И если ты сбежишь из этого города (ведь время у тебя все еще есть!), и если ты прихватишь с собой оружие и содержимое сейфа, и если ты оставишь доверчивого солдата на съедение тем, кто явится за тобой, и если ты порвешь это фото к чертям, и двинешься в Харбин, а оттуда в Шанхай, а оттуда пароходом в Австралию, где живут только каторжники и нет вертухаев, – да, если ты все сделаешь правильно, у тебя будет шанс прожить еще одну жизнь. И встретиться с бобром, у которого клюв как у утки.

Но если вместо этого ты пойдешь в дом к охотнику, который тебя ненавидит, к охотнику, чей брат почему-то стоит на фото рядом с твоей женой, и если ты заставишь его, шантажом и угрозами, действовать с тобой сообща и отвести тебя к брату, и охотник предаст тебя, и бандиты, которые именуют себя «котами», по наводке охотника будут ждать тебя у входа в притон, расположенный в здании заброшенного вокзала, и целиться в тебя и твоего щенка-рядового с крыши, – если так случится, по логике вещей ты будешь убит. И твой доверчивый рядовой тоже.

Но есть еще логика хаоса (его часто называют судьбой), и по этой логике семилетняя девочка подслушает разговор охотника со связником Камышовых Котов, и перескажет тебе, и ты позаимствуешь у рыбаков на причале шаровары, стеганые синие куртки, рваные башмаки и пару соломенных шляп – для себя и своего рядового, – и ты спрячешь под одеждой свой «вальтер», а военную форму, автомат и револьвер вы оставите на причале, и вы явитесь в притон как обычные любители хорошего опиума и дурных женщин, и китайские бандиты равнодушно пропустят вас внутрь, потому что они ждут капитана СМЕРШ и красноармейца, а не воняющих рыбой и потом трудяг в дурацких соломенных шляпах.

Вы войдете в курильню. Здесь когда-то был зал ожидания – в каком-то смысле он и сейчас сохранил свое предназначенье: истощенные люди с приоткрытыми ртами и остекленевшими взглядами в полумраке и дымном чаду ожидают легкой, короткой смерти, восхитительного забвения, которое подарит им опий. «Камышовый кот» с рыжей прядью в жидкой бородке и выпирающим кадыком, похожим на торчащий из шеи крюк, принесет вам курительные наборы и лампу. Ты возьмешь его за кадык и надавишь пальцами, аккуратно и точно, на жилистую, колючую шею, и он тихо опустится на пол, к твоим ногам; ты уложишь его на циновку – пусть наслаждается забвеньем, как все.

И вы будете искать того, за кем вы пришли, и за кем чуть раньше вас пришел охотник Ермил, – искать его младшего брата, Андрона. И вы будете рыскать по залу, как охотничьи псы, среди скрюченных в блаженной истоме тел, и вас приметит еще один «кот» из тех, что разносят опий. Ты метнешься к нему бесшумно – как летучая мышь, как тень. Ты заткнешь ему раскрытый для крика рот прежде, чем он успеет набрать в легкие воздух, ты перехватишь его занесенную руку, сжимающую бамбуковую дубинку, ты ударишь его рукоятью пистолета в висок и уложишь на другую циновку.

И вы станете двигаться по периметру с двух сторон, ты и твой красноармеец-щенок, и вы будете проверять отдельные кабинеты, отдергивая портьеры и ширмы.

И тогда из-за одной из портьер тихо выскользнет гибкий, со змеящимися по обнаженному торсу татуировками, азиат. Его лицо покажется тебе смутно знакомым – впрочем, эти косоглазые все на одно лицо. А в его руке будет нож – и вот этот нож ты узнаешь точно. Потому что это будет твой нож. Тот, который ты забрал у убитого вертухая перед побегом из лагеря. Тот, который ты потом метнул в тигра ночью в тайге. В тигра с иероглифом «ван», что означает «хозяин», на лбу. В тигра, который не умер от удара острого ножа в сердце…

Азиат посмотрит тебе в глаза – с таким лютым гневом, как будто знает и ненавидит тебя, – и в два прыжка окажется у бамбуковой ширмы в дальнем, неосвещенном конце вокзала, и скроется там, в темноте. А за портьерой, оставшейся приоткрытой, красноармеец найдет двух женщин – плачущую китаянку с исполосованной грудью и русскую медсестру, в которую красноармеец влюблен. Ее лицо будет бледным и заострившимся, как у мертвой, ее слюна застынет в уголках пересохших, запекшихся губ. Она будет дышать так слабо и редко, как будто ей больше не нужен воздух. И когда он станет обнимать ее и трясти, она не сможет проснуться. Лишь на секунду вынырнут крошечные зрачки из-под пшеничных ресниц – и тут же снова утонут в беспробудном опиумном тумане. И ты прикажешь ему унести ее из этого ада, а сам метнешься вдогонку за азиатом… Он будет ловок и быстр (ты нечасто встречаешь кого-то, кто двигается быстрее тебя), и ты его не догонишь. Но за бамбуковой ширмой откроется черный ход, и ты пройдешь по узкому коридору, и спустишься вниз, туда, где раньше были камеры хранения багажа, и из-за двери донесется голос охотника:

– Андрошка! Брат! Что они с тобой сделали?

Ты вышибешь дверь. Ты оценишь обстановку за долю секунды. Ты насчитаешь в помещении пятерых. Там будет охотник Ермил – безоружный, в знак доброй воли отдавший бандитам ружье. И его брат Андрон – тот самый, с черно-белого фото, он будет связан и нездоров: с налипшими на лоб волосами, в потемневшей от пота рубахе, трясущийся в лихорадке. Там будут двое вооруженных автоматами «камышовых котов». И там будет нищий по имени Гуань Фу, который частенько просит подаяние на причале.

