не помогло то, что на ней была эта шляпа девушки-ковбоя. С уверенностью воспоминаний о прошлой жизни он знал, что должен встать на колени и боготворить ее кудрявую киску языком и ртом, пока она не впадет в забытье, а потом, словно он делал это каждый день, а потом, держа ее именно так за ягодицы, пока ее тонкие ноги обхватывали его шею, встать на ноги и отнести ее, невесомую, крепко стиснувшую его, безмолвную, на постель, и отдать то, что к тому времени осталось от его мозга, этому чуду, этой колдунье с Востока.
Киту то и дело продолжала мельком попадаться на глаза Плеяда Лафрисе - она прогуливалась вдоль Дамбы или ходила по залам казино, или стояла на трибуне Ипподрома Веллингтона, обычно подстраиваясь под капризный график какого-нибудь заезжего спортсмена. Все они выглядели достаточно богатыми, эти завсегдатаи, но это всегда могла быть лишь краткая вспышка. Как бы то ни было, Умеки и так далее, дело было не в его непреодолимом желании возобновить общение, он знал, как ограничена сфера применения, в которой она могла бы его использовать, и после плачевного происшествия на майонезной фабрике ждал от нее лишь наихудшего. Но ему действительно было интересно, что она до сих пор делает в городе.
Однажды Кит и Умеки прогуливались по пути из кафе по Эстакаде и наткнулись на Плеяду, оживленно болтавшую с Питом Вовре, парочка шла им навстречу.
— Привет, Кит, — она мгновение рассматривала мисс Цуригане. — Кто эта юная японка?
Кит в ответ кивнул на Вовре:
— А что это за полицейский шпик?
Вовре одарил его улыбкой, исполненной мрачной чувственности. Кит заметил, что у него каблуки. Ладно. Если кто и знает, как подстроить смерть от майонеза, Кит готов был биться об заклад, что это данный кривляка. Плеяда взяла Вовре за руку, чтобы побыстрее его увести.
— Бывшая пассия! — догадалась Умеки.
— Спроси д-ра Рао, думаю, они водят дружбу.
— О, она из этих.
Кит закатил глаза:
— Вы, Кватернионная братия, никогда не устаете распускать слухи, вы что, все приносите какую-то клятву вечно вести беспорядочную жизнь?
— Монотонность — то, чем вы, Вектористы, гордитесь?
16 октября, юбилей открытия в 1843 году Гамильтоном Кватернионов (или, как сказал бы апостол веры, это Кватернионы открыли Гамильтона), по традиции кульминационный день каждого Международного Съезда, и, так уж совпало, следующий день после официального закрытия купального сезона в Остенде.
На этот раз д-р Рао произнес прощальную речь:
— Мгновение, конечно, вневременно. Нет начала, нет конца, нет продолжения, свет в вечном падении, не результат осознанной мысли, а поразившее Гамильтона озарение, если не сошедшее из Небесного источника, то, по крайней мере, возникшее благодаря тому, что сторожевые псы Викторианского пессимизма спали слишком крепко, чтобы почувствовать, а тем более — испугаться недремлющих мусорщиков Откровения.
— Все мы знаем эту историю. Было утро понедельника в Дублине, Гамильтон идет со своей женой, Марией Бейли Гамильтон, по берегу канала, ведущего от Тринити-Колледжа, где Гамильтон должен председательствовать на заседании совета. Мария весело болтает, Гамильтон то и дело кивает и бормочет: «Да, дорогая», и вдруг, когда они подходят к мосту Брум-Бридж, он кричит и выхватывает из кармана нож — миссис Г. резко отшатывается, но потом восстанавливает прежнюю осанку, это всего лишь перочинный нож, а Гамильтон подбегает к мосту и вырезает на камне i2 =j2 = k2 = ijk = -1, — раздается стройный ропот делегатов съезда, словно они поют боготворимый гимн, — и в этот Пятидесятичный момент сошли Кватернионы, дабы обрести свое земное пристанище в умах людей.
