Вивасия просовывает голову в дверь – проверяет, не забились ли дети под стол, но они в тех же позах, как она их и оставила. Только теперь проснулись, еще не особо понимают, что происходит, глаза мутные и усталые.
Дождь льет не переставая, косой, залетает брызгами в дом, кропит пол. Вивасия прикрывает дверь почти до конца, обрывая вновь раздавшийся крик.
На этот раз он длится и длится, этакий продолжительный вой. К нему присоединяется еще один вопль, мужской, и Вивасия понимает: случилось что-то ужасное.
Больше голосов слышится позади ее дома, на пространстве за ним. Слова-паразиты, какие редко услышишь в клетках Волчьей Ямы, обитатели которой слишком рафинированы. Восклицания «Боже!», «О бог мой!», «Нет!».
Этого достаточно, чтобы выгнать Вивасию на улицу, под дождь. Она опрометью бежит вниз своего сада и хватается руками за погнутую ограду.
Там – вдова Рут вместе с личным поваром кого-то из новых жильцов, то ли Колумом, то ли Калумом, то ли Колином. Они стоят на расстоянии вытянутой руки друг от друга рядом с наполовину ушедшими под землю кирпичами, которые отмечают место, где находится колодец Девы. Вивасия была возле него всего несколько часов назад и нашла детей, свернувшихся калачиками, будто спящие котята.
На мгновение ее сердце замирает. Абсурдная мысль: вдруг там остались еще дети, полдюжины братьев и сестер Розы и Далласа? Жадность, перемешанная с безумием, охватывает Вивасию. В голове вспыхивает картина будущего: во всех комнатах дома играют дети.
Молния вилкой ударяет в землю, прочищая и мысли Вивасии, и ее зрение.
Колодец Девы переполнен.
Такое случалось и раньше, но не при жизни Вивасии, по крайней мере, она ничего подобного не припоминает.
Во времена молодости ее бабушки по краю участка протекала река. С годами русло пересохло, и колодцем Девы перестали пользоваться. Он превратился в овеянную легендами достопримечательность, а не в нечто, имевшее реальное применение или назначение. Потом явились сотрудники муниципалитета и накрыли колодец крышкой.
Теперь крышка была не просто сдвинута, а сорвана и лежала сбоку, перевернутая, проеденная ржавчиной. Вода переливалась через край колодца и текла под уклон, к железной ограде Волчьей Ямы.
Хотя появление новой реки не повод для криков.
Их вызвал труп, извергнутый вместе с водой из колодца.
9. Вивасия – раньше
Хотя ребенок вышел из нее до срока, желание и необходимость иметь малыша не пропали.
Шрамы, оставленные той ночью, тоже никуда не делись. Воспоминания вспыхивали в памяти: попытки удержать ребенка внутри, вернуть его обратно – мысль противоестественная, безумие, порожденное горем.
Дом был пуст, и Вивасия тоже.
Она начала думать о других вариантах.
– Опекунство… – повторил за ней Чарльз так бесстрастно, что Вивасия не могла определить, отвращение это или заинтересованность.
– За это платят, – добавила она.
И почувствовала себя грязной, потому что использовала рекламный ход. Желания помочь попавшему в беду ребенку должно хватать. Но Вивасия знала, как много значат деньги для ее мужа.
– Сколько?
Она показала ему рекламные брошюрки, которые взяла в библиотеке.
– И это временно? – уточнил Чарльз. – Они приходят и уходят?
Вивасия кивнула.
– Иногда это просто передышка для родителей, – пояснила она. – Нечто вроде сиделки.
– И ты бросишь свою работу?
Еще один кивок.
– И будешь находиться дома, а не работать до упаду за копейки. – Он посмотрел ей в глаза. – Тобой пользуются там, на твоей работе. Ты позволяешь им издеваться над собой. Видела ты хоть раз, чтобы кто-нибудь пытался издеваться надо мной?
– О… Ну, я думаю…
– Ты позволяешь это, вот что хуже всего. – Чарльз раскрыл газету и отхлебнул из кружки чай.
Обсуждение закончилось. Вивасия не понимала, это было «да» или «нет».
Она отважно опустошила свой шкафчик и ящик стола на работе от купленных детских вещей и принесла их домой. Сложила стопкой в пристроенном к бойлеру шкафу для одежды, где их наверняка увидит Чарльз, когда откроет дверцу.
Он ничего не сказал. Вивасия приняла это за «да» и начала готовить документы.
За анкетами последовали собеседования, и Чарльз удивил Вивасию. Он показал, на что способен. Уговаривал, был внимателен, умен, сыпал шутками и успешно представил дом, где они жили, как потенциально тихую гавань.
Их первым приемным ребенком стал четырнадцатилетний подросток. Вивасия горестно убрала одежду для младенца и миленьких мишек вглубь шкафа, заменив их футбольными мячами, спортивными костюмами и футболками.
Элфи оказался таким… легким. Он был очарователен. Ему понравился Чарльз. Тот стал брать парнишку в гольф-клуб и на тренировочное поле. Купил набор клюшек для начинающих и несколько штук для себя. Взял у Вивасии банковскую карту, сказав ей, что она может отозвать ее из системы.
Вивасия не сказала ему, что, по ее мнению, это так не работает.
– Меня стали узнавать в гольф-клубе, – важно заявил ей Чарльз однажды вечером. – Они начинают понимать, что со мной нужно считаться. Я такой же, как они.
Он раздувался от гордости.
Для Чарльза это было важно – статус и все, что с ним связано. Он хотел, чтобы его признали влиятельным человеком или если не влиятельным, то, по крайней мере, состоятельным. Келли это понимала. Вивасия удивлялась, почему она сама, жена Чарльза, не видит того же.
Она не знала, что ему ответить, а потому просто сжала его руку и улыбнулась.
Чарльз раздраженно стряхнул ее ладонь и посмотрел на Вивасию испепеляющим взглядом, как будто невзначай выболтал ей свои тайные желания и только теперь об этом пожалел.
Элфи провел у них шесть недель, и, помимо ужинов, когда они ели все вместе, Вивасия начала чувствовать себя лишней.
Опекунство открыло в Чарльзе новую сторону. Он давал мальчику советы, руководил им как добрый наставник.
Вивасия пыталась не выражать недовольства, когда заставала их за просмотром фильмов ужасов с рейтингом «18+», и не обращала внимания на то, что они начинали смеяться, когда она выходила из комнаты.
Наличные из жестянки исчезли, и Вивасия перестала ее наполнять, а вместо этого держала деньги, предназначенные для текущих покупок, в конверте в чемодане, где были спрятаны документы на дом.