По их выражениям лиц, по их жестам и позам ты узнаешь среди них главного. Определишь вожака. Ты схватишь его, и заслонишься им, как щитом, и приставишь дуло к его затылку, и заорешь:

– Контрразведка СМЕРШ! Не дергаться! Оружие на пол! Руки за голову! Буду стрелять!

– Я маленький человек, товарищ Шутов, – спокойно скажет тот, кого ты схватил. – Моя жизнь не стоит и одного ли. Я Гуань Фу, тот, к кому приходят добрые люди, если хотят связаться с Братством Камышовых Котов.

И ты ответишь ему:

– По моим данным, ты – атаман. Удобно прятаться у всех на виду, не так ли, «кот» Гуань Фу?

По выражениям их лиц ты поймешь, что ты угадал. Ты будешь блефовать, вдохновенно и дерзко, и ты будешь орать, разбрызгивая слюну, не давая им ни мгновения тишины, не оставляя им шанса сосредоточиться, сообразить, что к чему. Ты проорешь, что их вражеское логово окружено, что сопротивление бесполезно, что все их планы известны твоим товарищам в СМЕРШ, что у тебя здесь есть внедренный агент. И они в панике побросают оружие на пол, и только атаман, которому ты целишь в затылок, останется невозмутим и тихо скажет Ермилу:

– Если ты сдал нас, охотник, тебе не жить.

Ермил будет клясться, что чист, и осенит себя крестом, и ухватит с пола брошенный автомат, чтобы тебя пристрелить, – ты ударишь его сапогом в висок, и он обмякнет у твоих ног, а его брат Андрон будет кричать и скулить. И ты укажешь на него атаману:

– Что с ним?

– Ему нужен опий, – скажет «маленький человек» Гуань Фу. – Чем больше мы даем, тем больше он просит. Без опия жизнь черна, и больно телу, и тесно душе.

– Зачем вы с ним это сделали? – спросишь ты.

– Чтобы он отвел нас к лисьему золоту. Но он не пошел – даже ради опия. Ты успел взять золото первым, товарищ капитан Шутов. Чего тебе нужно от вольных «Камышовых Котов»?

Ты ответишь:

– Мне нужен он. Я заберу его для допроса.



Ты выведешь Андрона из здания, вы выйдете к Лисьему озеру, а он будет сбивчиво бормотать:

– Я тебя к бесам не поведу, золото бесов не покажу…

Он вдруг захихикает:

– Я солдатиков красных туда отвел, попутали их бесы, и они друг друга убили, стали красными, все в крови!..

Он выкрикнет:

– Мне демон явился в лисьем обличье! Сказал, чтоб я больше никого туда не водил, иначе он горло моим детям перегрызет!

Он будет шептать сухими, растрескавшимися губами:

– «Коты» меня поймали, посадили на цепь, дали сатанинское зелье… От зелья попадаешь сначала в рай ненадолго, потом на целую вечность в ад… «Коты» мне говорят, веди нас к золоту лисьему, тогда снова рай будет… Ты тоже один из них?

Он посмотрит на тебя мутным, страдающим взглядом:

– Я к бесам не пойду! Детишек невинных на съедение не отдам!

Ты скажешь ему:

– Не бойся. Меня вести никуда не надо.

И ты покажешь ему черно-белое фото, на котором он стоит рядом с твоей женой:

– Расскажи мне про эту женщину все, что знаешь, и я тебя отпущу.

– Это Елена… – скажет он.

Это будет последнее, что он скажет. Потому что в следующую секунду послышится короткий, хищный свист лезвия, разрезающего упругий осенний воздух, и Андрон запнется, и посмотрит сосредоточенно внутрь себя, как будто что-то забыл и пытается вспомнить, и попробует вдохнуть, но не сможет, и рухнет ничком на землю, и в спине его, в центре алого, расползающегося по рубахе пятна, ты увидишь торчащую рукоятку ножа, и это будет твой нож. Тот, который ты забрал у убитого вертухая. Тот, который ты метнул в тигра. Тот, который ты видел в руке азиата со смутно знакомым лицом…

И тогда ты обернешься туда, откуда прилетел этот нож, и увидишь, как, петляя между камней и сосен, исчезает за гребнем ближайшей сопки крупный, поджарый тигр.

И еще ты увидишь, как по желтому серпантину, обвивающему сопку повыше, равнодушной саранчой ползут по направлению к Лисьим Бродам армейский «виллис» и два грузовика «студебеккер» с брезентовым верхом. Бригада СМЕРШ.

Акробаты приближаются к цирку. А ты все еще на сцене, нелепый клоун…

И ты бросишься к причалу. Ты отвяжешь одну из рыбацких лодок, ты запрыгнешь в нее, толкнешься веслом и заскользишь прочь от берега, распарывая нежную мякоть кувшинок. Ты попробуешь уйти по воде. Дохлый номер.

Твой коронный номер, Макс Кронин.

Глава 20

Телохранитель сбегал наверх проведать хозяина – тот лежал в постели, поджав к животу ноги, прямо в мокрой одежде, обутый, и тихонько скулил; он лежал так с тех пор, как они добрели до дома, – и вернулся на первый этаж, в лазарет. Растянулся на своем привычном месте у койки раненого солдата, который не просыпался. Майор Бойко, местный вожак, по-прежнему сидел рядом с ним. Телохранитель не знал, сколько времени майор тут провел. Когда они с Доктором вернулись, Бойко уже был здесь. Он смотрел на спавшего солдата тяжелым, пристальным взглядом, как будто с трудом его узнавал. На Телохранителя так однажды тоже смотрел Вожак – когда выяснил, что Телохранитель не принес ему добытую кость, а заначил ее для себя. Такой взгляд добром не кончается, Телохранитель это хорошо понимал: в тот раз Вожак чуть не загрыз его насмерть. Что способен сделать со спящим этот местный вожак, Телохранитель не знал, но на всякий случай счел своим долгом спящего охранять. Когда твой хозяин сначала прыгает в канаву с моста, а потом лежит и скулит, как больная собака, ты вынужден сам принимать решения. Остаться за главного.