На празднестве перед отъездом гостей царила романтическая атмосфера, алкогольное опьянение и безрассудство, так много дверей открывались и закрывались в коридорах, столь многие гости входили и выходили не из тех комнат, что контора де Декера, объявившая официальную операцию «Возможность Беззаконий», отправила в отель столь много оперативных работников, сколько было в резерве, среди них и Пита Вовре, который предпочел бы работать ночью и при каких-нибудь более зловещих обстоятельствах. Увидев Вовре, Кит сразу же понял, что стал мишенью убийственного умысла, и выбежал в лабиринт черных лестниц и коридоров. Рут Табсмит, решив, что Кит пытается избежать оплаты дополнительной ставки, сделанной в Казино несколько вечеров назад, бросился следом за ним. Умеки, рассчитывавшая, что они с Китом проведут день и ночь вместе, тут же предположила, что на горизонте появилась другая женщина, без сомнения, та парижская дрянь, и присоединилась к преследованию. Когда Пино и Рокко, боясь за безопасность своей торпеды, начали удирать в панике, Поликарп, Дени, Эжени и Фату, узнававшие любое количество знакомых лиц среди полицейских оперативников, кишевших повсюду, пришли к выводу, что давно ожидаемая операция против «Молодого Конго» началась, и начали выпрыгивать из различных невысоких окон прямо в кусты, а потом вспомнили про ложечки для абсента, галстуки, иллюстрированные журналы и другие предметы, которые было необходимо спасти, прокрались обратно в отель, свернули не за тот угол, открыли не ту дверь, завизжали и выбежали обратно. Подобное продолжалось еще долго после наступления темноты. В те дни такова была повседневная текстура человеческих жизней. Театральные постановки, пытавшиеся отобразить эти ситуации как можно более правдиво, подобно драматическим эквивалентам жанровой живописи, стали известны под названием «фарса четырех дверей», а эта эпоха стала их Золотым Веком.
Кит скитался из одного общественного места в другое, сидел в кафе, пытаясь держаться поближе к людям и свету. Он не видел признаков общегородского военного положения, только полиция Гард Сивик, по своим делам, обходительная, как всегда, и Кватернионисты, которых ему довелось встретить, не более безумные, чем обычно, но всё же он не мог избавиться от какой-то пугающей уверенности, что стал мишенью для сил, жаждущих его уничтожить. В конце концов его навязчивые прогулки прекратили Пино и Рокко, заговорившие с ним около полуночи возле Minque, рыбного аукционного дома.
— Мы возвращаемся в Брюгге, — сказал Рокко. — Наверное, оттуда в Гент. Слишком много полицейских вокруг.
— Тебя подвезти? — предложил Пино.
Вот как Кит оказался поздно ночью, позднее, чем он когда-либо мог бы представить, на торпеде, уплывающей в сторону Брюгге.
В какой-то момент этого жизнерадостного быстрого плавания парни, кажется, поняли, что настала ночь, и, более того, совсем не видно навигационных огней.
— Не думаю, что кто-то нас преследует, — сказал Рокко.
— Хочешь снизить скорость? — спросил Пино.
— Мы торопимся в Брюгге?
— Там что-то впереди. Лучше убрать газ на всякий пожарный.
— Cazzo!
Они каким-то образом свернули не туда и плыли уже не по главному каналу, вместо этого плутали по призрачному коридору, окутанному туманом, почти заболоченному от заброшенности, хорошая каменная кладка, никаких окон, пересекают пешеходные мостики, кажется, принадлежащие не Христианскому Северу, а какой-то более экзотической религии, какая-то побочная идея пересечения миров. В сердце ослепительной ночи, замаскированные под эхо и интерференцию фаз, начали звонить колокола, ноктюрн в гармоническом миноре, слишком безысходно точный, чтобы его можно было приписать человеческому музыкальному размеру и мускульной силе, больше похоже на один из карильонов часового механизма, характерный для этой части Бельгии, заменивший живых карильонистов, искусство которых, как говорили, пришло в упадок...