Наступила осень. Жители деревни устроили традиционный праздник урожая, который каждый год проводили в полях: разводили большой костер, жарили каштаны, ели, выпивали и веселились.
Келли была там, одетая в рваные рыбацкие сети и с готическим макияжем. Джеки держалась подальше от дочери, качала головой, пока Келли расправлялась с глинтвейном и сидром.
День клонился к вечеру. Джеки отвела накачавшуюся Келли в сторонку:
– Посмотри на Вивасию: она – мать. Вы с ней одногодки, но ты ведешь себя как ребенок, которого она взяла на воспитание. – Речь Джеки была странной смесью комплиментов Вивасии, упреков дочери и нападок на тех, кого растят в системе опеки.
– Оставьте ее в покое, – немного погодя сказал Чарльз, указывая на участок недавно скошенной кукурузы, где танцевала Келли. – Она просто веселится. – Он многозначительно взглянул на Вивасию. – Веселиться – это нормально.
Позже Вивасия подслушала, как Чарльз говорил Элфи:
– Эта дикая кошка – прекрасный пример женщины, которая хороша только в одном.
Вивасия подошла ближе, скрываясь в тени круглых тюков сена.
– Она идеальна для веселья. Отличный приемник, куда можно слить свой груз. Сосуд, если хочешь. После чего ты возвращаешься домой к кому-нибудь вроде моей жены.
Элфи жадно ловил каждое слово.
Чарльз ткнул его локтем, и они пошли к Келли. Чарльз набросил руку ей на плечи. Они втроем болтали и смеялись.
Вивасия ощутила, как в ней шевельнулось нечто вроде надежды. Наконец-то двое важных людей в ее жизни поладили. Она надеялась, что это произошло не только под воздействием праздника и что с этих пор между подругой и мужем проляжет мостик.
Вивасия в одиночестве отправилась к дому и тихонько проскользнула внутрь.
Она оставила свет на крыльце для мужа и приемного сына, чтобы им было комфортно возвращаться. Попыталась сосредоточиться на мирной сцене, которую видела, и забыть о том, как Чарльз излагал впечатлительному мальчику свои взгляды на женщин, противоречившие его собственному отношению к жене.
Элфи вернулся домой к матери и отчиму. Когда шесть недель назад он переступил порог дома Вивасии, то небрежно кивнул ей и слабо встряхнул руку Чарльза. Теперь он обнял ее на прощание, провел руками по бокам – от плеч до бедер, не отрывая взгляда от ее глаз, задержал ладони на ней еще ненадолго и подмигнул. С Чарльзом они пожали руки, хлопнули друг друга по спине и толкнулись плечами.
Вивасия закрыла за ним дверь. И понадеялась, что в следующий раз будет девочка, которую станет учить жизни она. Потом ей вспомнились замечания Чарльза о женщинах в целом, и она подумала, не лучше ли будет, если в следующий раз они примут у себя ребенка намного моложе. Такого, который еще не разговаривает и мало чего понимает.
– Спятившая женщина… Если бы Тодор знал раньше, что все ее поступки, все страшные вещи, которые она совершала, были под влиянием демонической сущности, которая вошла к ней вместе с обещанием никогда не использовать свой дар… – на лице женщины появилась хищная улыбка. – Теперь ты знаешь больше, чем должна. Но… явно задаешься вопросом, почему тебе это говорят.
Женщина показала Эмме свое запястье с перечеркнутым зеркальным знаком обмена.
– В чем-то мы с тобой схожи: имя, род, знак. Но я мертва, а у тебя все еще есть шанс выжить. Призраки прошлого всегда приходят перед самыми трудными временами.
В гостиной вспыхнул камин. Первое ощущение тепла дало странное ощущение успокоения, словно пляшущие тени за окном ничего не значили. Словно мрак, который окутывал Эмму, отступал.
– Тебе хватает смелости плыть по течению – это опасная, скользкая дорожка. Не думай, что Анри сможет тебе помочь с нее сойти, – ведьма поежилась под коротким ледяным взглядом и отступила назад, словно сказанные слова могли причинить ей боль. – У тебя будет только один шанс принять правильное решение. Надеюсь, тебе хватит смелости.
Эмма силилась ответить, возразить, сказать, что просто подчиняется правилам, – сделать хоть что-то в доказательство своей самостоятельности, но лишь болезненно нахмурилась, понимая сказанное. И теперь уютный маленький домик вновь приобрел прежний угрюмый, неприветливый и заброшенный вид. Понимала, что ее судьбой слишком легко управляют, а она не в силах отступить от этого. Ее тьма только начинала наступать, вот только ее все время сдерживал кто-то извне.
За окном невидимое солнце робко освещало улицы. Еще не сошел утренний туман, и силуэты домов неподалеку превращались в сплошную серую стену. Но в северной стороне, на краю обрыва, виднелся лишь океан. Темный, угрюмый. Его волны что есть силы накатывали на острые скалы и разбивались, превращаясь в морскую пену.
В комнате царила тишина и полумрак. Анри не включал свет. Он почти не спал. Все время находился рядом с Эммой, контролируя ее магию. Слишком сильная связь… И чем прочнее она становилась, тем страшнее было принимать ее, зная, что от этого зависит не только его жизнь. Чертов знак обмена. Впрочем, местами он был благодарен ему за возможность быть с ней рядом, настолько близко, насколько это возможно. Именно сейчас он понимал, насколько важны были предупреждения его рода, слова о проклятии Хилл, угрозы призрака на кладбище. Все это сводилось к одному: если чувствуешь – не отрицай этого. Именно эмоции дадут им определенного рода стабильность, возможность быть друга для друга чем-то большим, нежели чашей весов.
Эмма тревожно зашевелилась, пытаясь вырваться из ночного кошмара. Ее прерывистое дыхание нарушило тишину, и заставило Анри вздрогнуть от неожиданности.
– Тише, тише, – он бережно перебирал ее волосы, второй рукой сжимая ладонь. – Это сон, всего лишь сон.
Ей станет лучше. После зелий Мари она иногда приходила в себя. На время, но ведь это уже что-то значило? Первое время Анри чувствовал постоянный холод, который растекался по телу осознанием искусственности его жизни без чувств к Эмме. В ту ночь он защитил ее. Но ведьма переступила черту. Осознанно или нет, но она забрала слишком много темной магии. И сейчас она медленно отравляла ее тело. Требовалось время, чтобы хрупкий сосуд привык к новому количеству силы, нужно время, больше времени, но есть ли оно у них?
Он трепетно и нежно провел пальцами по бледной коже. Теплая, мягкая. Ее волосы разметались от непробудных кошмаров, но сейчас Эмма успокоилась. Казалось, она чувствовала его присутствие, поддавалась его влиянию, казалось, ей становилось легче.