В лазарете было тепло и тихо, и Телохранитель уже начал соскальзывать в дрему, когда почуял, что что-то в помещении изменилось. Дыхание спавшего солдата, до сих пор почти неслышное, редкое и поверхностное, стало глубже и чаще. Телохранитель принюхался: привычный запах близкой смерти, исходивший от раненого солдата, пропал. Солдат просыпался. Телохранитель лизнул ему руку – солдат пошевелил пальцами.

– Олежка! Живой!.. – вожак вскочил и склонился над койкой. На всякий случай Телохранитель предостерегающе зарычал – но вожак как будто и правда был рад, и больше не было этого тяжелого, неузнающего взгляда.

– Товарищ… майор… – солдат попытался поднести руку к виску в жесте покорности и подчинения, но не смог, он был слишком слаб.

Тогда вожак взял его худую, бессильную руку и крепко пожал.

– А мне про тебя такого наговорили, Олежка. Сказали, мол, Деев на тебя СМЕРШу стучал…

Не прерывая рукопожатия, вожак очень пристально посмотрел солдату в глаза – и взгляд его снова налился свирепой, мучительной тяжестью, а скулы и челюсть застыли в притворяющемся улыбкой оскале:

– Не отводи глаза, капитан. Скажи, что это неправда.

– Прости, майор… Нет у меня сил тебе врать.

Вожак разжал руку – выпустил ладонь своего солдата брезгливо и резко, как будто дотронулся до несвежего, скользкого. И отошел на пару шагов – к столу с разложенными медицинскими железяками. Он говорил очень тихо:

– Что же, Олежка, ты им сказал? Мародера из меня сделал? Ведь мы ж с тобой вместе брали. Немного брали. Трофеи брали. Как все.

– Я не хотел… Заставили… Месяц назад… Самого прихватили… на камушках.

– Кому стучал? Кто там твой куратор? Имя!

– Капитан… Шутов.

– Шутов?! – вожак пошатнулся, как от удара.

– Ребята наши… которых ты отправил… со мной… за золотом… – Солдат облизнул сухие, бледные губы. – Ребята живы?

– Ребята мертвые все. Один ты, Олежка, живой.

В словах вожака Телохранителю почудилось что-то недоброе. На всякий случай он сел и сгруппировался.

– Майор… послушай, важно… там, в пещере… как будто бесы…

Вожак не смотрел на него. Смотрел на стол. На острые железяки.

– Нет времени слушать тебя, Олежка. Совсем нет времени… Сейчас приедут сюда к нам смершевцы твои. Целая стая…

Майор Бойко вынул из металлического лотка одну из длинных больших стекляшек с иглой на конце и подошел к своему солдату. Телохранитель знал, что эта штука называлась шприцом. Он старался прилежно запоминать названия всех хозяйских предметов и их назначение. Шприц, к примеру, это больно, но для здоровья полезно, в него набирают лекарство. Берут ампулу, отламывают кончик, оттягивают поршень, всасывают из ампулы жидкость – и колют больному под кожу. От этого ему становится легче. Получается, вожак сейчас хочет своему солдату помочь?

– Майор, ну прости меня… – солдат попытался взглянуть вожаку в лицо, но тот по-прежнему смотрел мимо. – …Четыре года… верой и правдой…

– Ты мне брат фронтовой, Олежка, – кивнул майор. Он оттянул поршень, но лекарство в шприц не набрал. Это показалось Телохранителю странным. – Не только враг и предатель. Мы ж вдвоем с тобой столько прошли… И ты прости меня.

Вожак внезапно закрыл своему солдату ладонью рот, воткнул иглу ему в шею и резко нажал на поршень. Солдат задергался, и от него опять сладковато запахло близкой, уже свершающейся, уже ужалившей в горло смертью. Телохранитель впился зубами майору в ногу, сознавая, что опоздал и солдата не уберег, но все еще отчаянно пытаясь понять, как это возможно – ведь там же нет ничего, в шприце, ни лекарства, ни яда, только воздух, пустой и прозрачный воздух… Бойко оскалился, но от солдата не отступил, и, пока Телохранитель рвал в лоскуты его штанину и кожу, продолжал зажимать своему солдату ладонью рот, а солдат барахтался все слабее, и по щекам вожака текли слезы, и он шептал своему солдату, глядя не на него, а чуть в сторону:

– Тише, тише, брат, ну все, потерпи, сейчас все закончится…

И только когда солдат затих и обмяк и от него перестало пахнуть живым, а пахло только свершившейся смертью, вожак ударил Телохранителя егерским ботинком с набойкой, и еще, и еще. И когда пес отполз от него, поскуливая и подволакивая лапу, в другой конец лазарета, майор обтер иглу и положил шприц на место.

Потом вернулся к койке – и взглянул, наконец, в остановившиеся глаза своего офицера. Без гнева, без ненависти. Устало. Как смотрят в глаза фронтовому другу после трудного боя.

Глава 21

Через хрустальную толщу воды тончайшими стальными прожилками прорастали солнечные лучи. Она как будто оказалась внутри ледяного кристалла. По ту сторону зеркала.