Город, прежде — процветающий Ганзейский порт, в который можно было добраться из любого уголка Земли, здесь прогуливались и чванились счастливые от пива бюргеры и их пышно-элегантные жены и дочери, они разбогатели благодаря торговле шерстью со столь отдаленными городами, как Венеция, но канал, выходивший в море, заилился в 1400-е гг., город стал похож на Дамме и Слуис, превратился в царство тишины, фантомов и водянистых дней, напоминавших ночи даже в полдень, ни одно судно не тревожило траурный покой водной глади канала. Странная вещь — город выглядел чисто подметенным и прибранным. Никакого песка, соли и призраков, создающих всю эту городскую грязь. Но кто-то должен был бодрствовать в самое темное время, усердно оттирая каменные стены, поливая из шлангов узкие улочки, заменяя болты в опорах мостов. Существа, которых мы, наверное, не можем считать полностью людьми.
Дрейфуя, словно они надолго отчалили от берегов бессонной повседневности, полуночники подошли посмотреть, орбиты их глаз чернели в тумане, рассеявшемся, чтобы пропустить невыносимый лунный свет. Одна тень отделилась от толпы и приблизилась, подходя, она становилась всё острее и тверже. Кит оглянулся по сторонам. Рокко и Пино растворились. «Что, черт возьми, происходит?». Тень производила какие-то манипуляции со своими руками.
Вовре. Здесь, перед ним. Кит не сбежал от своего вероятного уничтожения, а приплыл к нему.
Раздался выстрел, кожа щеки почувствовала удар мелких каменных осколков, пуля ударилась о старинную поверхность. Он бросился к ближайшему укрытию, в аркаду, где его могло поджидать что угодно, крича:
— Ты стреляешь не в того парня!
— Неважно. Ты сгодишься.
Когда прозвучал следующий выстрел, Кит прижался к земле, его сердце тяжело стучало, насколько он мог бы сказать, прячась в укрытии. Возможно, он был не единственной мишенью, или, возможно, Вовре разряжал обойму просто так от нечего делать.
Вовре стоял беззащитный в ночном свете, испытывая экзальтацию, какой он никогда не помнил, даже в бытность свою в Африке. Он уже не мог в точности сказать, в кого именно он стреляет или как он сюда попал. Кажется, это как-то связано с итальянцами на их человекоуправляемой торпеде, об этом сообщалось в послании, пришедшем в контору несколькими часами ранее, но ничего похожего не болталось сейчас в этих ярких пустых каналах. Интересная активность, кажется, происходила в небе.
Всякий раз, когда он решался взглянуть вверх, это было там, прямо над ним, штука, которую он видел уже много дней, снова возникла в небе, выплыла с его задворок, на борту находились неопознанные гости, которых он видел прогуливавшимися по Дамбе так, словно они находились в городе с организованной миссией.
Он знал, что должен попытаться подстрелить летучий корабль. Он спрятал свой борхардт и неуклюже достал оружие, привезенное из Брюсселя, понятия не имея даже, как открыть корпус, не говоря уж о том, как использовать спрятанное внутри содержимое. Он не знал, нужно ли его как-то заряжать патронами. Но это были детали. Он был тем, кем был, и в решительный момент доверял своей интуиции относительно любого оружия.
Но Вовре действительно не видел такое оружие раньше, во всяком случае — ночью вроде этой, в безжалостном лунном свете. У него возникла непреодолимая уверенность, что этот прибор наделен сознанием, рассматривает его и не очень-то рад находиться в его собственности. Он нагрелся, Вовре почувствовал тонкие вибрации. Как такое возможно? Геверт ни о чем подобном не предупреждал. Разве нет?
— Jou moerskont, черт бы тебя взял! — закричал он.
Бесполезно, на каком бы языке ни воспринимало крик это оружие, это явно был не африкаанс, он происходил из краев, слишком отдаленных от тех лесов, от тех медленных гибельных рек... Что-то вспыхнуло, на мгновение ослепив его, озарив его поле зрения зеленым светом. Сопутствующий звук был таким, что ему точно не захотелось бы услышать его еще раз — словно голоса всех, кого он когда-либо отправил на тот свет, заорали необъятным слаженным дьявольским хором.
Он посмотрел вверх. Он почему-то упал, лицом в брусчатку, боролся за каждый вздох, и американец был там, протягивал ему руку, чтобы помочь встать на ноги.
— Что стряслось, старина, подстрелил себя? Каверзная конструкция...