Анри бережно коснулся ее пересохших губ и прошептал:
– Люблю.
Это слово прозвучало тихо, отрывисто, волнующе. Сердце бешено стучало в груди. Не важно, что она не слышит. Не страшно говорить о своих чувствах, страшно признаться в них самому себе.
Дверь комнаты негромко скрипнула, заставив ведьмака вздрогнуть и взволнованно посмотреть на вошедшего.
– Не надоело сидеть в темноте? – Мари укоризненно посмотрела. – Тебе стоит отдохнуть. Думаю, накачать тебя снотворным будет нарушением личного пространства, поэтому оставляю право выбора. Но… побереги себя.
Она укоризненно посмотрела, но больше не стала осуждать его решений. Поставила несколько зелий на тумбочку, вот только на этот раз принудительно вырывать из сна ведьму не стала.
Конечно, в лечебнице предостерегали, не советуя переводить ее в особняк. Но решение Тодора невозможно было оспорить. Скоро ей станет легче. Возможно, именно здесь она будет постоянно под присмотром. И в бесконечном океане пустоты и боли, из которого ее можно было вырвать лишь на время.
– Ей что-то снилось? – Мари нахмурилась, касаясь ее запястья.
– Да, но я, в отличие от тебя, не эмпат – без понятия что.
Анри растерянно посмотрел, не зная, стоило ли так резко отвечать, словно именно Мари была виновата в состоянии Эммы.
– Да, в твоей непроглядной тьме тяжело найти проблески тепла. И самое страшное: ты к ней привык, а она – нет. Только учти, здесь не музей мертвых, поэтому возьми себя в руки и хотя бы поешь. То, что будет происходить сейчас, тебе не нужно видеть.
Ведьма достала небольшой кулон из кармана, после чего протянула его Анри.
– Возьми, будет красным – ей нужна твоя помощь с магией. А пока покинь эту комнату, не вынуждай меня переходить от разговоров к делу.
Он медлил. Растрепанные светлые волосы, застегнутая не до конца рубашка… в его облике присутствовала легкая небрежность, подчеркивающая его усталость. Казалось, еще немного, и он сломается, перестанет быть сильным, не сможет держать все под контролем. Анри с недоверием осмотрел украшение, после чего взял его в руку, коротко кивнул и ушел, напоследок оглянувшись.
Мари лишь покачала головой. Ее ждала неприятная процедура пробуждения. Каждый раз это давалось все сложнее. В первую очередь для Эммы. Мир сновидений не так прост и уютен, как хотелось бы думать. Часы пробили семь утра. Слишком рано, но ведьма думала лишь о том, чтобы не стало слишком поздно. На пару секунд ей стало тревожно: она не Тодор, ей не чужды переживания.
– Лучше бы ты не сопротивлялась, – ведьма вздохнула, смешивая зелья. – Нордвуд не щадит ни мертвых ни живых. И птицам в клетках, увы, иногда дано больше свободы, чем в тенистых садах.
Глава 19
Призрачные надежды
Город гудел вестями об очередных исчезновениях. До этого предупреждения не сильно пугали жителей. Сейчас же все изменилось: в городе все выходило из-под контроля. Казалось, он управлял происходящим, не оставляя возможности спастись. Нападения Ловцов повторялись – те нуждались в магии, душах, поддержании своих жизней за счет других.
Высокие потолки Лавки Зодчего завораживали своей красотой. Здание было громадным, но лишь изнутри. Все величие, тайные комнаты, проходы и помещения хорошо скрывались заклинаниями.
Ани вышла из кабинета, крепко сжимая в руке небольшие часы на цепочке – символ ее причастия к предсказанию. Он являлся своеобразным пропуском в закрытые архивы. И теперь, узнав детали, ведьма спешила к порталу: сил на перемещение не хватало. Холодное зеркало отражало коридор и настенные часы, со скрипом передвигающие массивные стрелки. Для кого-то время тянулось невыносимо медленно, для кого-то летело, словно скоростной поезд, но как бы ни было его всегда мало и никогда не вернуть. Никакие перемещения не могли дать возможность пережить все вновь: ты мог вмешаться, стать свидетелем, изменить что-либо, но не прожить заново.
За гладкой поверхностью ее встретил Нордвуд. Шел снег. Недавние лужи застыли, брусчатку покрыл тонкий слой льда. С океана дул промозглый ветер, и Ани накинула капюшон пальто. Путь был не близок. В бесконечных узких улочках она искала место последнего исчезновения. Ее метка, знак перемещения… от него шла тонкая магическая нить, ведущая к тому месту, которое ей было необходимо. Совсем скоро Аннетт оказалась у одного из рыбацких домов. Трехэтажный, как и сотни других, серый, ничем не примечательный. Единственным «но» оставались пятна крови у входа в подъезд. Ведьма не рискнула войти. Сверила данные с картой и легким взмахом руки нарисовала на двери узор. Секунда – и он вспыхнул синим свечением. Этого достаточно – остальное дело Стражников. Они выследят, найдут нити и брешь в защите города. Ее задача указать место преступления.
От размышлений отвлекла вибрация телефона: пришло сообщение. Ани сняла перчатку и полузамерзшими пальцами разблокировала экран. По телу прошлась мелкая дрожь, скорее, от нахлынувших эмоций. В сознании раз за разом всплывали недавние воспоминания, тревоги и боль, которую она пережила наедине с собой. Нельзя пережить прошлые моменты точно так же, они всегда проходят сквозь призму былого опыта. Местами сильнее, местами чуть притупляя чувства. Ведьма прислонилась к кирпичной стене. Но ничего не вычеркнуть. Именно поэтому Аннетт, собравшись с мыслями, преодолев волнение, отправилась на встречу со своим прошлым. Метель усилилась, застилая путь белоснежным покрывалом. Ботинки предательски скользили, затрудняя движение. Все вокруг отдавало прибрежным холодом, зимой, которая играет по своим правилам.
Пару секунд ведьма колебалась. Она взволнованно оглянулась, надеясь, что после звонка в дверь ей не откроют, его никто не должен услышать. Но замок предательски скрипнул, и на пороге появился Николас. Перехватило дыхание, участился пульс, вызывая легкое головокружение. Со временем привыкнет. Просто нужно чуть больше пауз, чуть меньше точек пересечения.
– Покажи, – ноты волнения проскальзывали, несмотря на холодность интонации.
– Не стой на пороге, проходи, – тихий голос с легкой хрипотцой… притворно спокойный и слишком близкий до недавнего времени.
– Не думаю, что это необходимо, – Ани отступила, когда ей протянули руку.