Утянувший ее на дно камень выскользнул из наскоро завязанной размякшей петли, но Настя уже не пыталась всплыть: под водой ей было покойно, безмолвно и мирно. Больше не было страха. Больше не было обиды на Прошку, который предал ее, заманил ее в лодку. Она больше не злилась на белобрысого племянника старосты, привязавшего к ее ноге льняной пояс с булыжником на конце, и на двух его бритых дружков, которые держали ее, пока он, сопя, возился с петлей.

Больше не было смысла задерживать дыхание и бороться за жизнь. Можно было спокойно, полной грудью вдохнуть священную воду Дориби Омо. Утонула – значит, не ведьма.

Она сделала вдох – и стальные прожилки солнца проросли ей в горло, в сердце, в живот. И она поняла, что скоро сама станет священной водой, и ледяным хрусталем, и солнцем. И когда чьи-то сильные руки схватили ее за волосы и повлекли из этого кристально-ясного мира назад, к мутным омутам, лживым словам и нечистым помыслам, она с тоской подумала: для чего?

А потом стальные ошметки солнца вышли из нее вместе с песком и водой, и человек, который не был ей отцом, обнял ее как отец, и отвязал от ее ноги льняной пояс, и бережно уложил на дно лодки, и взялся за весла, и развернул лодку к берегу, и сказал:

– Проклятое место эти твои Лисьи Броды. Не отпускает.

Глава 22

Она бормочет:

– Я не утонула, значит, я ведьма…

Я возвращаюсь на пристань, причаливаю и вытаскиваю Настю из лодки. Она совсем слаба, и я несу ее на руках мимо церкви и полуразрушенных фанз. Она говорит:

– Расскажи мне, пожалуйста, сказку.

И я рассказываю ей сказку про девочку, которая прошла через зеркало. И очутилась в странном, проклятом месте.

Она говорит:

– Я знаю, это Алиса…

И я рассказываю ей про заколдованный лес, в котором забываешь, как твое имя. Я не оглядываюсь, хотя за спиной слышу шум моторов. Я знаю, что это «виллис» и два грузовика «студебеккер» – бригада СМЕРШ, моя смерть.

Я заношу ее в харчевню. Ее мать кидается к нам, а Настя говорит, что тонула, и что смерть – это все равно что пройти через зеркало, и что я ее спас. И ее мать, с которой ночью я был так груб, обнимает меня. Я обнимаю ее в ответ и из-за ее плеча смотрю в открытую дверь. И вижу, как из «виллиса» выбираются незнакомый майор и замполит Родин.

И мне становится спокойно и ясно. Нет больше смысла спасаться, притворяться, бежать. Я вижу, как замполит указывает на харчевню, и как майор брезгливо кивает, и из грузовиков один за другим выпрыгивают смершевские «акробаты».

И я говорю этой женщине, которая обнимает меня, и ее маленькой дочке:

– Это СМЕРШ. Меня убьют. Не смотрите. Прощайте.

И я целую женщину в губы, а ее дочь говорит:

– Дядя Шутов! Но ведь СМЕРШ – это ваши! Вы же их капитан!

И я отвечаю:

– Я не Шутов. Меня зовут Максим Кронин. Я обманул вас. Простите.

Я выхожу из харчевни. Сейчас я буду исполнять дохлый номер, последний номер: фальшивый клоун и настоящие акробаты. Дворняжка и волкодавы. Я улыбаюсь смерти – она идет мне навстречу. Нас разделяет тонкая зеркальная пленка.

Часть 6

Отнеси платок кровавый к моей милой, дорогой. Ей скажи, моей любимой, я женился на другой. Взял невесту тиху-скромну в чистом поле под кустом, Остра шашка была свашкой, штык булатный был дружком. («Черный ворон», русская народная песня)


Глава 1

Майор, который привез мою смерть в Лисьи Броды в затянутых брезентом кузовах «студебеккеров», в мою сторону даже не смотрит. А вот стукач замполит, возбужденно приплясывающий рядом с майором, зыркает на меня, как голодная сявка, которая рассчитывает, что ей перепадет пара ошметков, когда насытится стая.

Глухо рычат на холостом ходу моторы грузовиков и командирского «виллиса». Под это рычание вслед за волкодавами СМЕРШ из кузова выбирается тощий радист, рысит к майору, протягивает ему наушник и микрофон. Я вижу, как шевелятся, а потом застывают губы майора, и как он выслушивает кого-то на том конце провода, и как ему становится страшно. Рождение страха сложно спутать с чем-то еще, оно одинаково у всякой разумной твари: глаза на мгновение закрываются, голова слегка вжимается в плечи, губы плотно смыкаются – тело ждет физической боли. Собака обычно еще поджимает хвост. Майор – не собака, поэтому он просто вытягивается по струнке и молча кивает тому, кого он боится, – как будто верит, что тот всемогущ и даже здесь его видит.

Он возвращает микрофон и наушник радисту, машет рукой своим волкодавам и коротко отдает им приказ, который тонет все в том же рычании.

Расстрел на месте, думаю я. Похоже, будет расстрел на месте. Я закрываю глаза. Я не вижу себя, но уверен, что вжимаю голову в плечи – как всякая разумная тварь в ожидании боли. Я жду – секунду, другую, третью. Боли нет. Есть только рычание моторов и топот человеческих ног.

Когда я снова открываю глаза, последние волкодавы забираются назад в кузов. Я вижу, как замполит Родин пытается ухватить майора за локоть, указывая при этом на меня и что-то горячо лопоча. Майор брезгливо стряхивает с себя его руку, но все-таки на меня смотрит. Я по-прежнему в шароварах и рыбацкой стеганой куртке. Его лицо не выражает ничего, кроме досады и раздражения. Он отворачивается, что-то коротко говорит Родину, ныряет в свой «виллис» и, взревев мотором, рвет с места. За ним, послушно урча, уползают по улице грузовики.