— Забери это. Забери эту чертову штуку. Я не могу это выдержать...этот ужасный свет... Voetsak, voetsak, убирайся!
Он побежал, спотыкаясь, вдоль канала, через мост, в лабиринт аккуратных стен мертвого города. Кит услышал еще несколько выстрелов с той стороны, когда колокола наконец замолкли и дым кордита рассеялся, а зеваки вернулись поодиночке в лоно сна, лунный свет стал уклончивым и металлическим, Кит остался один на один с загадочным предметом, возвращенным в свою кобуру. Он беззаботно повесил его лямку на плечо, собираясь посмотреть позже.
Кит не видел причин для всей этой суматохи. Но Умеки вскоре проводила целые часы с этим устройством, ее лоб напрягался и расслаблялся, словно она впадала в печаль и избавлялась от нее, словно смотрела в окуляр, как разворачивается затянувшееся, возможно, никогда не заканчивающееся драматическое представление из ее страны. Когда бы она не оторвала на мгновение взор от устройства, ее глаза были расфокусированы, воспалены, словно под действием двух систем законов. Когда Кит спросил у нее, что она рассматривает, она отвечала сначала низким голосом курильщицы, трогательно долго, он догадался, что так принято у японцев.
Наконец:
— Правильно. Сначала зеркала, видишь, здесь, частичное серебрение, не на стекле, а на кальците, а этот образец — он чистейший! Любой входящий луч света сразу распадается на пару лучей, один — «Обыкновенный», второй — «Необыкновенный». Попадая на одну из этих частично серебренных поверхностей, каждый луч частично отражается и частично транспортируется, так что существует четыре возможности: оба луча отражаются, оба транспортируются, один из каждой пары, и наоборот. Роковое число четыре, для японского сознания в буквальном смысле роковое. Иероглиф, обозначающий смерть. Наверное, поэтому я пристрастилась к Кватернионам. Скажем так, каждое из четырех состояний ассоциируется с одним из четырех «измерений» пространства-времени Минковского, или, в более обыденном смысле, с четырьмя точками возврата на поверхности, обратной по отношению к волне, которую Кватернионисты называют индекс-поверхностью. Вероятно, мы должны полностью игнорировать оптику, так, словно лучи больше не проходят через двойное преломление, а вдвойне излучаются, из какого бы объекта мы ни смотрели сквозь...словно бы в со-сознании существовал какой-то двойник Необыкновенного Луча и мы смотрели бы глазами в эту неисследованную область.
— А это — всего лишь окуляр.
Она отодвинула съемную панель, засунула туда руку, осуществила несколько быстрых элегантных перемещений и вращений и достала кристалл размером с человеческое глазное яблоко. Кит взял его и внимательно рассмотрел каждую грань.
— Все эти грани равносторонние.
— Да. Это настоящий икосаэдр.
— Правильное геометрическое тело, не 12 + 8, как у пиритов, а...Это невозможно. Не существует такого...
— Не невозможно! До сих пор просто не было известно науке! А сфера, изображенная с помощью двенадцати вершин...
— Постой. Не говори. Не обычная сфера. Да? — предмет мерцал, словно подмигивая ему. — Что-то вроде...сферы Римана.
Она широко улыбнулась:
— Сфера x + iy, мы в ней! Хотим мы того или нет.
— Мнимый икосаэдр. Прекрасно.
Он пытался вспомнить всё, что мог, из магистерской работы Феликса Кляйна «Vorlesungen über das Ikosaeder» («Лекции о икосаэдре»), которую заставляли читать в Геттингене, но не очень успешно.
— Мнимый, — она рассмеялась, — не лучшее определение!
Она взяла кристалл, как показалось Киту, с определенным благоговением, и вернула в устройство.
— А это для чего?
Тонкая эбонитовая ручка торчала из окаймленной медью прорези в форме сложного изгиба. Когда Кит потянулся к ручке, Умеки шлепнула его по руке.
— Не трогай! Омический Трансформатор Смещения регулирует количество света, который нужно пропустить на амальгаму зеркала! Особый вид преломления! Калиброван по воображаемому индексу! Опасно! Крайне важно!
— Это устройство не больше автоматического пистолета, — сказал Кит. — Насколько мощным оно может быть?