– Либо мы говорим, либо нет. – Ник взглянул холодно, колко.
Это непривычно обжигало, напоминало, что она – всего лишь часть предсказания и чувства не могут перечеркнуть этого. Ее роль в нем важнее. Именно из-за этого ведьма переступила порог.
– Ты замерзла.
Аннетт отвернулась, не позволяя коснуться лица рукой. Меньше всего на свете она хотела слышать эту заботу, тепло, беспокойство. Особенно сейчас, спустя год. Триста шестьдесят пять дней одиночества, пустоты и боли. Нет, делать шаг назад она не собиралась. Только предсказание, знаки и обязательства перед Тодором. Громкий свист чайника прервал гнетущую тишину.
– Мне тебя не хватало. Не хватает, Ани…
Ник вновь протянул руку к ее лицу, приподнял его за подбородок, но не продолжил. Так и замер, удивленно изучая ее почти безразличный взгляд. В зеленых глазах больше не осталось прежних чувств, не осталось ничего, что он привык и хотел увидеть. В этот момент его надежда стала призрачной.
– К чему это все? Я выполнила обещание – пришла, как ты и просил, но я не намерена здесь оставаться. Показывай знак, дальше разберемся.
– Не говори так, черт возьми, мне важно, чтобы ты верила мне, а не пришла из-за выдуманного долга.
– Или мы выживем, или нет. Мне кажется, слово «долг» немного лишнее. Обязанность – да. У нас нет другого выбора: либо ты часть предсказания, либо губишь всех, кто с ним связан.
Ник замолчал. Взял ее под локоть, закрыл дверь, отрезая для Ани путь назад. Раньше ей это нравилось: ведьмак просто проявлял заботу, без просьбы. Вот только сейчас все иначе. Хотелось, чтобы старые воспоминания остались там, за порогом, будто ничего и не было. Чтобы болезненные чувства не брали верх.
В груди неприятно защемило, и Ани вздохнула. Эмоций ей не скрыть.
– Это не важно, я обещал, значит, никуда не уйду от сказанного. Сделай мне одолжение, войди, согрейся. Это ни к чему не обязывает.
Он подался назад, отходя и пропуская в небольшую прихожую. Обеспокоенный взгляд скользил по ее заснеженному пальто. Ведьма в это время стянула шарф, перчатки и повесила верхнюю одежду на вешалку. Давно здесь не была: скромный двухэтажный дом без каких-либо излишеств, старинный комод, уютная кухня и темно-серый диван возле камина. Вот и весь первый этаж, не считая кладовки и уборной. Наверху две спальни и лаз на чердак, где Ник хранил всякий хлам.
Аннетт вдохнула глубже, надеясь, что это успокоит захлестывающие переживания, но, увы… это не помогало.
– Выпей. Или тебе что-то покрепче? – Ник протянул ей чашку, коснулся холодных пальцев. – Совсем замерзла.
– Этого хватит.
– Береги себя…
Он сократил дистанцию, опасно приблизившись, и провел по ее волосам. После отступил, закатал рукав, показывая второй знак на запястье: S, символ связи с миром душ. Один из тонких, двояких, весьма опасных.
– Я не хотел тебя в это втягивать, ты же понимаешь: это не темная магия, которую можно контролировать, не исцеление, даже не сплетение смерти. И навряд ли тебе стоило быть рядом, когда я находился на грани. Даже под зельями Тодора знак брал свое.
Николас шумно вздохнул, сел на борт от дивана и печально наблюдал за ее реакцией.
В камине вспыхнул огонь. Магия, просто магия, усиливающая тепло. Забота, мнимая или настоящая – не важно, для Ани это осталось не важным. Одно опрометчивое решение оборвать все концы, оставить ее наедине с городом, с пустотой, без объяснений, без слов. Словно все было коротким сновидением. Ради чего?
– Я не имею права быть слабым рядом с тобой. Ничего не отвечай, просто выслушай – мне больше ничего не нужно, я не стану настаивать. Ты вправе выбирать…
Ведьма лишь криво улыбнулась. Право выбора – очень щедрый жест. Она села напротив, выбрав обычную табуретку. Руки приятно грела чашка, но пить Ани не собиралась. Керамика слегка обожгла заледеневшую кожу, но именно это чувство распространило тепло по телу. Низкий, с приятной хрипотцой голос Ника напоминал о старом, вот только она не слушала. Весь рассказ, все, что говорил ведьмак, прошло мимо. Словно это иллюзия, неправильно осуществившееся желание, словно происходящее ничего не значило.
– Аннетт, я исчез не потому, что хотел уйти, – мне важно было тебя уберечь. Не хотел… причинить вред. Так было лучше, понимаешь?
– Тебе ничего не мешало сказать об этом. И опаснее, чем быть носителем двойных знаков, находиться в тени Тодора, кажется, нет ничего, – она поставила напиток на столешницу. – К чему все это? О твоем знаке я узнала, а не узнала бы – сказал бы Тодор. Не столь принципиально.
– Я просто хотел тебя увидеть, – он горько усмехнулся. – Сказать правду, как есть, лично.
Николас скользил взглядом по ней. Из непривычного – небольшая брошь в виде шмеля. Зная Ани – это подарок, важный для нее подарок. Она редко носила украшения, тем более зимой, когда их никто не видит.
Тихое потрескивание дров в камине заставляло чувствовать временный уют. Тихое мгновение, когда последняя нить еще не прервалась. Казалось, в этой тишине играет почти неслышимая мелодия скрытых эмоций. Для каждого своя. Для Ника это были воспоминания: теплый, солнечный Нордвуд, залитый ярким закатом. Время, когда на удивление теплый ветер запутывал ее волосы. Прибой – когда они так же, молча, сидели на берегу, рассматривая горизонт. Для Аннетт пустота и решение не возвращаться в прошлое, каким бы счастливым оно ни казалось.
– Тебе стоит уйти отсюда, – ведьма сосредоточилась. – Здесь… слишком много непривычной, чужеродной магии.
Неприятная догадка промелькнула в ее сознании еще до того, как Ник сообразил, о чем идет речь. Ани набросила пальто, кинула ему куртку.
– На твоем доме метка. Ты следующий. Она сработала, поэтому времени у нас в обрез. Условный барьер не поможет. Ловцы слишком хитры.
Николас покачал головой. Его теплые ладони легли на хрупкие плечи. От этого хотелось отстраниться, но нет. Ник коротко коснулся ее губ и, не чувствуя сопротивления, хотел углубить поцелуй, продлить эти желанные прикосновения, но они переместились.
Ани оттолкнула его. Нет времени на выяснение отношений. Все отмеченные квартиры… от них не оставалось ничего, кроме луж крови. Отвратительное зрелище. Именно поэтому ведьма отмечала их, не заходя внутрь. Ее задача просто подчиняться своему знаку перемещений. Он показывал тыльную жизнь Нордвуда: мрачную, жестокую, настоящую.
Стоило уходить дальше, не оставаться на месте. Силы предательски ее покидали. Магия брала свое: ведьма еще не отошла от прошлых перемещений и защиты. Но упрямо шла, не оглядываясь на Николаса.
Узкие улочки сменялись одна за другой. Черный туман стелился по брусчатке, закрывая ее, запутывая следы. Ловушка… почти у самого дома Тодора. Будто их ждали, будто знали о встрече. Тонкий расчет. Ани остановилась, чтобы оценить ситуацию. Чувствовала, как Ник крепко сжал ее локоть, придерживая.
– Не стоило перемещаться.
– Тогда ты был бы мертв, и я, по твоей воле, также.
Черный туман начал клубиться, чернота окутывала их, закрывая обзор, не оставляя пространства для маневров. Едкий запах гари дурманил голову. Наверное, так приходит конец. Ани закрыла глаза, вдохнула, после чего закашлялась. Легкая вспышка заклинаний, яркий свет неприятно резал глаза. Кашель душил ее, из носа хлынула кровь – ее ресурсов не хватало, а Николас, судя по ослабевающим защитным заклинаниям, не мог поддерживать ее.
– Дыши, ну же.
Среди темноты появился Тай, брат Тодора. Он подал знак Николасу, закрыл Аннетт от вспыхивающих заклинаний противника, крепче сжал ее плечи, заглядывая в глаза.
– Не оказывай сопротивления, держись.
Вампир влил в нее немного своей магии. Ровно столько, сколько она могла принять, не отвергая ее.
– Пара минут, вы не одни, еле выследили тебя.
Серые глаза смотрели на нее со смесью злости, жестокости и в то же время понимания и сочувствия. Это отличало Тая от брата – он не скрывал своих эмоций. По крайней мере, те, которые не считал для себя помехой в определенных ситуациях.
Увидев, что Ани пришла в себя и дышит ровнее, Тай прижал ее к себе и переместил в дом. Остальные разберутся: Защитники никогда не приходят по одному.
* * *
Серые стены, казалось, давили, заставляя испытывать нехватку воздуха. На кухне в привычной, спокойной атмосфере Ани ощущала себя неуютно, пожалуй, впервые в доме Тодора чувствовала себя не на месте.
Первое время, после того как они с Аланом вернулись из особняка, ведьма не могла сосредоточиться. Все казалось невоплотимым, невозможным, слишком сложным. И вот сейчас она сидела, отвлекая навязчивые мысли изучением привычных и давно знакомых деталей: на столе был старинный торшер, ярко контрастирующий с современным дизайном; невыносимо громко тикающие часы в минималистском стиле; картинка, вырезанная из дерева; широкое окно, выходящее прямо на океан, ведь они внизу обрыва, дом буквально уходил вниз, в скалу.
– Поздно ведь…
В помещение вошел Алан. Он улыбнулся, мягко поцеловал Ани в висок.
– Травяной чай? С ежевикой.
– Спасибо, – она вздохнула.
Присутствие ведьмака наполнило воздух непривычным теплом. С ним становилось спокойно. Без обещаний, слов, утешений.
– Выпей. Это не решит проблемы, но успокоит. Тебе вроде были по душе ягодные чаи.
Он тепло улыбнулся, поставив перед ней чашку, и сел напротив. Хотел выпить крепкий кофе: ночью предстояло изучение документов. Тодор отдал ему стопку дел по каждому носителю двойных знаков, обо всех, кто имел зеркальные. Их истории, их изломы судьбы. Теперь, когда до исполнения предсказания их отделяло только время и один кулон, – важно было знать предыдущие ошибки.
– Так же, как тебе не спать ночами, – она улыбнулась, сжала его пальцы. – Спасибо. За простоту и заботу. Это важнее любых обозначений чувств.
Аннетт открыто признавала то, что их связь – отношения. Не просто вспышка эмоций и понимания, а нечто большее.
* * *
A – нить предсказания
За окном серело. Легкая дымка все еще покрывала улицы, предвещая скорую грозу. Темные тучи, нависшие над городом, плотной пеленой затянули небо. Туман привычно покрыл влагой брусчатку, превращая город в стакан, наполненный конденсатом. Казалось, что воздух исчез, превратившись в водяную субстанцию. Удивительно, как легкая нехватка кислорода заставляла так остро ощущать желание вдохнуть глубже, напоминая о желании жить.
Алан поднял ворот серого пальто. Его волосы спутались, под глазами виднелась синева – от недосыпа. Дрожащей рукой он повернул ключ в замке и проверил, действительно ли закрыта дверь. Не хотелось, чтобы у кого-то осталась возможность войти в это здание без его присутствия – слишком много воспоминаний.
Он держал тяжелый портфель с документами, фотографиями и важными бумагами. Он покидал дом навсегда. Ностальгия… Щемящее чувство, вынуждающее переживать прошлое. И при этом испытывать счастье, что оно уже не повторится, и тоску о моментах, в которых хотелось бы задержаться дольше. Вот только в Нордвуде прошлое никогда не станет действительностью, даже если ты вернешься во времени – ты другой.
Холодные лужи окутывали тонкие кожаные ботинки. Алан ощущал озноб, но это не мешало сосредоточиться и, закрыв глаза, переместиться. После его исчезновения, на пустынной улице осталась лишь крохотная фотография, которая все глубже и глубже погружалась в воду. Намокая, бумага стала мягче и, наверное, со временем размокнет, растворится, а пока изображение счастливой семьи останется белым пятном посреди черноты брусчатки.
Дом Тодора принял всех носителей зеркальных знаков. За последнее время Алан был рад, что остался здесь. Эти стены не давили воспоминаниями. В его комнате было тепло, уютно, но по-мужски пусто – ничего лишнего. Ведьмак несколько раз вздохнул, прогоняя навязчивый сон. Губы невольно дрогнули в улыбке, но Крейг тут же одернул себя. Сейчас не время проявлять лишние эмоции. Но что-то внутри упрямо говорило: «А когда, если не сейчас?»
Стук в дверь застал его врасплох, и хорошо скрываемые эмоции хлынули наружу. Волнение, тревога… Алан знал: вот-вот случится непоправимое.
– Входите, – предательски сиплый голос прозвучал непривычно взволнованно.
Ведьмак не смотрел, кто это был. Он, не оборачиваясь, стал записывать короткие обрывки предложений в блокнот. Стоило оставить свои видения на бумаге, пока они не выветрились. Ровный почерк аккуратно ложился на нерасчерченную бумагу. Где-то внутри он надеялся, что зашел Тодор. Хотелось услышать какие-то новости, но нет. Комнату наполнил пряный аромат женских парфюмов.
– Привет, прости… я не зашла раньше, хотела дать тебе время отдохнуть и работы в Лавке было много, – Джин-Рут осторожно закрыла за собой дверь.
Она говорила взволнованно, как всегда переживала. Ее захлестывали эмоции, и Алан прекрасно понимал – именно из-за них сестра может совершить роковую ошибку. Он не раз видел, как излишняя восприимчивость играла против нее. И даже в его видениях все опасные шаги она совершала необдуманно: не умела тормозить всплески эмоций.
– Все в порядке. Как ты?
Ведьмак не отвлекался. Он упрямо продолжал конспектировать свои ночные видения, стараясь ничего не упустить. Именно это помогало отвлечься от их содержания. Алан часто прятался за работой: кипа счетов, бумаг, документов. Это больше всего бесило Джин.
– Нормально. Ник до сих пор в зазеркальном мире. Анри наконец-то соизволил выспаться, и с Эммой все в порядке…
После этих слов она затаила дыхание. Понимание, что связь Анри и Эммы больше, чем просто магия, давалось ей с трудом. Ревность? Скорее боль, что все надежды, словно хрусталь, разлетелись вдребезги.
– Но ты же не это пришла сказать, верно? – Алан обернулся и внимательно посмотрел.
– Нет, конечно, нет… – Джин нерешительно подошла ближе и протянула несколько вырванных листов бумаги. – Я нашла это у Мари в комнате. Не знаю, стоит ли это показывать кому-то еще, но только у нее есть доступ к кабинету Тодора: она делает там редкие зелья.
Алан нахмурил густые брови и бегло ознакомился с текстом. Это были записи, короткие записи:
«W – знак перемещения. Выверенные, закрытые, но эмоциональные, редко говорят о переживаниях. Тяжело контролируемые знаки, связанные только с темной магией. Не любят обещаний.
H – знак обмена магией. Не верят в себя, слабые, пассивные, легко привязываются. Хрупкие, но лишь до момента, когда найдут связанного ведьмака, компенсирующего их недостаток. Чаще всего не обладают своей собственной магией. В редких случаях владеют бытовой и не в состоянии управлять перемещениями.
S – знак связи с миром душ. Сомнительные, неверные, чаще обещают, чем выполняют. Редко имеют привязанности. Никогда не отступают от цели. Сильные.
D – знак темной магии. Вспыльчивые, неконтролируемые, часто излишне эмоциональные. Переходят границы. Их не останавливает ничего, импульсивность всегда берет верх.
A – знак предсказаний. Умные, всегда действуют обдуманно, хладнокровные, сильные, закрытые. Никогда не предают, но переходить им дорогу – подписать себе приговор.
O – знак лечения и знахарства. Инфантильные, добрые, эмоциональные, зависимые от других.
Y – знак сплетения, соединения, смерти».
Дальше текст обрывался, часть размылась водой, и буквы превратились в уродливые кляксы, часть осталась на остальных страницах. Различимыми остались два слова: «обещанный дар» и короткое предложение: «кулон смерти будет найден». Алан машинально засунул руку в карман, нащупывая медальон. Теперь у каждого, кроме Эммы, был такой же: маленькие механические часы, которые практически бесшумно шли, показывая разное время. Их невозможно было настроить, они жили своей жизнью.
– Если ты не против, то я должна вернуть их туда, где взяла, – Джин натянуто улыбнулась и протянула руку.
– Да, конечно, – Алан вернул листы. – Я не буду развеивать своих сомнений. Это выбор каждого: быть здесь или просто уйти. Надеюсь, что ты станешь на правильную дорогу, прежде чем не станет вариантов, куда идти.
– Я никуда не денусь, твоя жизнь дороже моего выбора. И не говори так: я не могу пойти назад или отказаться. Я уже здесь, уже с тобой, уже с этим зеркальным знаком. Выбора давно нет. В этом туманном городе стоит цепляться хоть за малейший шанс увидеть солнце. Хоть ты не сомневайся во мне.
Джин покачала головой, отступила, не позволив Алану приблизиться.
– Вы с Ани слишком долго отсутствовали. За это время многое изменилось. И я в том числе.
Ведьма покинула комнату, не дав что-либо ответить. Она была полна решимости довести хоть что-то до конца, а сомнения Алана лишь укрепили ее в этом: хватит рассчитывать на других.
Приятный весенний аромат ее парфюма легким шлейфом окутывал помещение, а затем растворился так же, как и навязчивое волнение. Алан сел на стул и запрокинул голову, задумчиво рассматривая потолок. Он знал, что Тодор видел их насквозь, понимал для чего: любые слабости влияли на принятые решения, а вампир хотел просчитать все заранее. Хотелось верить, что он уже это сделал. Но, как и многие знания, его схема должна остаться в тайне: будущее слишком изменчиво, если ты о нем знаешь.
Глава 20
Подземный город
Сумрачный город погряз в тумане. Все утонуло в серости, однообразии. Узкие улочки пропитались влагой, казалось, все дышало водой, пряталось за тонкой пеленой, скрывало свои истинные эмоции.
Эмма испуганно оглядывалась: знак перемещения все еще горел, значит, она либо в прошлом, либо в будущем. Никого. Лишь ее хрупкий силуэт посреди нависающих домов-коробок. Легкое светло-серое пальто, небрежно завязанный темно-зеленый шарф и брошь-игла ландыш. Ее образ слишком явно выдавал слабости: неуверенность, нежность, слабость. Без Анри у ведьмы почти не было магии. Она забирала его излишек, компенсируя свою нехватку, но даже так не умела ее использовать, делать подконтрольной. В этом проявлялась зависимость. И теперь, когда она оказалась одна, тревога лишала ее трезвости.
К ней подошла светловолосая незнакомка, та же, что и во сне. Она сняла с шеи длинную цепочку с крохотными механическими часами.
– Возьми. Ты часть города, часть предсказания. А его сердце… Оно соткано из сотен нитей прошлого, и ты не позволишь ему сжечь их. – Женщина многозначительно посмотрела. – Я хранила их для тебя. Никто не должен заполучить медальон – он покажет тебе дорогу во мраке. А Брэйден… не спрашивай, в твоих глазах видна влюбленность, значит, предсказание и ваше проклятие наконец-то соединены. Вы часть друг друга. Неразделимый сосуд, наполненный чувствами. Береги их.
Как только холодный металл коснулся ее кожи, все расплылось. Новое перемещение, странное ощущение тепла, пульсирующий механизм, отсчитывающий время. Едва ли не впервые Эмма осознавала: решение быть частью города дало ей, пусть временное, но счастье, ощущение наполненности в мрачной пустоте Нордвуда.
13.03
S – знак связи с миром душ, нить заблудших душ.
Николас Тей
В городе потемнело. Нордвуд погряз в серости, которая стирала облики, спутывала улицы, делала одинаковым абсолютно все, начиная от силуэтов прохожих и заканчивая вспыхивающими и затухающими окнами. Слишком рано, чтобы жечь свечи, слишком поздно, чтобы их тушить.
Николас ощущал приближение неизбежности. Тодор все чаще пропадал, закрывался, меньше говорил. Напряжение витало в воздухе, весь пазл собран, все судьбы связаны.
Перемещение не испугало его. Не стало чем-то неожиданным. В сыром, ледяном коридоре Тэй слышал голоса призраков, чувствовал смертельный холод.
– Твоя осень закончится, как только последние холода заберут из твоего сердца чувства. Кто ты без них?
Шепот повторялся все навязчивее и навязчивее. Он напомнил о ледяных ветрах Зазеркального мира. Николаса пробрала дрожь. Так говорят мертвецы, так они зовут к себе.
Крохотные механические часы, которые он получил от Тодора, вспыхнули алым свечением: легкая, почти неощутимая магия. Тонкая стрелка остановилась на третьей минуте, другая показывала час. Разбитое стекло, затертая поверхность: медальон пережил свое. И теперь в последний раз обрел своего хозяина. Несколько мгновений, и из-под витиеватой крышечки потянулась красная нить. Она мерцала, иногда становилась прозрачной, но вела к цели сквозь узкие и запутанные коридоры подземелья.
Ведьмак догадывался, что это билет в один конец. Без возможности вернуться, без шанса что-либо исправить. Жалел. Жалел о своем поступке по отношению к Аннетт. Жалел, что закрылся, вместо того чтобы довериться. И сейчас, оказавшись на пороге смерти, прекрасно осознавал: стоило говорить. Важно было разговаривать. Пусть тревожно, пусть с ее слезами, переживаниями. Но стоило. Когда проблема общая и есть чувства, все легче. Легче знать, как думает тот, кто тебе близок. И не важно, если он воспринимает это иначе, ведь это не безразличие. Несостыковки – реакция, ссоры – реакция.
Зря молчал. Зря ушел.
Местами теряя нить, Николас сжимал мотылька – брошь, символизирующую его чувства. Он прятал в ней то тепло, которое боялся потерять. Тэй сохранит это чувство до конца. До тех пор, пока это возможно. Важно отдавать, если любишь.
14.17
H – знак обмена магией, нить опустошения.
Эмма Чейз
Нет пути назад. После встречи со своим прошлым Эмму переместило в темный подвал. Поначалу бросило в дрожь. Она растерялась, испуганно оглядываясь по сторонам: ничего, кроме влаги, грязи и дискомфорта. Ведьма была крохотной птицей, которую выпустили из защищенной золотой клетки в черную реальность.
– Успокойся, – она услышала знакомый мягкий голос.
Он, словно сигнал, активировал медальон. Тот вспыхнул, на циферблате остановилось время, а из тонкой стрелки засочилась магия. Серебряная нить, едва освещая дорогу, вела ее в кромешную тьму. Чейз послушно следовала, вновь плыла по течению. Тревога за Анри перекрывала остальные слабости. Необязательно быть сильным, чтобы помогать. Иногда принятие значит и дает больше, чем сопротивление. И Эмма знала, что будет жить ради него. Должна справиться, чтобы с ним все было в порядке.
Навязчивую тишину прервал женский голос. Он словно все о ней знал, мог заглянуть в самые тайные уголки сознания, но при этом не раскрывал тайны, оставляя ее страхи только ей, поддерживая ее, будто это могло ей помочь.
– Помни, что ты отдаешь слишком много, забывая о том, что тебе тоже нужно.
Каменная порода изменилась на гладкие мраморные блоки. Становилось прохладнее, тревожнее. Ведьма зябко куталась в плащ, прогоняла тревожные мысли прочь, стараясь унять сбившееся от страха дыхание. Боялась боли, боялась чувства потери. Все вокруг было пропитано смертью, скорбью, принятием. Дурное предчувствие расцветало в ее душе уродливым цветением, пускало свои корни, лишало возможности думать трезво.
Не доверяет себе? Не доверяет Тодору? Предсказанию?
Ее слабость затаилась в другом: она не верила, что сопротивлением можно получить желаемое. В этот момент Эмма чувствовала, как горечь осела глубоко внутри. Безысходность. Тлен. Немое согласие в своей уязвимости.
Чейз не заметила, как очутилась возле каменной могилы, едва освещаемой тонкими сплетениями магии. На плите виднелась гравировка «Эмилия Хилл, 12 марта 1898 – 21 ноября 1923». Надпись вспыхнула, реагируя на присутствие ведьмы.
Запястье Эммы оплела небольшая пульсирующая нить. Она наполняла ее, в то время как жгут магии, поддерживающий призрачную жизнь Эмилии, затухал. Источник нашел своего наследника.
На удивление никакой боли, никакой тревоги и переживаний. Не ощущался холод и легкий озноб, от которого бы бросало в дрожь. После произошедшего на коже осталась тонкая черная полоса, обвивающая руку в виде кольца.
Больше не ощущалось незримое присутствие, не слышался женский голос. Все стихло. Чейз исполнила свое предсказание: стала частью защиты города, владелицей небольшой доли источника магии, позволяющего в будущем защищать жизни других. Ее собственная становилась в одно время слишком ценной и слишком зависимой, еще больше связанной с сумрачным городом.
15.32
A – знак предсказаний, нить предопределенности.
Алан Крейг
Узкие коридоры, крики, тихое шипение. Алан был предельно внимателен и сосредоточен. Его руки уже испачканы в синей вязкой жидкости: кровь проклятых. На одном запястье горел зеркальный знак предсказания, на втором – темной магии. Местами ведьмак действовал рефлекторно, неосознанно, местами заранее знал о нападении и действовал первым. В темноте все было сложнее. Но проклятые не Ловцы, их цель не получить магию, кровь, но заполучить душу без сопутствующего не могут. Поэтому было проще.
Крейг чувствовал, как силы подходят к концу, а бесконечные коридоры сменялись один за другим, но не заканчивались.
– Так ли страшны опрометчивые поступки? Импульсивность? Так ли важно делать все идеально, чтобы тебя не считали неправильным. Может, твоя темная сторона лишь проявление силы, способной оказать сопротивление, силы, которую никто не желает видеть?