Мы стоим и смотрим им вслед – я, стукач замполит, черноволосая Лиза и ее семилетняя дочка. Акробаты почему-то отменили свой номер и покинули цирк.

Когда смершевцы скрываются за поворотом в облаке пыли, замполит поворачивается ко мне. У него пунцовые пятна на скулах, а губы дрожат:

– Это что же, так сказать, происходит?..

– Не могу сказать, – отвечаю я ему почти честно. – Дело особой важности и секретности. Вас не касается.

Как будто в подтверждение моих слов, как будто это заранее отрепетированный цирковой номер, из пыльного облака, в котором только что скрылась бригада СМЕРШ, выныривает радист Артемов и вприпрыжку бежит ко мне:

– Товарищ капитан! Вас штаб вызывает! Срочно! Особая важность!





Я жду, пока Артемов покинет радиоточку (уже дрессированный, он дает связь и тут же выходит), я вдыхаю и выдыхаю (выдох длиннее вдоха) и голосом человека, которого я убил и закопал в землю, произношу в трубку:

– Клоун на сцене.

На том конце – настороженный и хищный шорох помех, как будто змея разворачивает кольца перед броском.

– Шпрехшталмейстер? Куда отбыли акробаты?

Змеиный шелест и шипение нарастают.

– Шпрехшталмейстер! Подполковник? Как слышно меня, прием?

Еще секунда – и из помех, как из старой змеиной кожи, выпрастывается глубокий, спокойный, бархатный голос:

– Вас слышно нормально, капитан Шутов. Подполковник Алещенок отстранен от руководства операцией.

Я отвечаю, мучительно силясь вспомнить, чей это голос:

– Кто говорит?

– Ваш новый шпрехшталмейстер. Полковник Глеб Аристов.

Я не знаю полковника Аристова, но на секунду невольно отшатываюсь от трубки: вместе с его именем и фамилией мне в висок раздвоенным жалом впивается боль.

– …Пункт первый. Усиленную бригаду я отозвал. Пункт второй. Ваши полномочия по делу Деева снова в силе. Работайте тихо. Это ясно?

– Не совсем, товарищ полковник. Отсутствует важный пункт. В чем реальная причина отзыва бригады?

Несколько секунд я слышу только вкрадчивый шепот помех.

– Реальная причина… – произносит, наконец, полковник мечтательно. – Меня обычно окружают трусы и дураки. А вы, товарищ Шутов, похоже, не дурак и не трус. Задаете правильные вопросы. Мы раньше встречались? Ваш голос мне как будто знаком…

И его голос мне как будто знаком.

Знаком до боли, до чудовищной мигрени, до тошноты. И, тем не менее, я не помню этого человека. Я ковыряюсь в памяти, как в засохшей, полузажившей болячке. Но все, что я нахожу под содранной черной коркой, – обрывок сна, в котором седой человек в перчатках глубоким, бархатным голосом считает от одного до пяти…

– Никак нет, товарищ полковник, – говорю я голосом Шутова. – Мы не встречались. Я бы запомнил.

– Что ж, значит, встретимся. А «реальная причина» – пункт третий. Взвод волкодавов в этой вашей Лисьей дыре исключен: они спугнут моего фигуранта. Он должен скоро у вас появиться – или уже появился. Найти его – абсолютный приоритет. Он мне нужен живым. От вас – никакой самодеятельности, никаких задержаний и слежки. Он диверсант, профессионал высочайшего класса, убьет вас и закопает. Ваша задача – обнаружить его и немедленно сообщить. Это понятно, Шутов?

– Так точно. Вас понял.

– Я уже отправил к вам посыльного с его фотографией. Пока фиксируйте словесный портрет. Славянский тип. Атлетическое сложение. Рост – метр девяносто один. Волосы русые. Глаза серо-голубые. Особая примета – шрам на груди: три продольных рубца, один поперечный…

Горячий пот стекает по шее за воротник рыбацкой стеганой куртки. Щекотные капли ползут по спине, по груди, по гладким рубцам моего старого шрама. Я закрываю глаза. Я вдыхаю и выдыхаю. И голосом человека, которого я убил, а потом закопал, интересуюсь:

– Как зовут фигуранта?

И он отвечает:

– Его зовут Максим Кронин.

Глава 2

Мать расчесывала ей волосы гребнем, заплетала их в косу и все повторяла:

– Я скучала по тебе, моя девочка.

Косу тут же подхватывало течение, и растрепывало, и путало пряди, и мать все начинала сначала, но Глаше это было приятно, по затылку ползли мурашки. Было тихо и спокойно на песчаном дне озера, и ей нравилось покачиваться из стороны в сторону, как в колыбели.

– Я и не знала, маменька, что можно говорить под водой, – шепнула Глаша, жмурясь от удовольствия.

Мать улыбнулась:

– Под водой что угодно можно. Я всему тебя научу. Останешься тут со мной?

– Не могу, – Аглая почувствовала, как царапнули кожу острые зубцы гребня: рука матери дрогнула. – Мне надо домой.

– Зачем домой? – голос матери изменился. В нем прорезались недобрые, визгливые нотки.

– Я волнуюсь за папу. Он совсем ничего не ест.

– Не волнуйся. Папу уже забрали, – мать еще раз полоснула Глашину голову гребнем.

– Кто забрал?

– Ну как же кто? Красные. На рассвете въехали в город, отец один дома. Ты же, дочка, одного его оставила, помнишь?

Аглая поморщилась, вспоминая, как ушла ночью с Ламой, как он привел ее в китайский притон и как из длинной бамбуковой трубки, будто из твердого, сухого соска, она тянула горящее молоко кроваво-красных цветов, дарящих забвение и избавление от печалей.

Она не помнила, как попала сюда, на дно.