— Могу предположить, но скорость движения Земли по орбите, только подумай! Восемнадцать миль в секунду! — возьми площадь, умножь на массу планеты...
— Достаточно там кинетической энергии.
— Недавняя статья Лоренца в «Вестнике» Амстердамской академии, Фицджеральд и другие пришли к выводу, что твердое тело, проходящее сквозь Эфир на очень высокой скорости, может стать немного короче по оси движения. А лорд Рэйли в поисках косвенных эффектов задает вопрос, не может ли такое движение стать причиной двойного преломления кристаллического тела. До сих пор эти эксперименты демонстрировали отрицательный результат. Но таков принцип: если мы перевернем его, и начнем с кристалла, в котором двойное преломление вызвано системой осей, больше не являющихся равностепенными, фактически единицы самого пространства будут преобразованы из-за движения Земли, тогда уже в таком кристалле таится имплицитная воплощенная высокая скорость планеты, эта безграничная энергия, которую кто-то теперь смог удвоить...
— На самом деле мне не нравится об этом слушать, — сказал Кит, притворившись, что затыкает уши.
Во сне однажды ранним утром она стояла перед ним и держала в руках объект. Она была обнажена и плакала: «Не должна ли я была забрать это ужасное устройство и сбежать к другим берегам?». В ее голосе не было той бодрящей остроты холодного сарказма, он был беззащитен, манил его своей печалью. Этот сон был про Умеки, но, кроме того, это был один из тех математических снов, широко известных в фольклоре. Он видел: если бы Q-волны были каким-то образом долготными, если бы они каким-то образом перемещались сквозь Эфир, как звук перемещается по воздуху, если продолжить аналогию со звуком, где-то в атмосфере должна быть музыка, которую он тут же непременно услышал или принял. Переданное сообщение, кажется, гласило: «В глубинах уравнений, описывающих характеристики света, уравнений поля, Векторных и Кватернионных уравнений лежит набор инструкций, путеводитель, карта скрытого пространства. Двойное преломление возникает снова и снова как ключевой фактор, позволяющий обозреть Тварный мир, находящийся сбоку, рядом с этим, так близко, что он захлестывает наш мир там, где перепонка между мирами, во многих местах, стала слишком ненадежной, слишком проницаемой с точки зрения безопасности... В зеркале, в выражении скаляра, в дневном свете, в очевидном и принимаемом как должное всегда лежит, словно ждет, темный путеводитель, путеводная нить совращенного пилигрима, безымянная Остановка перед первой, в афотической нерукотворности, где еще не существует спасения.
Он проснулся, впервые за долгое время зная, что должен делать. Словно рассосался гнойный свищ. Всё было понятно. Это устройство оказалось в высшей степени опасным, оно могло навредить тому, кто его использовал, так же, как мишени. Если военная разведка Бельгии перепутала его с «Кватернионным оружием», мифическим или нет, интерес других сил может оказаться действительно значительным. Это принесет больше бед огромному количеству невинных душ мира, чем пользы любому правительству. С другой стороны, если бы оно попало к кому-то, кто его поймет и оценит...
Умеки медленно повернулась, комкая простыни, мурлыча мелодию собственного сочинения и покусывая его сосок.
— И тебе коничива, мой маленький цветочек сливы.
— Мне приснилось, что ты улетел на дирижабле.
— Я не собираюсь уезжать никогда. Если...
— Ты уедешь. И мне придется жить без тебя.
Но в ее голосе не было печали, он согнулся под весом сна.
Потом они лежали и курили, собираясь в последний раз покинуть комнату.
— Появилась новая опера Пуччини, — сказала она. — Американец предает японку. Баттерфляй. Он должен бы умереть от стыда, но нет, умирает Баттерфляй. Какой вывод мы можем сделать? Что японки умирают от стыда и бесчестья, а американцы — нет? Возможно, они не могут умереть от стыда, потому что у них нет культурного багажа? Это как будто твоя страна обречена просто по инерции двигаться вперед, независимо от того, кто на ее пути или под ногами?
Словно что-то вспомнив, он сказал:
— Лучше я тебе кое что подарю.
Она пристально взглянула на него поверх изгиба подушки:
— Это никогда не принадлежало тебе, так что ты не можешь кому-то это подарить. Это было моим прежде, чем я узнала о его существовании.
— Знаю, это твой способ говорить «спасибо».
— Я должна буду показать это Кимуре-сан, чтобы выяснить, что он может с этим сделать.
— Конечно.
— Японское правительство — насчет них я не уверена.
— Ты поедешь домой?
Она пожала плечами:
— Я не знаю, где это. А ты знаешь?
На Остенде-Вилле было мгновение, вскоре растворившееся в целеустремленном шуме и дыме угля, пивном веселье, в грохоте музыки Рута Табсмита, который играл на укулеле попурри, включавшее дико популярный «Матчиш» Бореля-Кларка, когда Кит мельком увидел, что Остенде — не просто еще один фешенебельный курорт для людей с избытком денег, а западный якорь континентальной системы, которая, так уж случилось, включала в себя «Восточный экспресс», «Транссибирский экспресс», экспресс «Берлин-Багдад» и так далее в стальной прогрессии по территории Мирового Острова. Он еще не знал, как хорошо спустя несколько сезонов изучит Империю Пара и как, благодаря любезности Международной Компании Литерных Вагонов, Compagnie Internationale des Wagons-Lits, менее чем за двести франков можно с комфортом приехать на Восток, головокружительно и, вероятно, навсегда. Он искал Умеки в толпе на платформе, даже в тех ее подгруппах, в которых ее точно не могло быть, справляясь в протоколах судьбы, куда ему идти, куда сворачивать, к каким группам он принадлежит и к каким — нет. Ее там не было, ее не могло там быть. Чем больше ее там не было, тем больше она была там. Кит предположил, что это объясняется каким-то постулатом теории множеств, но поезд тронулся, его мозг оцепенел, его сердце было в изоляции, за окном мелькали дюны, потом канал Брюгге, жаворонки взлетали со стерни полей, собираясь в линию обороны против осени.
Далли могла бы это объяснить, если бы кто-то настаивал: Чикагская Ярмарка была давно, но она сохранила воспоминание о двух безмолвных лодках на каналах, что-то колыхалось на волнах, как водное такси «вапоретто», они плыли от железнодорожного вокзала по Большому Каналу, на закате дня добрались на конечную станцию «Сан-Марко», и это был беспримесный венецианский вечер — тени цвета морской волны, лаванда, ультрамарин, сиенна и умбра неба и светоносного воздуха, которым она дышала, удивительный импульс ежедневных сумерек, газовые фонари, зажигающиеся на Пьяцетте, над водой Сан-Джорджо-Маджоре, собор, в свете бледный, как ангел, далекий, как рай, но всё же казалось, что нужно сделать только шаг, ее вдох, ее томление, она сможет протянуть руку и прикоснуться к нему, впервые в жизни она была уверена: что бы ни значилось слово «дом», это было древнее памяти, древнее истории, которую, как ей казалось, она знала. Это был набухавший комок в сердце, она с трудом сдерживалась, она страдала, когда рядом турист с отталкивающе мокротным образцом Британского Акцента самодовольно ухмыльнулся рассыпавшемуся в восторгах спутнику: «О, все говорят — через день-два будешь кричать, чтобы тебя отсюда забрали», из-за чего Далли захотелось найти весло гондолы и ударить его им, возможно, и не один раз. Но вечер милостиво простер свой темный плащ, позаботившись об этом зануде и тысячах его копий, это был словно гнус, облаками роившийся здесь с наступлением ночи, их целью было заразить венецианское лето, составить контраст его великолепию своим суетным раздражением, прокатиться здесь как можно быстрее, уехать и всё забыть. А она решила остаться здесь навсегда.
Первый ангажемент Зомбини в «Театро Верди» в Триесте стал триумфом. Они удостоились восторженных рецензий не только в местной прессе, но и в газетах Рима и Милана, их уговорили остаться еще на неделю, так что ко времени их приезда в Венецию ангажемент был уже продлен и билеты проданы заранее за много недель.
— Так что это «Малибран».
— Дом Марко Поло здесь прямо за углом.
— Эй, думаешь, он придет, если мы дадим ему бесплатные билеты?