Призрак говорил тихо, сипло, будто провоцировал его на действия, вынуждал сомневаться в себе или, наоборот: верить в то, что делает.
Ведьмак лишь ухмыльнулся. Он действовал так, как считал нужным. Правильно или нет, плохо или хорошо, но так, чтобы потом не жалеть о своих решениях. Для многих он оставался закрытым, холодным, чужим, особенно сейчас, когда он знал свою цель и стоял так близко к обрыву.
Алан не освещал себе путь, просто следовал за нитью из медальона, даже не смотрел на циферблат, на котором остановились стрелки. Он поймал себя на мысли, что беспокоится об Аннетт. Ее незримое присутствие, чувства, которые затаились в его груди, не позволяют сомневаться в своих шагах. Крейг знал, зачем здесь, и был готов ко всему.
Казалось, минуты длились вечность. Холод и давящие своды, головная боль и вспыхивающий раз за разом знак предсказания… Временами Алан останавливался, прислонялся к мокрой, покрытой грязью и мхом стене. Не в силах противостоять видениям. Короткие вспышки, кровь. Аннетт… бледная, сидящая на полу у каменного надгробия. Он отчетливо видел, как ей не хватало сил подняться. Затем все прерывалось, мутнело. Теперь Джин. Ее заплаканное лицо, просьбы о помощи, крики. В ее кукольной внешности появилось что-то взрослое, казалось, она слишком быстро повзрослела. Исчезли мягкие черты. Ведьма сжималась от боли, о чем-то умоляла, и вновь обрыв. Ему не хватало сил досмотреть до конца. Резерв нужен был для другого.
В подземном городе жизнь остановила свое движение. Алан болезненно переживал то, что видел. Знал, что будущее изменчиво, знал, что видения могут быть обманчивы, но болезненный шрам от потерь вспыхивал болью. Крейг приложил руку к груди, оставляя себе пару секунд на тревожный, глубокий вдох и, собравшись, вошел в зал. Его уже ждал призрак. Магическая нить спуталась с теми, что были у одной из могил. Дальше все воспринималось смутно. Много магии, переживаний, боли. Но плевать. Если он не выстоит, как быть другим?
16.51
D – знак темной магии, нить морока.
Анри Брэйден
Анри всегда хотел большего. Он мечтал о невозможном, цеплялся за эти призрачные видения, жил ради них. Короткие, нереальные, невыполнимые… Они держали его на плаву, позволяя надежно стоять на ногах, когда темная магия захлестывала сознание.
И вот теперь, находясь в подземелье, в погребенном городе забытых душ, они ничего не значили. Среди горной породы, гладких каменных стен и обработанного металла, его целью было выжить, чтобы Эмма могла дышать, могла вновь уснуть у него на руках, чтобы он, прислушиваясь к ее сердцебиению, успокаивался. Она стала его гранитом под ногами.
Ведьмак радовался каждому прибавленному к своей недолгой жизни моменту. В ранее установленных рамках появилась надежда, смысл, опора, которую он строил сам, но знал для кого. Время отнимает память, но чувства не остывают: их отклики могут выцвести, но не исчезнуть.
Сейчас любое «нельзя» превращалось в «можно», если это требовалось для нее. Никаких ограничений, любые нарушенные границы. Именно поэтому Анри не задумывался, куда его ведет серебряная нить. Он делал то, что положено, не думая о последствиях: он видел цель и отказывался считаться с препятствиями.
– Ты будешь падать за ней в бездну, но не легче ли удержать хрупкий силуэт на краю обрыва?
Тихий, слегка хриплый голос сопровождал Анри в длинных тоннелях. Он словно давал подсказки, но тут же отбирал их, переключая его на чувства.
– Она всего лишь хочет, чтобы ты оставался человеком: из хрупких костей, крови и плоти. Чтобы вместо тьмы и стали в твоем сердце были чувства.
Они и были, но не те, о которых говорил призрак. В душе остались боль и злость, которые разрывали его изнутри, стирали любые другие эмоции, вымывали их, словно хлорка. Здесь, сейчас, он не мог справиться со своими эмоциями, с гневом, который дурманил его разум. Его каменное лицо, выверенные движения, заклинания, жесты… Анри шел до конца, даже не оглядываясь, не опасаясь за свою жизнь. Сейчас в узких коридорах он не чувствовал страха: проклятые – всего лишь преграда, которую он переступит, вырвет их сердца, испепелит магией. Вот только в глазах отражалось опасение за Эмму.
Он отчетливо ощущал, как она отбирает излишки магии. Если другим не хватало, то Брэйден не знал, куда ее девать. Зато был уверен: злость лучше, чем слезы, горе или вина. Гнев делал его опасным, неконтролируемым. Анри, как всегда, бросался в омут с головой, местами необдуманно, импульсивно, но с твердым решением скорее все завершить, чтобы быть ближе к Эмме, чтобы оказать ей помощь.
Анри очнулся только возле одного из надгробий. В момент, когда кольцо (символ владения источником) замкнулось на его запястье. Он сложил руки на груди, чувствуя, как сильно бьется сердце. Вот только холод понемногу остужал его, проветривал голову, приводя в чувства. Поумнеет ли? Нет, ведьмак не глуп, но ощущение, словно грозовое небо всегда выше всего, никуда не делось. Они – буря, сметающая то, что не имеет значения.
Он окинул взглядом зал, тяжело вздохнул. Кладбища не для мертвых, они для живых. Так же, как это искусственно продленные жизни, а теперь лишь погребенные под каменными плитами тела. Их путь завершен. Их долг выполнен. Впервые за долгое время.
По стылому помещению разлетелся его болезненный хрип. Он сжал край мрамора, надеясь, что холод прогонит болезненный переизбыток магии, поможет не терять рассудок. Местами он чувствовал легкие прикосновения, едва ощутимое тепло, словно кто-то решил согреть давно остывшую надежду.
Не один. Среди полного мрака он осознавал, что не один, и это давало ему силы.
17.44
O – знак лечения и знахарства, нить избавления.
Джин-Рут Крейг
Ведьма выбирала в Лавке Зодчего приворотное зелье, когда город переместил ее в сырой узкий коридор. Она дрожащими пальцами достала из маленькой сумочки часы, которые отдал ей Тодор. Остановились: семнадцать сорок четыре. Сердце сжалось от понимания, что, возможно, это последние минуты ее жизни.
В это мгновение ее маленький мир рушился: в осколках старого дома не осталось крепких стен; все превратилось в пустоту, ведь взрослая жизнь – не сказочный замок, в котором можно спрятаться от проблем.