Вертлявая серебристая рыбка скользнула в приоткрытый рот матери, задев плавником отекшие синие губы, и тут же вынырнула из уха. Так не бывает, подумала Глаша. С этим местом что-то не так.

– Как мы здесь дышим, мама? – спросила она, с тоской предвидя ответ.

– А мы не дышим, Глашенька. Не надо тебе дышать.

Распухшей рукой с черными шипами ногтей мать потянулась к ее горлу, и Глаша подумала, что не было у матери гребня – и что причесывала она ее негнущимися, крючковатыми пальцами. Тогда, увернувшись от этой мертвой руки, неловко толкнувшись ногами от скользкого дна, через густую, студенистую воду она устремилась наверх, туда, где тончайшими стальными прожилками прорастали солнечные лучи, – и вынырнула, и сделала глубокий, мучительный вдох, и увидела ритмично подрагивающее осеннее небо и напряженное лицо Пашки, который нес ее на руках, как ребенка, мимо покосившихся фанз и церковной ограды.

Когда прошли кладбище, навстречу им выползли два военных грузовика и армейский «виллис», и Пашка сказал, что это, наверное, бригада СМЕРШ, которую как раз с утра ждали, вот только странно, что они уже уезжают из города, ведь не могли же они так быстро с Деевым и погибшими ребятами разобраться, и найти виновных, и наказать… И Глаша вдруг тогда рванулась с Пашкиных рук, и кинулась прямо к этим грузовикам, чуть не под колеса, потому что вдруг поняла, что вовсе не ради Деева и каких-то его безвестных ребят эти люди приехали в богом забытые Лисьи Броды, а ради Смирницкого, ради белого генерала Смирницкого, и что они его прямо сейчас увозят, и что она его не уберегла.

ты же, дочка, его одного оставила, помнишь?

Она упала, сделав всего пару шагов: после опия ноги сделались как будто бескостными и дрожали. Пашка тут же ее поднял, прижал к себе и не отпускал, пока она кричала и билась, и все шептал ей в ухо:

– Не надо тебе к ним, Глаша, не надо…

Только когда колонна скрылась из виду, он разжал хватку и ее выпустил.

– Ты знал?! Пронюхал? – она выплюнула ему в лицо слова вместе со слюной. Слюны почему-то было во рту так много, что она не успевала ее глотать.

– Что пронюхал?

– Не прикидывайся! Что я папу прятала в доме! Конечно, ты с ними заодно! Ты же красный!

– Ради бога, Глаша, что ты городишь?

– А, Бога вспомнил! – Она выплюнула на землю скопившуюся слюну. – Не ходи за мной! Не смей за мной ходить, понял?!

Он пошел за ней все равно – через площадь, мимо штаба и лазарета, до самого дома. Дверь была открыта – и он не дал ей закрыть перед ним эту дверь, удержал ее руку силой, шагнул за ней упрямо в прихожую.

Он стоял, ссутулившись виновато, пока она металась по первому этажу и звала отца, давясь сухим, без слез, плачем, и поплелся за ней по скрипучей лестнице наверх, в кабинет.

Она резко рванула дверь – и вскрикнула от радости и от злости. Генерал Смирницкий сидел за конторкой и что-то писал, аккуратно и невозмутимо.

– Я же звала тебя! Почему ты не отзывался?! – она почувствовала, что слезы наконец-то пришли, и заструились горячо и обильно по скулам и подбородку; это было глупо и стыдно. – Я испугалась, что они тебя увезли! Эти чекисты, которые были в городе…

– Ты боялась за меня, дочка, – не глядя на нее и продолжая писать, констатировал генерал. – Значит, все-таки любишь отца.

Она подошла к столу и придвинула к отцу тарелку с остывшей едой. Он поморщился:

– Не мешай, я занят, не видишь?

– Ты совсем ничего не ешь. – Она беспомощно повернулась к Пашке. – Почему он не ест совсем?

– Кто – не ест? – Пашка страдальчески свел лохматые брови, отчего вдоль переносицы пролегла глубокая кривая морщина, и он как будто на секунду сделался стариком.

– Не паясничай! – взвизгнула Глаша. – Ты разве не видишь, кто?!. А ты что смеешься? – она снова повернулась к отцу, который трясся, беззвучно оскалив рот. – Не смей так смеяться, папа!

– Глаша… – Пашка обнял ее за плечи. – Тут нет твоего отца. Только мы с тобой. Больше никого.

Она зажмурилась, чтобы не видеть, как генерал Смирницкий задыхается и синеет от смеха.

– Все хорошо, я с тобой… – беспомощно убаюкивал ее Пашка. – Не бойся, милая, все пройдет… Смотри – здесь правда никого нет…

Она открыла глаза и уставилась на пустой пыльный стул перед конторкой.

– Куда он делся? – Аглая растерянно оглядела столешницу, заставленную тарелками с засохшей, подгнившей едой; по комнате тяжело кружили сытые мухи. – Где папа? Они его все-таки увели?

– Его тут не было, Глаш.

– Да что ты, Пашечка… Мы с ним все эти дни душа в душу… Он только совсем ничего не ел…

– Его расстреляли.

Пашка вдруг суетливо прикрыл рукой рот, как будто надеялся запихнуть обратно вывалившиеся без спросу слова. Не получилось: они повисли в спертом, зловонном воздухе вместе с мерно жужжащими мухами. А следом за этими двумя, самыми пронырливыми и жирными, полезли и другие слова:

– Мне рассказал сослуживец бывший. Они в Харбин вошли в августе. Аресты были. Когда пришли за генералом Смирницким, он, говорят, над красноармейцами посмеялся: назвал их шавками и кинул им кусок мяса. Они его уложили на месте. Он не мучился, Глаша…

красные въехали в город, а отец один дома. ты, дочка, его одного оставила

– …Прости меня, ладно, что не сказал? Не хотелось делать тебя несчастной.

– Так, значит, я пыталась накормить мертвеца, – Аглая взяла с тарелки мякиш заплесневевшего хлеба и сунула в рот. – А вдруг я тоже мертвая, Пашечка?

Аглая размочила во рту, прожевала и проглотила покрытый нежным изумрудным пушком засохший кусок. Живот и горло свело; она согнулась пополам и исторгла мякиш обратно вместе с едким желудочным соком.

– Нет, я не мертвая. – Она вытерла рот рукавом. – Я больная, да, Паша? Сумасшедшая, как моя мама?

– Не знаю. Я в одной книге читал про людей, которые могут говорить с мертвыми. Вдруг ты такая? Даже если, Глаш, ты такая… я тебя все равно не брошу.

Он попытался снова ее обнять, но она отшатнулась. Взглянула в глаза ему, кольнув булавочными зрачками, и сказала хрипло и зло:

– Ты только что отнял у меня отца, Пашечка. Убирайся отсюда вон.

Глава 3

– Почему его оставили одного?! – майор Бойко оскалился, как от зубной боли. – Где вы были, доктор? Где была медсестра?

– Медсестра самовольно покинула пост, и я обязательно…

– Молчать, Новак! – майор заорал так, что лоб и шея побагровели. – Все пойдете под трибунал! Почему! Я! Нашел моего товарища! Мертвым?!

Пес опять зашелся надсадным лаем и рванулся к майору. Это было даже и хорошо. Объясняло сочившуюся через рваную брючину кровь. Человек орет над трупом лучшего друга от гнева и горя. И тупое животное бросается на человека.

– Шарик, фу! – Новак оттащил беснующегося пса от майора. – Да что с тобой сегодня такое?..

– Может, так сказать, пристрелим собачку? – замполит потянулся к кобуре.

– Отставить, – Бойко поморщился. – Уберите вашу шавку отсюда, доктор, чтоб я больше ее не видел. А сюда приведите пса покрупнее.

– Я не понял…

– Идите за капитаном Шутовым, Новак.

«Вот такие дела, Олежка. Сейчас придет сюда твой куратор. Но стучать ему на меня ты больше не сможешь…» Майор Бойко сжал челюсти до боли, до скрипа, заглянул еще раз в застывшие, как будто заискивающие глаза Деева – и закрыл их. Почему-то ему показалось, что Шутову глаза эти лучше не видеть.

– Отдыхай, Олежка, – сказал Бойко тускло и ровно; покричал – и будет, тут важно не переборщить. – И ты, Родин, иди, свободен.

Родин зыркнул на дверь, закрывшуюся за доктором и хромым псом, но с места не двинулся:

– Вот вы мнение мое, товарищ майор, не уважаете, а у меня охотничий, так сказать, инстинкт очень развит. Я ведь вам и про товарища Деева подавал тревожный сигнал в плане, так сказать, морального облика, – замполит понизил голос и покосился на труп, будто тот и сейчас мог опозорить честь офицера, подслушав их разговор. – И про доктора Иржи, так сказать, Францевича предупреждал, касательно благонадежности…

Майор Бойко устало прикрыл глаза:

– Ты сигналы свои для особиста прибереги, замполит. А я стукачей не люблю.

– …Так вот именно относительно особиста, так сказать, капитана Шутова, я с вами хотел поделиться… У меня есть основания полагать, что товарищ Шутов – не тот, за кого себя выдает. То есть Шутов – это, так сказать, вовсе не Шутов.

Майор Бойко приблизил свое лицо к лицу замполита и потянул носом воздух:

– Ты что, бухой, Родин?

– Никак нет. Имею сообщить, что товарищ майор Голубков, прибывший в Лисьи Броды с оперативной следственной бригадой контрразведки СМЕРШ, то есть, теперь уже, так сказать, отбывший из Лисьих…

– Короче!

– Товарищ майор Голубков не признал капитана, так сказать, Шутова. Он меня сам спросил: где, дескать, капитан, ведите меня к нему. А я ему пальцем, так сказать, на товарища Шутова указал, товарищ Шутов в тот момент из харчевни, так сказать, вышел. А майор Голубков головой помотал, вот так… – замполит мотнул головой, изображая майора, и сальные пряди соскользнули с макушки на лоб. – …И даже сказал, так сказать, «дурак».

– Про капитана Шутова сказал «дурак»?!

– Нет, про меня. Что я не на того указал. Но ситуацию мы, так сказать, обсудить не успели: майор Голубков по рации с начальством поговорил и немедленно отбыл.

Бойко выдохнул – медленно, выдавливая воздух скупыми порциями через сжатые губы.

– Что ж, майор Голубков был прав.

– Правда? – шепотом переспроси Родин и опять покосился на мертвого Деева.

– Да, – ответил майор тоже шепотом. – Ты действительно дурак, Родин.

А ведь он на секунду почти поверил, что замполит, этот пес помойный, этот стукач, и впрямь нарыл на особиста что-то серьезное. Но чудес не бывает. Кто копается в помойке – тот находит только объедки и мусор.

– Ты что думаешь, начальник следственной бригады головой бы помотал и уехал, если б в Лисьих Бродах вместо капитана СМЕРШ орудовал самозванец?!

– Но товарищ Голубков, вероятно, решил, что товарищ Шутов не в харчевне, а, так сказать, где-то еще, и что я по ошибке…

– Отставить! – бешено рявкнул Бойко.

Замполит причмокнул, будто заталкивая остаток фразы обратно в глотку, и дрожащей рукой распределил по влажной лысине волосы.

– У тебя, замполит, инстинкт не охотника, а стервятника. Капитан СМЕРШ Шутов тебе точно не по зубам. Я сначала думал, он крыса. Но нет. Он крупный, опасный хищник. А я – его дичь…

– Я вас, так сказать, не понял, товарищ майор…

– А не надо тебе, Родин, меня понимать. И больными фантазиями со мной делиться не надо. Будут факты – поговорим. А пока что сделай одолжение – отдохни.

– В каком смысле мне, так сказать, отдохнуть?

Гнев – не тот обжигающий, чистый, алый и яростный, какой бывает, когда на фронте смотришь в глаза врагу, – нет, гнев другой, полуостывший, мутный, лежалый, с гнильцой презрения, с приторной взесью гадливости, – этот давно разъедавший майора гнев привычно выплеснулся из живота в глотку. Но если раньше Бойко не давал ему выхода и, давясь, заглатывал снова – знал, что с такими вот замполитами нужно быть осторожным, не наживать себе среди чекистов врагов, – теперь, когда у него появился враг посерьезней, когда в затылок ему дышал крупный хищник, он с облегчением выпустил наконец из себя этот гнев вместе с надсадным криком:

– Отдохни от доносов! От стукачества! От подлости отдохни, Родин! У меня товарищ только что умер! Не маячь у меня, сука, перед глазами! Чтоб я сегодня тебя больше вообще не видел!

Майор Бойко, тяжело дыша, сел на койку рядом с мертвецом и добавил абсолютно спокойно:

– Свободен.

Глава 4

Смерть – опытная, хищная, осторожная тварь. Она умеет затаиваться в засаде и наблюдать. Она не любит нападать при свидетелях. Она дожидется, когда жертва останется в одиночестве, в тишине.

Я не удивлен, что Деев умер, именно когда остался один. Майору кажется, что самый главный вопрос – почему его оставили одного? Но это не так. На самом деле это абсолютно не важно. Занемоглось пожилому доктору, и он прилег и заснул, а молодой медсестре пришла фантазия испытать на себе действие опия… На этот раз вышло так, могло быть как угодно еще. Смерть обязательно найдет способ всех усыпить, увести, отвлечь. Она останется со своей добычей один на один, сожрет ее, чавкая и хрипя. Она всосет в себя ее долгий, последний выдох – и нарисует фальшивые глаза на мертвом лице.

Ему уже закрыли глаза; поспешили: обычное дело. Живым, как правило, тяжело смотреть на этот муляж. Я – исключение из правил, и мне жаль, что я не успел взглянуть. Рисунок смерти может многое рассказать нам о ней самой – как и любое произведение о своем мастере.

– Причина смерти? – спрашиваю я сухо.

Доктор Новак энергично пыхает трубкой – как будто совершает обряд, окуривая покойника дымом.

– Я полагаю…

– Что за вопрос, капитан? – перебивает Бойко. – Смертельных огнестрелов и комы вам мало?!

– …Причина смерти, предположительно, тромб, – бормочет Новак из дымовой завесы, за которой он прячется от бешеного взгляда майора. – Тромб образуется от неподвижного положения тела, отрывается, закупоривает артерию…

Майор сейчас как порох. Любое мое слово – как спичка. Я поджигаю спичку:

– Насильственную причину вы исключаете? Отравление ядом?

Доктор Новак вынимает изо рта трубку; его рука заметно дрожит.

– Да что ты несешь-то?! – взрывается Бойко. – Какие, мать твою, яды?!

– Майор! – одергиваю его так резко и властно, что от собственного голоса становится тошно.

– На насильственную смерть не похоже, – говорит доктор. – Новых ран у капитана Деева нет, следы удушения также отсутствуют. По поводу ядов – цианиды я исключаю, нет алой окраски слизистых, мышьяк, опять же, дал бы яркие проявления… Вообще, конечно, ядов мильон, но я не искал бы сложные объяснения, когда есть простое: тромбоэмболия и, как следствие, мгновенная смерть.

– Он, значит… не мучился? – хрипло спрашивает майор.

– Он умер легко, – отзывается из дымного кокона Новак.

А вот я в этом не уверен. Тончайшая ниточка, тянувшаяся от Деева к Лене, оборвалась вместе со слабой ниточкой его жизни, и заново их уже не связать. Вот только вопрос, оборвались ли эти ниточки сами – или кто-то нарочно порвал? Не могу объяснить – что-то в воздухе, в позах, в словах, что-то в рваной штанине майора, что-то в том, как трясется трубка в руке у Новака, что-то даже в доносящемся с улицы лае собаки… Не могу до конца объяснить, но, мне кажеся, Деев умер неправильно.

– Проведите вскрытие, доктор. – Я разворачиваюсь и иду к выходу. – Иногда простое объяснение оказывается враньем.

Майор Бойко шагает за мной. В другой жизни мы были бы с ним друзьями. В этой жизни я его враг. Мы стоим в дверях.

– Капитан… зачем вскрытие? – рычит он.

Он мучительно хочет меня ударить. И ему, похоже, физически больно оттого, что не может.

Я смотрю сквозь него:

– Таков протокол.

– Слушай, ты, капитан, – он скалится так, что обнажаются зубы и десны. – Не надо мертвого унижать. Вот же я, живой! Чего тебе Олежку вскрывать? Ты ж здесь, Шутов, по мою душу. Так бери меня, чего ждешь!

Он в истерике. Он говорит лишнее. Теряет контроль. В другой жизни я бы обнял его. Похлопал бы по спине.

В этой жизни я успокаиваю его по-другому:

– Ты просто мелкая сошка, майор. Не по твою я здесь душу.

– Не по мою? – он искренне удивлен. – А по чью же?

В другой жизни я рассказал бы ему про цирк и про лагерь, про Флинта и про Елену… В этой жизни простое вранье будет лучше, чем сложная правда: