Билли с удивлением обнаруживает, что отчаяние сменилось каким-то упрямым рвением. Даже высокомерием. Ну и ладно. Он будет писать что вздумается. Будет, потому что может.

А начнет с того, что нажмет «Заменить» и исправит Бенджи на Билли, а Компсона на Саммерса.

3


Начальную военную подготовку я проходил в учебном центре на Пэррис-Айленде. Мне сказали, что я проведу в учебке три месяца, но получилось только восемь недель. Понятное дело, нас, салаг, унижали и оскорбляли, кто-то соскочил, кого-то комиссовали, но не меня. Наверное, соскочившим и комиссованным было куда вернуться, а мне некуда.
Шестая неделя называлась Травой. На Траве нас учили разборке-сборке оружия. У меня это отлично получалось. Когда сержант Аппингтон приказывал нам произвести разборку-сборку на скорость, я всегда побеждал. Вторым обычно приходил Руди Белл, которого мы прозвали Тако. За все время он ни разу меня не опередил, хотя пару раз был близок. А дольше всех с винтовкой обычно вошкался Джордж Диннерстайн. Потом его заставляли упасть-отжаться двадцать пять раз, и сержант «Апарыш» Аппингтон ногой прижимал его зад к земле. Причем стрелял Джордж неплохо. Не так хорошо, как я, но с трехсот ярдов три его пули из четырех попадали по центру картонной мишени. Мой результат? Четыре из четырех с семисот ярдов. Почти без исключений.
Только на Траве мы еще не стреляли. На Траве мы просто учились разбирать и собирать оружие, твердя себе под нос Клятву стрелка: «Это моя винтовка. Винтовок на свете много, но эта – моя. Моя винтовка – мой лучший друг. Моя жизнь». И так далее. Лучше всего мне запомнились вот эти слова: «Без меня моя винтовка бесполезна. Без винтовки бесполезен я».
А еще на шестой неделе мы сидели задницей в траве. Иногда по шесть часов кряду.


Тут Билли останавливается, едва заметно улыбается и вспоминает Пита «Хоя» Кэшмена. Однажды тот уснул в высокой южнокаролинской траве, и Апарыш присел с ним рядом на корточки да как заорет: Заскучал, морпех?!

Хой так резко подскочил, что чуть не перекувыркнулся. Даже проснуться не успел, а уже чеканит: Никак нет, сэр! Он был приятелем Джорджа Диннерстайна и заслужил прозвище Хой, потому что имел привычку хвататься за пах и вопить: Поточи мой хой! Впрочем, Апарышу он поточить не предлагал.

Воспоминания роятся в голове. Билли подозревал (а точнее, знал), что так будет, но о Траве писать вообще-то не собирался. И о Хое тоже, хотя позднее, возможно, напишет. Сегодня надо написать о неделе номер 7 и о том, что случилось после.

Билли склоняется над клавиатурой. Часы летят незримо и неощутимо. В этой комнате творится магия. Он дышит ею. Вдох. Выдох.

4


После недели Травы наступает неделя Огня. Мы использовали «M-40A» – армейскую версию винтовки «Ремингтон-700». Магазин на пять патронов, сошки, НАТОвские патроны с бутылочными гильзами. «Вы должны видеть цель, но цель не должна видеть вас, – снова и снова твердил Ап. – Не верьте киношникам: снайперы никогда не работают в одиночку».
Хотя это была учебка, а не снайперская школа, Аппингтон поделил нас на группы по двое – стрелок и наводчик. Я оказался в одной группе с Тако, а Джордж – с Хоем. В итоге мы вместе, все четверо, попали в Эль-Фаллуджу, участвовали в обеих операциях: «Бдительная решимость» в апреле 2004-го и «Ярость призрака» в ноябре. Вобщем мы с Тако


Билли останавливается, мотает головой, напоминает себе, что «тупое я» осталось в прошлом. Стирает начало последнего предложения и исправляет ошибку.


В общем, всю Огневую мы с Тако менялись ролями: то я вел огонь, а он занимался наведением, то наоборот. Джордж с Хоем хотели последовать нашему примеру, но Ап им запретил.
– Диннер, за тобой стрельба без промахов. Кэш, ты только наводишь.
– Сэр, я тоже хотел бы пострелять, сэр! – прокричал Хой. При обращении к Апарышу новобранцы всегда должны были кричать. Такое у морпехов правило.
– А я хочу оторвать твои сиськи и засунуть их тебе в зад, и что? – отрезал Ап.
С тех пор в их группе Джордж всегда был стрелком, а Хой – наводчиком. И в снайперской школе, и в Ираке.
В конце Огневой недели сержант Аппингтон вызвал нас с Тако в штаб размером с кладовку и сказал:
– Вы двое – жалкие недоноски, но стрелять умеете. Может, и серфингу научитесь.
Вот как мы с Тако узнали, что нас переводят в Кэмп-Пендлтон. Там мы окончили курс молодого бойца, который сводился к огневой подготовке, потому что из нас делали снайперов. Мы полетели в Калифорнию самолетом «Юнайтед эйрлайнс». Я летел впервые в жизни.


Билли останавливается. Хочет ли он писать про Пендлтон? Нет, не хочет. Серфингу их не учили (по крайней мере его какой серфинг, если он даже плавать не умел?). Билли достал себе футболку с надписью «ЧАРЛИ НЕ СЕРФЯТ»[28] и заносил ее до дыр. Он был в этой футболке в тот день, когда подобрал детскую пинетку и повесил ее на правое бедро, привязав к ремню.

Хочет ли он писать про операцию «Иракская свобода»? Не-а. К тому времени, когда он добрался до Багдада, война уже кончилась. Президент Буш заявил об этом с палубы авианосца «Авраам Линкольн». Миссия выполнена, так он сказал. С тех пор Билли и остальные банкоголовые его полка стали «миротворцами». В Багдаде он чувствовал, что им рады. Что их любят. Женщины и дети бросали цветы. Мужчины кричали «нахн нихубу американ». Мы любим Америку.

Недолго они нас любили, думает Билли. Так что к черту Багдад, переходим к делу.


Осенью 2003-го мы стояли в Эр-Рамади, по-прежнему творили мир и пытались сдержать натиск бури, хотя к тому времени по нам уже стреляли, а муллы начали добавлять слова «смерть Америке» к проповедям, что летели из колонок на минаретах и стенах некоторых городских магазинчиков. Я служил в 3-м батальоне под названием «Темная лошадка». Рота «Эхо». В ту пору нас часто возили на учебные стрельбы. Джорджа и Хоя откомандировали куда-то еще, но мы с Тако по-прежнему были вместе.
Как-то раз на нас приехал посмотреть один подполковник, я его тогда видел впервые. У меня в руках была «M-40», и я вел огонь с восьмисот ярдов по пирамиде из пустых пивных банок, выбивая по одной банке сверху вниз. Выбивать их нужно бережно, снизу, как бы опрокидывая, иначе вся конструкция рухнет.
Этот подполковник – по фамилии Джемисон – велел нам с Тако проехать с ним. Мы сели в небронированный джип и поднялись на холм, с которого открывался вид на мечеть аль-Давла. Красивая была мечеть. А вот слова, звучавшие из колонок, нравились нам куда меньше: надоевшая до оскомины мура про то, как американцы позволят евреям колонизировать Ирак, ислам запретят, в правительстве будут сидеть одни евреи, а Америке достанется вся нефть. Мы не знали языка, но слова «смерть Америке» всегда произносились по-английски. А еще мы видели на улице переведенные листовки, написанные, судя по всему, ведущими представителями духовенства. Активисты зарождающихся повстанческих движений целыми кипами раздавали их прохожим. «Готов ли ты погибнуть за свою страну? – гласили заголовки. – Готов ли ты к славной смерти во имя Ислама?»
– Дистанцию определить можете? – спросил Джемисон, показывая пальцем на купол мечети.
Тако сказал, что это тысяча ярдов. Я сказал девятьсот, а потом осторожно и как можно вежливей добавил, что вообще-то нам запрещено открывать огонь по религиозным учреждениям. Если, конечно, подполковник задумал именно это.
– Боже упаси, – ответил Джемисон. – Чтобы я приказал подкомандному солдату открыть огонь по их священным навозным кучам? Да никогда. Но видишь ли, из колонок сейчас летят вовсе не религиозные речи, а политические. Кто из вас готов выбить колонку? Только купол не дырявьте – за это мы наверняка загремим в их моджахедский ад.
Тако сразу вручил мне винтовку. Трипода у меня с собой не было, поэтому я положил ствол на капот джипа и произвел выстрел. Джемисон смотрел в бинокль, но я и без всякого бинокля увидел, как одна из колонок полетела вниз, а за ней тянулся провод. Купол я не продырявил, зато пылкая речь муллы стала заметно тише (по крайней мере с нашей стороны).
– Давай, жми! – заорал Тако. – Вжарь им!
Джемисон сказал:
– Валим отсюда на хрен, пока они ответный огонь не открыли.
Именно так мы и поступили.
Я вспоминаю тот случай и понимаю: он как нельзя более наглядно иллюстрирует все, что пошло не так в Ираке, и почему «мы любим Америку» превратилось в «смерть Америке». Подполковнику надоело слушать эту бесконечную хреномуть, и он велел нам снять одну из колонок. Но ведь это полный бред – учитывая, что там еще шесть штук висело по разным сторонам мечети.
Когда мы ехали обратно, я видел мужчин в дверях домов и женщин в окнах, видел их лица. Что-то я не заметил на них ни намека на любовь к Америке. По нам пока не стреляли (в тот день – нет), но на лицах было написано, что скоро начнут. Эти люди считали, что мы стреляли по мечети, а не по колонкам. Да, купол остался цел, но в их глазах мы палили по их святыне, по самой основе их мироустройства.
Патрулировать улицы Эр-Рамади становилось все опаснее. Местная полиция и Иракская национальная гвардия постепенно теряли контроль над повстанцами, но американским войскам не разрешали взять их обязанности на себя, потому что политики – в Вашингтоне и Багдаде – свято верили в идею самоуправления. Большую часть времени мы торчали в лагере и надеялись, что нас не заставят сопровождать ремонтную бригаду, которая чинит очередную прорванную (или намеренно поврежденную боевиками) трубу водоснабжения, или охранять горстку технических специалистов, американцев и иракцев, пытающихся вернуть к жизни вышедшую (или выведенную) из строя электростанцию. Таких охранников постоянно подстреливали: к концу 2003 года полдюжины морпехов героически пали в бою, а сколько было ранено – не сосчитать. Стреляли моджахеды хреново, но их растяжки сеяли панику в наших рядах.
Весь этот карточный домик рухнул в последний день марта 2004-го.


Ладно, думает Билли, вот тут история начнется по-настоящему. Мне удалось подобраться к ней максимально быстро и без лишней мудистики, как сказал бы Апарыш.


К тому времени мы передислоцировались из Эр-Рамади в Кэмп-Бахария, который еще называли Страной Грез. Он находился в сельской местности, примерно в двух милях от окраины Эль-Фаллуджи, к западу от Евфрата. Говорили, дети Саддама ездили туда на «оздоровительный отдых». Джордж Диннерстайн и Хой Кэшмен снова были с нами, в роте «Эхо».
Мы вчетвером играли в покер, когда услышали огонь и взрывы со стороны так называемого «Бруклинского моста». Не отдельные выстрелы или очереди, а настоящий артобстрел.
К ночи до нас начали доходить слухи. Мы наконец узнали, что случилось, – по крайней мере в общих чертах. Четверо наемников компании «Блэкуотер», доставлявших продовольствие – в том числе нашей роте, расквартированной в Стране Грез, – решили вопреки протоколу срезать путь через Эль-Фаллуджу, а не ехать в объезд, и прямо у моста через Евфрат попали в засаду. Наверное, они были в бронежилетах, но никакая броня не выдержит ураганного огня, который повстанцы обрушили на два их пикапа «мицубиси».
Тако сказал:
– Как можно было поехать прямо через центр города? Они что, на всю голову больные? Здесь им не Омаха!
Джордж согласился, но добавил, что возмездия в любом случае не миновать, больные они или нет. Мы все считали так же. И ведь их не просто убили (разъяренной толпе просто убить мало), их вытащили из машин, облили бензином и подожгли. Двоих потом разорвали на куски, точно куриц-гриль. Остальных повесили на «Бруклинском мосту», как чучела Гая Фокса.
На следующий день подполковник Джемисон явился в лагерь, когда наше отделение готовилось заступить на патрульную службу. Он приказал нам с Тако выйти из «хаммера», в котором мы уже сидели, и ехать с ним – мол, с нами хочет поговорить один человек.
Человек сидел на груде автомобильных шин в пустом гаражном боксе, провонявшем выхлопными газами и машинным маслом. Там стояло адское пекло, потому что двери были закрыты, а кондиционеров в таких боксах не бывает. Когда мы вошли, он встал и осмотрел нас. На нем была кожанка, что в этой душной вонючей печке выглядело очень странно. На груди красовалась эмблема батальона «Темная лошадка» с двумя слоганами: «НЕПРЕВЗОЙДЕННЫЕ ПРОФИ» сверху и «ПОВОЮЕМ!» снизу. Но куртка была так, для отвода глаз, я это сразу понял, и Тако потом тоже говорил, что с первого взгляда опознал в мужике цэрэушника. Он спросил, кто из нас Саммерс, и я вышел вперед. Мужик представился Хоффом.


Билли в изумлении замирает. Он только что случайно добавил деталь из своей нынешней жизни в ту, прошлую, армейскую. Кажется, Роберт Стоун писал, что наш разум – это обезьянка? Да, он самый – в романе «Псы войны». И там же он писал, что людей, которые косят слонов пулеметным огнем с воздуха, волей-неволей тянет к наркотикам. В Ираке морпехи стреляли по верблюдам. И да, делали они это под кайфом.

Билли стирает последнее предложение и задает работу обезьяне, что живет промеж его ушей, за лобной костью. Через несколько секунд нужное имя всплывает само собой. Ошибка была вполне простительная: фамилии немного похожи.


Он представился Фоссом. Руки нам жать не стал, просто сел обратно на груду шин – наверняка перепачкав ими брюки сзади – и сказал:
– Саммерс, говорят, ты – лучший стрелок роты.
Поскольку это был не вопрос, я не стал отвечать.
– Можешь поразить цель с тысячи двухсот ярдов? Стрелять надо через реку, с нашей стороны. Достанешь?
Я покосился на Тако и понял, что он тоже догадался. «Наша сторона» – это все, что за пределами города. А раз заговорили о сторонах, значит, мы все-таки собираемся войти в город.
– Вы имеете в виду живую цель, сэр?
– Ясное дело. Ты думал, я тебе по пивным банкам стрелять предлагаю?
Вопрос был риторический, и я снова не ответил.
– Да, сэр. Достану.
– Это ответ морпеха или твой ответ, Саммерс?
Подполковник Джемисон слегка нахмурился, как будто считал, что ответ может быть только один – морпеха, – но промолчал.
– И то и другое, сэр. В ветреный день вероятность поражения цели чуть ниже, но мы, – я показал большим пальцем на Тако, – сделаем поправки на ветер. Вот песчаная буря – это уже другое дело.
– По прогнозу скорость ветра на завтра – от нуля до десяти, – сказал Фосс. – Это для тебя не проблема?
– Нет, сэр. – Потом я задал вопрос, который вообще-то не должен был меня волновать. Но не спросить я не мог. – Мы ведь о боевике говорим, сэр? О плохом хаджи?
Подполковник тут же встрял – мол, не твоего ума дело, – однако Фосс махнул на него рукой, и Джемисон заткнулся.
– Живые цели раньше снимать приходилось, Саммерс?
Я ответил «нет» и не соврал. «Снять живую цель» значит убить человека снайперским выстрелом на расстоянии. А Боба Месса я застрелил в упор.
– Тогда можете считать это хорошим началом карьеры, потому что да, вам надо устранить очень плохого хаджи. Полагаю, вы в курсе, что произошло вчера?
– Так точно, сэр, – ответил Тако.
– Наши наемники не случайно поехали через центр Эль-Фаллуджи – надежный источник сообщил им, что это безопасно. Якобы отношение местных к американцам поменялось в лучшую сторону. Кроме того, их сопровождала иракская полиция. Вот только сопровождающие оказались либо повстанцами в украденной полицейской форме, либо диссидентами, либо просто обоссались, увидев, какая охеренная глыба дерьма на них прет. Убивали «блэкуотерцев», кстати, не они, а шестьдесят хмырей с калашами, которые… вот вы сами как думаете, парни? Толпа вооруженных до зубов повстанцев случайно мимо пробегала?
Я пожал плечами, мол, не знаю. Пусть Тако ведет беседу.
– Маловероятно, сэр, – ответил он.
– Маловероятно – это мягко сказано. Конечно, они сидели в засаде. Ждали. Перегородили дорогу парой пикапов. Кто-то спланировал это нападение – и мы даже знаем кто, потому что слушаем его телефон. Понимаете?
Тако сказал «да». Я опять пожал плечами.
– Этот кто-то – ублюдок в арафатке по имени Аммар Джассим. Ему лет шестьдесят или семьдесят, никто точно не знает, даже он сам. Джассим владеет компьютерным магазином, по совместительству интернет-кафе и игротекой, где местные ребятки режутся в «пэкмена» и «фроггера» – в свободное от изготовления растяжек и закладки фугасов время.
– Знаю это место, – сказал Тако. – «Пронто пронто фото фото». Видел в патруле.
Видел? Да мы там сами были, играли в «Донки Конг» и футбол. Когда мы вошли, местные ребятишки быстро вспомнили про другие срочные дела и свинтили. Тако решил об этом умолчать, ну и я ничего не сказал.
– Джассим – баасист старой закалки и новоиспеченный босс повстанцев. Надо его проучить. Заявиться к нему в лавку мы не можем, потому что рискуем заодно уложить десяток мальцов, играющих в компьютерные игры, а это нам чести не сделает. «Аль-Джазира» опять вонь поднимет и начнет нас грязью поливать. Это недопустимо. Но ждать мы тоже не можем, потому что Буш в ближайшие дни даст добро на проведение контртеррористической операции – если кому-нибудь расскажете, убью.
– Не успеете, – сказал Джемисон. – Я вас опережу.
Фосс пропустил его слова мимо ушей.
– Когда дерьмо попадет на вентилятор, Джассим сразу ударится в бега – вместе со своими приспешниками. Надо положить его прежде, чем это случится. Устроим иудину козлу показательную расправу!
Тако спросил, кто такой «иудин козел». Я мог бы объяснить, но оставил эту честь Фоссу. Потом Фосс повернулся ко мне и снова спросил, готов ли я. Я сказал: «Да, сэр, готов, сэр». Спросил, откуда мне надо будет стрелять, и он все объяснил. Мы там уже были – разгружали транспортные вертолеты. Затем я спросил, можно ли оснастить мою винтовку прицелом «Люпольд» одной из последних моделей или надо обходиться тем, что имеется. Фосс посмотрел на Джемисона, и тот ответил: «Устроим».
Когда мы вернулись в барак – патруль уехал без нас, – Тако спросил, уверен ли я, что смогу произвести выстрел.
– Если не смогу – свалю вину на наводчика, – ответил я.
Он врезал мне кулаком в плечо.
– Ах ты гад! Зачем вечно строишь из себя дебила?
– Вообще не понимаю, о чем ты.
– Вот опять!
– Страхуюсь я так. Чем меньше про тебя знают, тем спокойней тебе живется. И крепче спится.
Он обдумал мои слова. А потом говорит:
– Цель-то ты снимешь, не сомневаюсь, но я не про то спрашивал. Это ж типа живой человек. Точно сможешь его застрелить? Хладнокровно пустить человеку пулю в башку?
Я сказал, что точно смогу. А о том, что мне уже приходилось это делать, умолчал. Бобу Мессу я пустил пулю в грудь. Это потом, в снайперской школе, меня научили всегда целиться в голову.


5

Билли сохраняет документ, встает и пошатывается – ноги как будто оказались в другом измерении. Сколько он просидел за компьютером? Билли смотрит на часы и потрясенно обнаруживает, что прошло почти пять часов. Ощущения такие, словно он только-только очнулся от яркого и очень правдоподобного сна. Он кладет руки на поясницу и потягивается, отчего по ногам сразу бегут иголки. Пройдясь из гостиной в кухню и спальню, он возвращается в гостиную. Потом еще раз. И еще. С первого взгляда квартира показалась ему идеальным местом для того, чтобы затаиться и переждать бурю, прежде чем отправиться на север (или на запад, как пойдет). Теперь она кажется слишком маленькой – он словно вырос из нее, как вырастают из одежды. Ему бы сейчас пройтись или даже пробежаться, но нет, нельзя. Даже в костюме Далтона Смита. Поэтому Билли еще раз обходит квартирку, а потом делает на полу в гостиной несколько отжиманий.

«Упал-отжался двадцать пять раз, – вспоминает он слова сержанта Апарыша. – И не обращай внимания на мою ногу у себя на заднице, козел».

Билли не может сдержать улыбку. Сколько всего вспомнилось, надо же. Если все записывать – и в тысячу страниц не уложишься.

После отжиманий он немного успокаивается. Думает, не включить ли новости по телевизору. Или лучше заглянуть на сайт местной газетенки? Пускай газеты уходят в прошлое, Билли заметил, что все горячие новости они по-прежнему освещают первыми. Ни телевизор, ни газета его не прельщают – все-таки он пока не готов возвращаться в настоящее. Может, перекусить? Но и есть не хочется, хотя он уже должен был проголодаться. Решив ограничиться чашкой черного кофе, он выпивает ее, стоя на кухне. Потом возвращается к ноутбуку и продолжает с того места, на котором остановился.

6


На следующее утро подполковник Джемисон отвез нас с Тако на перекресток трассы номер 10 и дороги с севера на юг, которую морпехи прозвали «Дорогой в ад», как в песне «AC/DC»[29]. Он вез нас на своем ненаглядном универсале «игл», с картинкой на корме: черный конь с красными глазами. Мне этот конь никогда не нравился. Я живо представлял, как иракские наводчики его подмечают, может, даже фотографируют.
Фосса нигде не было. Он убрался восвояси – не знаю, куда там эти ребята исчезают, когда все нужные процессы запущены.
На вершине холма, на пыльной разворотной площадке, стояли два фургона «Иракских электросетей» или как-то так, не помню, что именно было написано на боках. С виду они были очень похожи на американские фургоны коммунальных служб, только меньше и не желтого цвета, а ярко-зеленого. На боках лежал особенно толстый слой краски, но снизу все равно просвечивало улыбающееся лицо Саддама Хусейна – точно упрямый призрак, не желающий отправляться на тот свет. Еще туда подогнали подъемник «Джини» c люлькой.
На перекрестке стояли два столба линии электропередачи с большими трансформаторами, понижающими напряжение для подачи в ближайшие кварталы и пригороды Эль-Фаллуджи. Вокруг шныряли ребята в арафатках и пара человек в шапочках куфи, все – в оранжевых рабочих жилетах. Защитных касок я ни на ком не заметил (похоже, Управление по охране труда еще не добралось до провинции Аль-Анбар). С другого берега реки эти люди казались обычной разношерстной бригадой электриков, но с шестидесяти ярдов становилось видно, что это наши ребята. Ко мне подошел Альби Старк из нашего отделения – он помахивал свободными концами своего платка и пел песенку о том, как опасно наступать Супермену на плащ[30]. Потом он увидел подполковника и отдал ему честь.
– А ну кыш отсюда, займись чем-нибудь, – рявкнул на него Джемисон. – И ради бога, не пой больше!
Он повернулся к нам с Тако, но обратился только к нему – видно, решил, что из нас двоих Тако мозговитей будет.
– Ну-ка еще раз, младший капрал Белл.
– Джассим обычно выходит на улицу около десяти утра – покурить и поболтать со своими поклонниками, часть которых, вероятно, открыла огонь по наемникам. Он будет в сине-белой арафатке. Билли должен его завалить. Конец истории.
Джемисон поворачивается ко мне:
– Убьешь его – замолвлю за тебя словечко, представим тебя к награде. Промажешь или попадешь в кого-нибудь из ошивающихся рядом – тебе засадят больнее и глубже, чем мне, я лично об этом позабочусь. Все понял, морпех?
– Думаю, да, сэр.
Сам-то я в тот момент думал, что из уст сержанта Аппингтона те же слова прозвучали бы куда убедительней и страшней. Но надо отдать подполковнику должное: он старался. Несколько месяцев спустя он подорвался на дорожном фугасе; ему оторвало пол-лица и начисто отшибло зрение.
Джемисон подозвал Джо Клечевски. Он тоже был из нашего отделения, которое мы прозвали «Горячей девяткой». Почти все «электрики» были оттуда, им пришлось вызваться добровольцами – ведь так сказал Тако.
– Сержант, ты понимаешь, что надо делать, когда Саммерс произведет выстрел?
Кляча заулыбался, сверкнув щербинкой между передними зубами.
– Быстро снять их с верхотуры и свалить отсюда на хрен, сэр!
Хоть Джемисон и нервничал – я это видел, да и остальные, наверное, тоже, – эти слова заставили его улыбнуться. Кляча умел выжать улыбку даже из самой каменной рожи.
– Правильно мыслите, сержант.
– А если он так и не объявится, сэр?
– У нас всегда есть завтра. При условии, что завтра нам не прикажут переходить в атаку. Продолжаем работу, морпехи, и в случае успеха обойдемся без «ура», очень вас прошу. – Он показал пальцем на Евфрат и гиблый город на другом берегу. – Как поется в песне, нас слышно издалека[31].
Альби Старк и Кляча попытались залезть в люльку. Вообще-то она рассчитана на двух человек, но не на таких дылд, как Кляча. Альби чуть не вывалился наружу. Все, кроме Джемисона, засмеялись – еще бы, эти ребята отжигали не хуже Эбботта и Костелло[32].
– Вылезай оттуда, детина, – приказал подполковник Кляче. – Иисус прослезился. – Он показал пальцем на Хоя. Голенища его коричневых армейских ботинок торчали из-под куцых брюк. Это тоже выглядело забавно – он напоминал мальчугана, который нацепил отцовские сапоги и теперь топает в них по дому. – Ты, мелюзга. Иди сюда. Как звать?
– Сэр, я рядовой первого класса Питер Кэшмен, и я…
– Не козыряй, болван, ты нас демаскируешь! Тебя небось мама в детстве часто на голову роняла?
– Никак нет, сэр, вроде не роняла…
– Полезай в люльку с этим как-его, а когда вас подымут… – Он осмотрелся по сторонам. – Вот мудачье! Где чертов саван?
Может, с точки зрения терминологии это было правильное слово, но во всех остальных смыслах – нет. Я увидел, как Кляча перекрестился.
Альби, все еще стоявший в люльке, посмотрел себе под ноги.
– Кажется, я на нем стою, сэр.
Джемисон отер лоб.
– Так, ладно, хорошо хоть кто-то про него вспомнил.
Вспомнил про саван я.
– Полезай в люльку, Кэшмен. Как можно быстрей подготовь огневую позицию. Время не ждет.
Под вой гидравлики люлька начала медленно подниматься в воздух. На максимальной высоте – тридцать пять, сорок футов – она вздрогнула и замерла напротив одного из трансформаторов. Альби и Хой потолкались в люльке и наконец сумели вытащить саван у себя из-под ног. Затем, виртуозно сквернословя (используя в том числе словечки, которых они набрались у иракских мальчишек, приходивших в лагерь выпрашивать сладости и курево), они все-таки натянули брезент на люльку и трансформатор. Получился эдакий цилиндр; сверху он держался на крючках, закрепленных на одной из поперечин столба, а сбоку застегивался на «болты», как 501-е «левайсы». Снаружи на саване были какие-то ярко-желтые арабские закорючки, но я понятия не имел, что они означают – лишь бы не «РАБОТАЕТ СНАЙПЕРСКАЯ ГРУППА».
Люлька вновь опускается, а цилиндр остается на месте, наверху. Когда опора в виде люльки исчезает, брезентовый кожух действительно становится похож на саван. Хой разодрал руки в кровь, у Альби ссадины на лице, но никто из них, к счастью, не свалился на землю. Пару раз нам казалось, что кто-нибудь точно полетит.
Тако задрал голову и посмотрел наверх.
– А что это вообще-то такое, сэр?
– Защита от песка, – ответил Джемисон, а потом добавил: – Наверное.
– Такая неприметная, – сострил Тако. Теперь он смотрел через реку на теснившиеся там дома, магазины, склады и мечети. То была юго-западная часть города, которую мы все называли Куинс. Больше сотни морпехов уехали оттуда ногами вперед – в мешках для транспортировки тел. Еще несколько сотен после визита в местный Куинс недосчитались частей тела.
– Когда я захочу узнать твое мнение – я тебе его озвучу[33], – сказал подполковник, вспомнив старую добрую классику. – А ну-ка хватайте манатки и бегом наверх! И наденьте оранжевые жилеты, чтоб издалека было видно. Остальные просто ошиваются рядом, имитируя бурную деятельность. Не дай бог кто-нибудь увидит эту винтовку! Саммерс, стой спиной к реке, пока не окажешься… – Он умолк; не хотел говорить: Пока не окажешься в саване, – а я не хотел этого слышать. – Пока не окажешься в укрытии.
Я сказал: «Есть, сэр», – и мы начали подниматься. Я стоял, взяв «M-40» на грудь и повернувшись спиной к городу, а Тако – широко расставив ноги над сумкой со всякими оптическими приборами. Снайперы овеяны романтическим ореолом, про них снимают фильмы, а Стивен Хантер пишет про них книги, но львиную часть работы проделывают наводчики.
Не знаю, как пахнет настоящий саван, но в нашем воняло тухлой рыбой. Я расстегнул три болта по шву, чтобы получилась дыра – амбразура, – но шов оказался не в том месте. Оттуда можно было стрелять только в отбившихся от стада коз. Вдвоем, кряхтя и чертыхаясь, пытаясь не сорвать чертов саван с крючков, мы кое-как развернули его в нужную сторону. Брезент хлопал нас по лицам. Тухлой рыбой воняло все сильнее. На сей раз из люльки чуть не выпал я. Тако схватил меня одной рукой за оранжевый жилет, второй – за ремень винтовки.
– Вы что там творите? – крикнул снизу Джемисон. Снизу ему и остальным были видны только наши ноги, неуклюже переминающиеся по полу люльки, – номер «первоклассники учатся танцевать вальс».
– По хозяйству шуршим, сэр! – отозвался Тако.
– Так, прекращайте шуршать и готовьтесь. Уже почти десять.
– Мы же не виноваты, что эти утырки нам шов не в ту сторону повернули, – проворчал Тако.
Я осмотрел новый прицел и всю винтовку (винтовок много, но эта – моя), тщательно протер окуляр кусочком замши. В Ираке песок и пыль просачивались всюду. Затем я передал винтовку Тако, чтобы тот обязательно проверил все еще раз. Порядок. Он вернул ствол мне, хорошенько послюнил руку и высунул ее на улицу через амбразуру.
– Скорость ветра нулевая, малыш Билли. Надеюсь, этот гондон покажется из норы – сейчас условия идеальные, лучше не будет.
Самым крупным предметом в нашей люльке – после моей винтовки – был «M-151», или Лучший Друг Наводчика. Он


Билли резко выныривает из сна о прошлом. Идет на кухню, ополаскивает лицо холодной водой. Внезапно он оказался на распутье, хотя с берега дорога выглядела идеально прямой. Быть может, нет никакой разницы, какой путь он выберет. А может, разница все-таки есть.

Все из-за треклятого «M-151» – зрительной трубы, с помощью которой наводчик рассчитывает расстояние от дульного среза до цели, причем со сверхъестественной (по крайней мере для Билли) точностью. Это расстояние нужно для расчета поправок для установленной дистанции, которые указываются в угловых минутах. Во всем этом не было необходимости, когда Билли планировал убийство Джоэла Аллена, но в 2004-м (при условии, что Аммар Джассим вообще выйдет на улицу) дистанция была гораздо больше.

Надо объяснять это непосвященному читателю – или нет?

Если Билли начнет объяснять, выходит, он все-таки ждет (или хотя бы надеется), что кто-то прочитает его писанину. Если нет – получается, не ждет. Ни на что не надеется. Итак?..

Стоя у кухонной мойки, он мысленно переносится в тот день, когда услышал по радио одно интервью. Дело было вскоре после его возвращения из песков. Наверное, шло какое-то ток-шоу по Национальному общественному радио, участники которых всегда кажутся очень умными и объевшимися прозака. На сей раз брали интервью у старичка-писателя, чьи романы гремели на всю страну в ту пору, когда известным литератором мог быть только белый мужчина со склонностью к алкоголизму. Билли хоть убей не помнил, как его звали, но точно не Гор Видал (не язвил) и не Трумен Капоте (не жеманничал и не крякал). Зато Билли хорошо запомнил его ответ на вопрос ведущей о рабочем процессе. «Садясь за работу, я стараюсь не забывать о двух людях – о себе самом и о постороннем человеке».

Это воспоминание вновь возвращает Билли к «M-151». Он может описать устройство этого прибора. Может объяснить, для чего он нужен. Может растолковать, почему угловые минуты в данном случае даже важнее дистанции, хотя две эти величины всегда идут рука об руку. Да, он способен все это сделать, но необходимости нет – если он пишет для себя. А если для постороннего?..

Спустись на землю, говорит себе Билли. Ты тут единственный посторонний.

Ну и что? Писать можно и для себя, ничего страшного. Никого не интересует его… Как это лучше назвать?

– Профпригодность, – бормочет он себе под нос, возвращаясь к ноутбуку и в очередной раз принимаясь за книгу.

7


Самым крупным предметом в нашей люльке – после моей винтовки – был «M-151», или Лучший Друг Наводчика. Тако устанавливал трипод, а я изо всех сил старался ему не мешать. Платформа под ногами немного шаталась, и Тако велел мне не двигаться, если я хочу засадить пулю в голову Джассима, а не в вывеску над дверью. Поэтому я сидел тише воды, ниже травы, пока Тако занимался делом – что-то высчитывал и бормотал себе под нос.
Подполковник Джемисон сказал, что дистанция 1200 ярдов. Тако навел свой прибор на мальчишку, набивавшего мяч у входа в «Пронто пронто фото фото», и насчитал 1340 ярдов. Далековато, конечно, но в такой безветренный ясный день, как тот в начале апреля, вероятность поражения цели велика. Я сам поражал и более далекие цели, и мы все слышали байки про снайперов-асов, которые попадали точно в цель с дистанции вдвое больше этой. Конечно, я не мог рассчитывать, что Джассим будет стоять на месте, как картонная мишень. Это меня беспокоило, а вот то, что он живой человек, в груди которого бьется сердце, – не очень. Он иудин козел, заманивший четверых наших бойцов в ловушку. Ни в чем не повинных парней, которые просто доставляли провиант. Он плохой человек и заслуживает смерти.
Примерно в четверть десятого Джассим высунулся из магазина. На нем была длинная синяя рубаха вроде дашики и белые мешковатые штаны. На голове вместо бело-синего платка – красная вязаная шапочка. Просто великолепный ориентир, лучше не придумаешь. Я начал целиться, но Джассим только шугнул набивающего мяч мальчишку, шлепнув его по заду, и тут же скрылся за дверью.
– Вот отстой, – сказал Тако.
Мы стали ждать. Молодые люди входили в «Пронто пронто фото фото». Потом выходили. Все они смеялись, устраивали дружеские потасовки и хватали друг друга за задницу, как это делают парни по всему миру, от Кабула до Канзас-Сити. Часть этих ребят, несомненно, поливала автоматным огнем «блэкуотерский» конвой. Кто-то из них, несомненно, стрелял по нам семь месяцев спустя, когда мы начали прочесывать один за другим жилые кварталы и выкуривать их из города. Как знать, возможно, кто-то из них потом подстерег нас в «Веселом доме» (как мы его называли), когда все, что могло пойти не так, пошло не так.
Десять часов утра. Десять пятнадцать.
– Может, сегодня он решил покурить во дворе, – предположил Тако.
А в десять тридцать дверь «Пронто пронто фото фото» открылась, и Аммар Джассим вышел на улицу в компании двух юных приспешников. Я посмотрел в окуляр прицела. Они стояли и смеялись. Джассим похлопал одного из парней по спине, и молодые люди ушли, обнявшись за плечи. Джассим достал из кармана штанов пачку сигарет. Прицел давал такое приближение, что я видел надпись «Мальборо» на пачке и даже разглядел двух фирменных золотых львов. Картинка была четкая: лохматые брови, красные губы, будто накрашенные помадой, щетина с проседью.
Тако смотрел на него в «M-151», который держал в руках.
– Этот засранец – точная копия Арафата!
– Заткнись, Так.
Я навел перекрестье прицела на красную шапочку и стал ждать, когда Джассим закурит. Пусть разок затянется, прежде чем я вышибу ему мозги. Он сунул сигарету в рот. Потом убрал пачку обратно в карман и вытащил зажигалку. Не дешевую биковскую, а «Зиппо». Может, он ее купил в магазине или на черном рынке. А может, снял в качестве трофея с одного из контрактников, которых они расстреляли, сожгли и повесили на мосту. Джассим откинул крышку – на ней сверкнул крошечный солнечный блик. Я это видел. Я все видел. Старший комендор-сержант Диего Васкес из Пендлтона говорил нам, что снайпер живет ради одного безупречного выстрела. Этот был безупречный. Еще он говорил: «Это как секс, целочки вы мои. Первый раз запомните на всю жизнь».
Я сделал вдох, задержал дыхание, досчитал до пяти и плавно нажал спусковой крючок. Ощутил толчок в плечо. Вязаная шапочка Джассима слетела на землю, и я сперва подумал, что промахнулся. Пусть всего на дюйм, но для снайпера дюйм зачастую равен миле. Джассим просто стоял с сигаретой в зубах. Потом зажигалка вывалилась из его руки, а сигарета – изо рта. Они упали на пыльный тротуар. В кино человек, в которого попадает пуля, отлетает назад. В настоящей жизни так бывает редко. Джассим даже сделал два шага вперед. К тому времени я увидел, что у него слетела не просто шапочка – в этой шапочке осталась срезанная макушка.
Он рухнул на колени, потом – лицом вниз. К нему стали сбегаться люди.
– Лови ответку, сука, – сказал Тако.
Я обернулся и заорал:
– Спускайте нас!
Люлька поползла вниз. Казалось, она ползла очень медленно, потому что на другом берегу уже зазвучали выстрелы – будто салют начался. Мы с Тако машинально пригнулись, когда брезентовый кожух остался наверху. Это вряд ли помогло бы нам выжить, но против инстинкта не попрешь. Я прислушивался – не свистят ли вокруг пули – и морально готовился к тому, что сейчас словлю одну или две, но ничего не происходило.
– Вылезайте оттуда, живо! – заорал Джемисон. – Бегом! Пора диди мау[34]!
При этом он смеялся, ликовал. Все ликовали. Пока я бежал к грязному «мицубиси», на котором подполковник вывозил нас с Тако, меня так часто и так сильно хлопали по спине, что я чуть не упал. Альби, Хой, Кляча и остальные побежали к фургончикам «Иракских электросетей», которыми мы воспользовались в первый и последний раз. С другого берега летели крики и автоматные очереди.
– Вот вам, гниды! – орал Кляча. – Поплатились, сукины дети! Отведали копыт нашего коняры!
Машина подполковника стояла на разворотной площадке перед фургонами. Я открыл багажник, чтобы убрать туда винтовку и вещи Тако.
– Ноги в руки, мать твою! – крикнул Джемисон. – Мы блокируем остальным выезд.
Я, что ли, тут машину поставил, подумал я, но вслух ничего не сказал. Быстренько забросил вещи, а когда захлопнул багажник, увидел на земле, в дорожной пыли, какую-то странную штуку. Детскую пинетку. Розовую, девчачью. Я наклонился ее подобрать, и в этот миг чья-то шальная пуля ударила в бронированное стекло нашей машины. Если бы не та пинетка, пуля угодила бы мне аккурат в загривок или в темечко.
– По коням, живо! – орал Джемисон. Еще одна шальная пуля отскочила от бронированного бока его «игла». А может, не такая уж и шальная; к тому времени по нам наверняка лупили с берега.
Я подобрал пинетку. Потом сел в «мицубиси», и Джемисон рванул с места, вильнув задом и взметнув клубы плотной пыли, через которые потом придется ехать нашим ребятам на фургонах. Подполковник об этом не думал – он спасал свою задницу.
– Черти весь подъемник изрешетили! – заметил Тако. Его до сих пор штырило после убийства, и он все не мог отсмеяться. – Что ты там нашел?
Я показал ему пинетку и сказал, что она, похоже, спасла мне жизнь.
– Береги ее как зеницу ока, брат, – сказал Тако. – Везде носи с собой.
И я носил. Но она пропала аккурат перед штурмом «Веселого дома» в ноябре. Когда мы уходили из того здания в промышленном секторе, я везде ее искал, но так и не нашел.


8

Билли наконец выключает ноутбук, встает к окошку-перископу своей сухопутной подлодки и смотрит через лужайку на улицу и пустырь через дорогу, где раньше была железнодорожная станция. Он не знает, сколько прошло времени. Мозг отключился – как будто Билли только что закончил самый долгий и самый сложный в мире тест.

Сколько слов он сегодня написал? Можно, конечно, посмотреть в «Ворде» статистику документа – теперь это история Билли, а не Бенджи, – но он вроде бы пока не страдает обсессивно-компульсивным расстройством. Много слов, удовольствуемся этим, и впереди не меньше. Нужно рассказать про апрельскую операцию, стартовавшую меньше чем через неделю после ликвидации Джассима, по завершении которой политики струсили и начали выводить войска. И, наконец, про кошмар в Эль-Фаллудже – операцию «Ярость призрака». Сорок шесть дней ада. Конечно, так он не напишет, это клише, но иначе как адом те события не назовешь. «Веселый дом» стал их кульминацией, своеобразным подведением итогов. Может, что-то Билли и пропустит, но «Веселый дом» надо описать подробно, потому что это была квинтэссенция Эль-Фаллуджи, ее смысл. Вернее, отсутствие всякого смысла. Это был просто дом, который им приказали зачистить от боевиков. Но какую цену они за это заплатили.

По Пирсон-стрит иногда проходят люди. Изредка проезжают машины. Одна полицейская, но Билли она не пугает – ползет себе еле-еле в неопределенном направлении и никуда не торопится. Он до сих пор дивится, почему этот район – расположенный так близко к центру города – настолько безлюден. На Пирсон-стрит час пик – это час сна. Наверное, люди, работающие в центре города, едут после работы в какие-нибудь уютные пригороды вроде Бентонвилла, Шервуд-Хайтс, Плато и Мидвуда. Или в Коди, где Билли выиграл в тире плюшевую игрушку для маленькой девочки. А этот район даже названия не имеет – по крайней мере Билли его не знает.

Надо посмотреть новости. Билли включает «Восьмой канал», дочку Эн-би-си («Шестого» он по-прежнему сторонится, потому что там крутят видео с убийством Аллена). На экране появляются слова «ЭКСТРЕННЫЙ ВЫПУСК», зловеще завывают скрипки и гремят барабаны. Да ладно. Какие могут быть срочные новости, если убийца по-прежнему разгуливает на свободе – пишет историю, которая имеет все шансы стать книгой?

Небольшие подвижки в расследовании все-таки есть, впрочем, ничего неожиданного и оправдывающего апокалиптический саундтрек. Один из ведущих выпуска новостей сообщает, что местный предприниматель Кеннет Хофф мог быть причастен к «убийству Джоэла Аллена, совершенному по предварительному сговору группой лиц, число которых продолжает расти». Второй ведущий добавляет, что Хофф, по всей видимости, не покончил с собой, а был убит. Да ты просто Шерлок Холмс, думает Билли.

Ведущие передают слово корреспондентке, стоящей напротив дома Кеннета Хоффа – фешенебельного особняка, все-таки значительно уступающего в грандиозности съемному дворцу Ника Маджаряна. Корреспондентка – длинноногая блондинка, явно только на днях получившая диплом журналиста, – рассказывает, что полиции «доподлинно известно» о том, что винтовка «Ремингтон-700», из которой застрелили Аллена, была приобретена Кеннетом Хоффом. Помимо этого, «доподлинно установлена» его связь с предполагаемым убийцей Уильямом Саммерсом, ветераном войны в Ираке, награжденным несколькими медалями за воинские заслуги.

Бронзовой и Серебряной звездой, мысленно добавляет Билли. А еще «Пурпурным сердцем» со звездой на ленточке, означающим, что он получил не одно боевое ранение, а два. Об этом телевизионщики решили не распространяться – впрочем, их можно понять. Он тут главный злодей, ни к чему сбивать народ с толку его героическим прошлым. Сбивают с толку пусть писатели, а не репортеры.

Затем на экране появляются две фотографии. Снимок, сделанный Ирвом Дином у стойки охраны в тот день, когда Билли впервые посетил свой писательский офис. И фотопортрет новобранца с серьезной рожей и дурацкой стрижкой «под банку». На этой карточке Билли выглядит даже моложе белокурой корреспондентки. Может, он и был моложе. Видимо, фото откопали в каких-то военных архивах, потому что родственников, которым Билли мог подарить его в День семьи, у него не было.

Местная полиция считает, что Саммерс мог сбежать из города, продолжает корреспондентка, и даже из штата, поэтому к делу подключили ФБР. На этих словах блондинка исчезает, снова показывают студию. Ведущие демонстрируют зрителям фотографию Джорджо Свиньелли и зачем-то упоминают его мафиозное прозвище, будто он станет путешествовать под таким псевдонимом. «Литагент» Саммерса уличен в связях с организованной преступностью в Лас-Вегасе, Рино, Лос-Анджелесе и Сан-Диего, доказано его участие в ряде преступлений, однако задержать его пока не удалось. Читай: если увидите на улице итальяшку среднего возраста, чей вес перевалил за сто пятьдесят кило, в крокодиловых туфлях и с молочным коктейлем в руках, срочно связывайтесь с местным отделением полиции.

Итак, думает Билли. Хофф готов, Джорджо почти наверняка готов, а у Ника – железобетонное алиби. Остался только я: последняя дыня на бахче, последняя горошина в стручке, последняя конфета в коробке – выбирай любую метафору.

За рекламой очередных чудодейственных таблеток с внушительным списком побочек, среди которых летальный исход, следуют интервью с соседями Билли по Эвергрин-стрит. Он уже встает и хочет выключить телевизор, но садится обратно. Он втерся в доверие к этим людям и должен понести кару. Хотя бы выслушать их, увидеть их боль. И растерянность.

Джейн Келлогг, местная пьянчужка, отнюдь не выглядит растерянной.

– Мне он сразу показался подозрительным типом, – говорит она. – Глазки у него… бегали.

Врешь, думает Билли.

Диана Фасио, мама Дэнни, рассказывает, что пришла в ужас, когда узнала, что ее дети проводили столько времени с хладнокровным убийцей.

Пол Рагланд восхищается тем, как естественно и непринужденно он себя вел.

– Я искренне считал, что Дэйв – отличный парень. Порядочный человек. Это еще раз доказывает, что никому нельзя верить. Никому!

Одна лишь Корин Акерман пытается встать на его защиту и упоминает то, на что остальные предпочли закрыть глаза.

– Конечно, он совершил ужасное преступление, но ведь преступник, которого он убил, не жвачку в магазине украл, правильно? Насколько я поняла, это жестокий убийца. Если хотите знать мое мнение, Дэйв сэкономил нам денег на судах.

Благослови тебя Бог, Кори, думает Билли. И даже пускает слезу, как будто это не новости, а душещипательный фильм на канале «Лайфтайм» с правильным финалом. Если, конечно, самосуд входит в ваши представления о том, что такое «правильно». У Билли с этим проблем нет, особенно в таких случаях, как с Алленом.

Прежде чем рассказать зрителям о ситуации на дорогах (в городе по-прежнему пробки из-за полицейских блокпостов, простите, народ) и перейти к прогнозу погоды (становится все холоднее, ну надо же), ведущие раскрывают еще одну подробность дела об убийстве на ступенях здания суда. Тут Билли не может сдержать улыбки. Шерифа Викери отстранили от расследования не потому, что он бросился наутек, теряя шляпу, когда его заключенного подстрелили, – или не только поэтому. Просто он зачем-то повел Аллена к главному входу, вместо того чтобы воспользоваться служебным. Поначалу его даже заподозрили в причастности к убийству, но впоследствии он сумел оправдаться (вероятно, сознавшись, что просто хотел дать интервью телевизионщикам).

Я пристрелил бы Аллена в любом случае, думает Билли. Черт, я пристрелил бы его даже в дождь – помешать мне мог разве что библейский потоп.

Он выключает телевизор и идет в кухню изучать запасы замороженных полуфабрикатов. А сам уже думает о том, про что будет писать завтра.

Глава 13

1

Три дня подряд он грезит об Эль-Фаллудже.

Билли описывает «Горячую девятку»: Тако Белла, Джорджа Диннерстайна и Альби Старка, Клячу, Хоя Кэшмена. Целое утро он посвящает истории про то, как Джонни Кэппс практически усыновил ораву иракских ребятишек, которые пришли выпрашивать сладости и сигареты и остались поиграть в бейсбол. Джонни и Пабло «Бигфут» Лопес научили их игре. Один мальчик лет девяти-десяти, Замир, без конца твердил: «Ты в ауте, сукенсэн!» – к месту и не к месту, как заведенный. То были единственные известные ему английские слова (не считая «давайбей»). Например, кто-нибудь отбивал мяч на шортстопа, а Замир, сидевший на лавке в красных штанах, футболке со «Снуп Доггом» и кепке «Торонто блю джейс», вскакивал и орал: «Ты в ауте, сукенсэн!» Билли пишет про Клэя Бриггса, санитара по прозвищу Фармацевт, который вел бойкую переписку порнографического характера с пятью девчатами из Cу-Сити, Айова. Тако иногда говорил, что не врубается, как у такого урода может быть столько телок. Хой отвечал, что это «вымышленные телки», и Альби Старк ерничал: «А ты вообще в ауте, сукенсэн!» Пусть эти слова изначально не имели никакого отношения к любовной переписке Фармацевта, все каждый раз покатывались со смеху.

Время от времени Билли делает перерывы в работе и разминается: приседает, отжимается, машет ногами, качает пресс. Первые два дня бегает на месте, вытянув вперед руки и хлопая себя ладонями по коленям. На третий день вдруг вспоминает – вот дурак! – что весь дом в его распоряжении, и вместо бега на месте принимается бегать по лестнице с первого на третий этаж и обратно, пока не выдыхается, а сердце не начинает биться со скоростью сто пятьдесят ударов в минуту. Нельзя сказать, что он начал сходить с ума в четырех стенах (еще ведь даже недели не прошло), но он не привык подолгу сидеть и писать, и эти всплески физической активности помогают ему не чокнуться.

А еще после упражнений лучше соображаешь. Во время очередного забега по лестнице Билли приходит в голову идея. Как он раньше до этого не додумался?! Билли заходит к Дженсенам, воспользовавшись ключом, проверяет Дафну и Уолтера (оба чувствуют себя превосходно), затем идет в спальню. Дон принадлежит к определенному типажу: такие ребята смотрят футбол и «НАСКАР», любят ребрышки и курицу-гриль, по пятницам сосут пивасик с дружками в местном баре. А в спальне у них обычно припрятан ствол – а то и два.

Билли находит пушку в тумбочке возле кровати. Это шестизарядный револьвер «Ругер Джи-Пи-100» с полностью снаряженным барабаном. Рядом лежит коробка патронов 38-го калибра. Билли не видит смысла относить револьвер вниз. Если к нему ворвутся копы, он совершенно точно не будет отстреливаться. Но мало ли зачем может понадобиться оружие; приятно знать, что в доме оно есть – на всякий пожарный. Жизненная тропа порой петляет самым непредсказуемым образом, и Билли знает это, как никто другой.

Пшикнув водой на оба растения, он спускается в подвал. За окном завывает ветер – дует, как обычно, со стороны пустыря. По прогнозу скоро должен пойти дождь, и похолодает еще сильнее. «Это невероятно, – прощебетала сегодня утром ведущая прогноза погоды, – но к дождю может добавиться и мокрый снег! Матушка-Природа, похоже, перепутала времена года».

Билли плевать, что там за окном – дождь, снег, слякоть или бананы с неба падают. Он будет сидеть у себя в подвальчике, невзирая на погоду. История, которую он пишет, полностью заняла его жизнь, потому что на данный момент это и есть его единственная жизнь. Вот и хорошо.

Вчера он обменялся парой коротких сообщений с Баки Хэнсоном. Вечером написал ему: Ты цел? – и получил ответ: Д. На вопрос: Деньги пришли? – поступило ожидаемое Н. Джорджо сейчас не позвонить, даже с предоплаченного мобильника, потому что копы могут прослушивать его телефон. Билли и рискнул бы, но ради чего? Чтобы услышать женский голос, который сообщит ему, что абонент недоступен? Ведь Джорджо больше не доступен, это ежу понятно.

А в том, другом мире уже ноябрь 2004-го. Билли подобрался к операции «Ярость призрака». На нее уйдет дней десять, а то и две недели. Покончив с «Веселым домом», он соберет манатки и рванет из города. К тому времени блокпосты снимут, если уже не сняли.

Он садится за компьютер и смотрит, где остановился. За два дня до начала операции Джемисон приказал Джонни и Пабло убрать с базы детвору. Все поняли, что это значит: они опять входят в город и на сей раз не уйдут, пока не доведут дело до конца.

Билли помнит, как Замир оглянулся и напоследок крикнул: «Ты в ауте, сукенсэн!» И больше этих мальцов никто не видел. Столько лет прошло – сейчас они уже взрослые. Если вообще живы.

Билли начинает писать про тот день, когда юных бейсболистов отправили домой, но сегодня почему-то не пишется. Источник временно иссяк. Билли сохраняет документ, выключает комп и подходит к другим своим дешевеньким ноутбукам. Включив их по очереди, проверяет, весь ли кликбейт загрузился («ПРЕДСМЕРТНОЕ ЖЕЛАНИЕ МАЙКЛА ДЖЕКСОНА», «ПРОСТОЙ И ЭФФЕКТИВНЫЙ СПОСОБ ЛЕЧЕНИЯ РАДИКУЛИТА», «КАК ЗНАМЕНИТЫЕ МУШКЕТЕРЫ ВЫГЛЯДЯТ СЕГОДНЯ»). В его маленьком мирке все спокойно. У него есть план. Он покончит с Ираком – «Веселый дом» станет естественной кульминацией, – а потом соберет вещи и свалит из этого злосчастного города. Он поедет на запад, не на север, и однажды – в обозримом будущем – нанесет визит Нику Маджаряну.

Потому что за Ником должок.

2

Без четверти двенадцать планы Билли терпят крах. Он сидит в одних трусах у себя в гостиной и смотрит по телевизору какой-то боевик. Хотя сюжет простенький – герой пытается отомстить негодяям, убившим его собаку, – Билли никак не может вникнуть в происходящее на экране. Пожалуй, пора на боковую. Он выключает зомбоящик и идет в спальню, но тут на улице раздается громкий визг шин и изношенных тормозов. Билли морально готовится услышать грохот, гулкий удар, будто кто-то наверху хлопнул гигантской дверью – с таким звуком машина обычно въезжает в столб, – но вместо этого слышит тихую музыку и громкий смех. Пьяный смех, судя по всему.

Он подходит к окну-перископу и отодвигает занавеску. Над дорогой висит тусклый фонарь, в свете которого можно с трудом разглядеть старый фургон с ржавыми боками, заехавший двумя колесами на тротуар. Идет дождь, причем сильный – свет фар приглушен, словно пробивается сквозь занавеску. Длинная дверь фургона отъезжает в сторону; в салоне горит свет, но из-за дождя и порывистого ветра Билли толком ничего не видит – одни силуэты. Людей по меньшей мере трое, все двигаются… Нет, четверо. Четвертый сидит неподвижно, сгорбившись и свесив голову на грудь. Двое подхватывают его под локти, и он повисает на них, как птица с перебитыми крыльями.

Опять смех и голоса. Два парня вытаскивают из машины кого-то без сознания, а третий стоит у них за спиной – наблюдает и направляет. У человека без сознания длинные темные волосы. Девушка?.. Смеясь и переговариваясь, трое оттаскивают ее за фургон и бросают в канаву. Верхняя часть ее тела остается наверху, а ноги – в канаве. Парни прыгают обратно в салон, закрывают грузовую дверь. Пару секунд старый фургон стоит на месте, пронзая светом фар завесу дождя. Потом, взвизгнув шинами и рыгнув выхлопной трубой, отъезжает. Сзади виднеется какой-то стикер, но надпись не прочитать. Подсветка номерного знака мигает и явно вот-вот сдохнет.

Да, точно, это девушка. Она в кедах, юбке и кожаной куртке. Юбка задралась, обнажив почти всю согнутую в колене ногу, наполовину покрытую сточной водой. Нога выглядит очень белой. Может, девушка мертва? Но разве в таком случае парни смеялись бы? В песках Билли всякого насмотрелся (в том числе такого, что не забудет никогда) и знает, что возможно все.

Надо ее достать. И не только потому, что она может умереть. Пусть по будням здесь и безлюдно, рано или поздно кто-то пройдет мимо и заметит ее. Даже если не остановится – добрые самаритяне нынче в дефиците, – то уж 911 позвонит точно. Слава богу, сейчас темно, и слава богу, Билли не лег спать пятью минутами раньше. Иначе очень скоро в его дверь постучали бы копы, обходящие Пирсон-стрит – не видел ли кто, как здесь выбросили эту девчонку? А если они постучали бы в час или два ночи, Билли вряд ли успел бы натянуть даже парик Далтона Смита, не то что живот. Ого, сказал бы один из копов, где-то я вас видел. Проедемте-ка с нами в участок.

Билли в одних трусах бежит наверх. Одолев коридор, спускается по ступеням крыльца, бросает дверь болтаться на ветру и мчит через дорогу. В пятку втыкается заноза – большая, и входит глубоко, – но первым делом Билли пробирает адский холод. Еще не такой, чтобы вместо дождя повалил мокрый снег, но уже близко. Руки мгновенно покрываются гусиной кожей. Сразу начинает ныть та часть большого пальца на ноге, которую ему отстрелили. Если девушка еще жива, то долго она не протянет.

Билли падает на одно колено и поднимает ее. Из-за ударившего в кровь адреналина он даже не может понять, легкая она или тяжелая. Дождь хлещет его по лицу и голой груди. Он озирается по сторонам. Трусы набрали воды и сползли на бедра. Вокруг никого. Слава богу! Билли шлепает обратно через дорогу. На подходе к дому девушка вдруг поворачивает голову, издает резкий утробный звук и выплевывает тонкую струйку рвоты ему на бок и на ногу. Рвота поразительно теплая, почти как электрическая грелка.

Что ж, зато ты живая, думает Билли.

Ступеньки награждают его еще одной занозой, но в следующий миг он уже дома. Оставить дверь хлопать на ветру нельзя, поэтому Билли кладет девушку на пол в коридоре и закрывает дверь. Когда он оборачивается, девушка уже смотрит на него из-под полуприкрытых век. На одной стороне лица расплылся огромный багровый синяк – точно не от встречи с тротуаром, потому что ее бросили на спину, лицом вверх. К тому же за пару минут синяк не успел бы так хорошо проявиться.

– Кто ты? – заплетающимся языком спрашивает девушка. – Где…

Ее снова начинает рвать. На сей раз рвота затекает в горло, и девушка давится.

Билли падает рядом на колени, обхватывает ее под грудью и рывком поднимает к себе. Теперь его чертовы трусы, изначально великоватые и набравшие воды, начинают ползти вниз. Билли засовывает два пальца девушке в рот, надеясь, что та его не укусит. Последнее, что ему сейчас нужно, – это инфицированная рана. Он разжимает ей зубы, пальцами выгребает часть рвотных масс на пол, потом обхватывает ее сзади покрепче и резко надавливает на грудину. Отлично! Девица блюет, как герой: целый фонтан рвоты вылетает из нее, точно реющий флаг, и врезается в противоположную стену коридора.

По улице едет машина. Появись она три минуты назад, это был бы конец, но сейчас Билли в безопасности и смотрит на свет ее фар сквозь залитое дождем стекло входной двери. Он опускается на одно колено, все еще держа девушку перед собой. Чертовы трусы теперь болтаются где-то между колен, и Билли даже успевает выругать себя за то, что когда-то отказался от плавок. Голова девушки вновь падает на грудь, но на сей раз сиплые звуки, которые она издает, – это храп, а не попытки захлебнуться собственной блевотой. Опять отключилась.

Свет фар становится ярче, потом машина уезжает, не сбавляя скорости. Билли встает и поднимает девушку, одну руку сует ей под колени, а другой обхватывает плечи. Голова девушки запрокидывается назад. Билли сбрасывает мешающие трусы и ногой откидывает их в сторону. Прямо сцена из какой-то безумной комедии, ей-богу.

С мокрых волос девушки капает вода. Пряди болтаются, как маятник, туда-сюда, пока он тащит ее вниз, в подвал, пытаясь не грохнуться со ступеней. Ее запрокинутое лицо бледное, как луна. На лбу, над левым глазом, Билли замечает еще один синяк.

Ноги его просто убивают. Хрен с ним с оторванным пальцем, но чертовы занозы! Билли умудряется спуститься, не упав, и толкает задом дверь в свою квартиру. Тут обмякшее тело девушки начинает выскальзывать, проваливаться между рук. Он подпирает ее коленом под поясницу, встряхивает и вваливается в дверь. Тело опять начинает выскальзывать. Не обращая внимания на занозы, все глубже впивающиеся в его красные от холода ноги, Билли прыгает к дивану и успевает вовремя: девушка с глухим, мягким стуком и утробным бульканьем приземляется на диван и продолжает храпеть.

Билли наклоняется, уперев руки в колени, чтобы снизить нагрузку на поясницу, которую вот-вот прострелит. От девушки так разит блевотой, что его самого начинает мутить. Пахнет и алкоголем, но не сильно.

Что ж, видимо, девчонка перебрала, думает он. Но в таком случае от нее должно нести спиртным за милю – он еще в коридоре учуял бы. И…

Он поднимает свою ногу и принюхивается к влажному пятну ее рвотных масс. Спиртным почти не пахнет.

Билли окидывает девушку взглядом. На ней джинсовая юбка с бахромой по низу, короткая. Будь на ней нижнее белье, его было бы видно, но трусов нет. И тут Билли замечает кое-что еще. Внутренняя часть бедер бледная – белая как луна, – а выше все перепачкано кровью.

3

Девушка опять рыгает, но слабо, и лишь тонкая струйка мутной слюны стекает по щеке. Потом ее начинает трясти. Конечно, ей холодно, она же промокла! Билли стаскивает с нее кеды. Потом короткие, по щиколотку, носки с сердечками. Пытается усадить, бормоча: «Ну давай, помоги мне». Конечно, она не может помочь. Ее веки то и дело вздрагивают, она пытается заговорить – возможно, даже думает, что говорит, задает вопросы, которые задавал бы любой нормальный человек на ее месте, – но Билли разбирает только два слова: «кто» и «ты». Все остальное – сплошные «гм-м-м» и «шо-о-о».

– Вот так, – приговаривает Билли, – теперь все отлично, ты только не умирай.

Впрочем, даже сейчас, пытаясь хоть как-то все уладить, он понимает, что ее смерть значительно упростила бы ему задачу. Гнилая мысль, подлая, но ведь это правда…

Он снимает с нее куртку – дешевую, тонкую, из какого-то дерматина. Под курткой – футболка с надписью «BLACK KEYS. АМЕРИКАНСКИЕ ГАСТРОЛИ 2017». Билли пытается снять и ее, но горловина цепляется за подбородок. Девушка стонет и отчетливо произносит три слова: «Только не души!»

Она начинает сползать с дивана. Простой белый хлопковый бюстгальтер перекосило, и одна грудь обнажилась, потому что бретелька на левом плече порвана. Билли спускает бюстгальтер на живот, поворачивает застежкой к себе и кое-как расстегивает.

Раздев девушку до пояса, он умудряется уложить ее на спину. Стягивает промокшую насквозь джинсовую юбку и бросает ее на пол вместе с остальной одеждой. Теперь девушка полностью раздета, если не считать одной серьги в ухе – вторая потерялась бог весть где. Все ее тело покрыто гусиной кожей, и ее по-прежнему трясет – не только от холода, но и от шока. Он видел, как людей так же трясло в Эль-Фаллудже. Потом эта дрожь переходила в конвульсии. Конечно, ей не изрешетили ноги, как бедному Джонни Кэппсу, но какие-то травмы у нее есть – не зря же на бедрах кровь. На маленьких грудках тоже синяки, узкие и длинные. Кто-то схватил ее за грудь и сжал. Сильно. Слева на шее такие же кровоподтеки, и Билли вспоминает, как она взмолилась: Только не души!

Понимая, что девушку еще может вырвать, Билли поворачивает ее на бок, лицом к спинке дивана, надеясь, что так она не упадет. Она опять храпит, хрипло, но ровно. И у нее стучат зубы. Эту юную американку отделали по самое не хочу, думает Билли.

Он бежит в ванную и берет одно из двух банных полотенец. Встает на колени перед диваном и принимается растирать девушке спину, ягодицы, бедра и икры. Он делает это быстрыми, сильными движениями и с облегчением видит, как мертвенно-бледная кожа розовеет. Взяв девушку за плечо (на нем тоже небольшие синяки), он переворачивает ее на спину и начинает сначала: ступни, ноги, живот, грудь, плечи. Когда он добирается до лица, она пытается поднять руки и помешать ему, но тут же роняет их – силы ее покинули. Билли хочет высушить ей волосы, но это не так-то просто: они набрали слишком много воды из канавы.

Мне хана, думает Билли. Чем бы это все ни закончилось, мне хана.

Он бросает полотенце и хочет перевернуть девушку обратно на бок, чтобы она не захлебнулась рвотными массами, если ее опять начнет тошнить. Тут ему приходит в голову другая мысль. Он раздвигает ее ноги, спуская правую на пол, и осматривает влагалище. Половые губы ярко-красного цвета и рассечены в нескольких местах, на одной из ран выступила свежая кровь. Участок между влагалищем и анусом – Билли знает название, но от стресса не может вспомнить – порван еще сильнее, чем губы, и одному богу известно, что творится внутри, какие там повреждения. Он видит и засохшую сперму, в основном на лобке и нижней части живота.

Парень успел вытащить, думает Билли, потом вспоминает, что в фургоне было три человека. Судя по голосам, все мужчины. Один из них успел вытащить, а остальные?

Эта мысль напоминает ему о самом себе. Учитывая, что случилось с девушкой, лежащей на диване в его гостиной, есть в происходящем даже некоторая ирония: она лежит без сознания с раздвинутыми ногами, он сидит рядом, причем они оба – в чем мать родила. Что подумали бы его соседи по Эвергрин-стрит, увидев эту картину? Пожалуй, даже Кори Акерман, святая душа, не рискнула бы встать на его защиту. Билли представляет заголовок в местной газетенке: «УБИЙЦА ПОДСУДИМОГО ИЗНАСИЛОВАЛ ПОДРОСТКА!»

Мне хана, вновь думает Билли. Полная и безоговорочная жопа.

Билли решает уложить девушку в кровать, но сперва нужно сделать еще кое-что. Теперь, когда все более-менее улеглось, возвращается адская боль в ступнях. Билли много чего не купил для своего временного жилища – например, про пинцет не подумал, – но в ванной были пластыри и остатки перекиси от прежних жильцов. Перекись наверняка просрочена, однако на безрыбье и рак рыба.

Стараясь наступать на внешние края стоп, Билли ковыляет в кухню, берет там нож для чистки овощей, потом идет в ванную. На пластырях – картинки из «Истории игрушек». Билли садится рядом с храпящей, дрожащей девицей и кончиком ножа подковыривает занозы, чтобы легче было их выдернуть. В общей сложности он насчитал пять штук, включая две здоровенные. Кровоточащие ранки он заливает перекисью – жжет будь здоров, значит, еще работает, – а самые крупные заклеивает пластырями. Похоже, они совсем старые, остались даже не от предыдущих жильцов, а от тех, что были до них, и вряд ли будут хорошо держаться.

Билли встает, разминает шею и плечи, затем берет девушку на руки. Поскольку адреналин ему больше не помощник, Билли может прикинуть ее вес – фунтов сто пятнадцать, сто двадцать от силы. М-да, такая вряд ли даст отпор трем крепким мужикам. Они все ее насиловали? Скорее всего да. Если они были вместе и один начал, остальные наверняка поддержали. Ладно, он спросит ее, когда она очнется. Хотя вряд ли она что-то вспомнит. Первым делом она захочет узнать, почему он не вызвал полицию или не отвез ее в ближайшую больницу.

Она опять начинает проваливаться у него между рук, и Билли бросает ее на кровать, вместо того чтобы опустить плавно и бережно, как собирался. Она слегка приоткрывает глаза, потом снова закрывает и принимается храпеть. Билли больше не хочет с ней бороться, но и оставлять ее в кровати голой тоже не хочет. Она и так перепугается до полусмерти, когда очнется. Он достает из комода футболку, садится рядом, приподнимает ее левую руку и надевает футболку ей на голову. Вялое протестующее мычание вновь сменяется храпом, когда ему удается просунуть голову в горловину и частично натянуть футболку на плечи.

– Ну же, помоги мне. – Он поднимает одну ее руку и, разок-другой промахнувшись, засовывает ее в короткий рукав. – Сделай усилие, хорошо?

Видимо, она все-таки его слышит, потому что вторую руку кое-как засовывает в рукав сама. Билли укладывает девушку обратно, выдыхает и тыльной стороной ладони отирает пот со лба. Футболка сбилась у нее над грудью. Он оправляет ее спереди, приподнимает туловище в районе живота, оправляет футболку сзади. Девушку опять колотит, при этом она тихонько всхлипывает. Билли просовывает руку ей под колени, приподнимает ее и стягивает футболку вниз, прикрывая ягодицы и бедра.

Господи, одеваю, как младенца, думает Билли.

Хорошо бы она не обмочила кровать – другого постельного белья у него нет, а ближайшая прачечная самообслуживания находится в трех кварталах отсюда. Однако вероятность такая существует. Ладно хоть кровь почти остановилась. Все могло быть и хуже. Ее могли порвать, как тряпку, даже убить. Может, этого насильники и добивались – раз швырнули ее в канаву. Но вряд ли. Скорее всего они просто напились или обдолбались чем-то вроде мета, вот и не соображали. Думали, очнется и сама пойдет домой, наученная горьким опытом.

Билли встает, вновь отирает лоб и накрывает девушку одеялом. Она сразу же вцепляется в него, натягивает до подбородка и укладывается на бок. Вот и хорошо, а то вдруг ее опять стошнит. Вряд ли в ее желудке что-то осталось после тех фонтанов, что она устроила в коридоре, но чем черт не шутит.

Даже под одеялом она продолжает трястись.

Вот что мне с тобой делать? – думает Билли. Что, черт подери, мне теперь делать?!

На этот вопрос нет ответа. Ясно только одно: он попал по полной.

4

Билли достает из комода пару чистых семейных трусов – в ящике остаются только одни. Потом идет в гостиную и садится на диван. Едва ли ему удастся уснуть, но даже если удастся, спит он чутко и непременно услышит, если она попытается удрать из квартиры. Ладно, и что тогда? Конечно, он ее остановит – хотя бы потому, что на улице холод, дождь и чуть ли не ураган, судя по завыванию ветра за окнами. Но это сегодня. А утром что? Она проснется с больной головой, в чужой квартире, без одежды…

Ее одежда! Все еще валяется на полу мокрой грудой.

Билли встает с дивана и относит все в ванную. По дороге заглядывает проведать свою непрошеную гостью. Храпеть она перестала, но до сих пор дрожит. К щеке прилипла мокрая прядь волос. Он нагибается и убирает ее с лица.

– Умоляю, не надо, – говорит девушка.

Билли замирает. Не дождавшись продолжения, уходит в ванную. Вешает на дверной крючок дешевую куртку. За шторкой есть ванная с душем, как во второсортных мотелях, и Билли, отжав футболку и юбку над ванной, вешает их сушиться на штангу. Тут он замечает на куртке три кармашка на молнии: один, совсем маленький, над левой грудью, и два диагональных сбоку. В нагрудном кармане пусто, а в боковом обнаруживается мужской бумажник и телефон.

Вынув симку, Билли кладет телефон обратно. Пусть пока полежит на месте. Открывает бумажник. Первым делом находит ее водительские права. Девушку зовут Элис Максуэлл, она из Кингстона, Род-Айленд. Ей двадцать лет. А, нет, только стукнуло двадцать один. Фотографии на правах обычно ужасные – стыдно показать даже копу, который остановил тебя за превышение скорости, – но ее щелкнули очень неплохо. А может, Билли так только кажется, потому что сейчас она выглядит хуже, чем на любых казенных фотографиях. Глаза у нее большие, ясные, светло-голубые. На губах легкая улыбка.

Первые права, думает Билли. Даже обновить не успела: на них еще стоит штамп о действующем для подростков запрете вождения по ночам.

В бумажнике лежит одна-единственная кредитка, которую она аккуратно подписала: Элис Рейган Максуэлл. Еще есть студенческий билет экономического колледжа «Кларендон» (это здесь, в Ред-Блаффе), подарочная карта Эй-эм-си (не так ли называется сеть кинотеатров, принадлежавшая Кеннету Хоффу?), страховой полис с указанной группой крови (первой) и несколько фотокарточек. На них куда более юная Элис Максуэлл запечатлена со своими подружками, собакой и какой-то взрослой женщиной (вероятно, матерью). Еще есть фото парня: тот стоит без рубашки, в одних шортах, и улыбается. Наверное, ее школьный дружок.

В отделении для купюр Билли находит две десятки, две купюры по одному доллару и газетную вырезку – некролог, посвященный некоему Генри Максуэллу. Похороны состоятся в баптистской церкви Христа, город Кингстон. Просьба вместо цветов и венков сделать пожертвование Американскому онкологическому обществу. На фотографии – немолодой мужчина с обвисшими щеками и редеющими волосами, аккуратно зачесанными на совершенно лысую макушку. С виду обычный человек без особых примет, мимо таких постоянно проходишь на улице, не замечая, но даже на скверной газетной фотографии Билли видит семейное сходство. Элис Рейган Максуэлл любила отца, раз носит с собой в бумажнике некролог. Это Билли по душе.

Если она учится здесь, а отец похоронен там, значит, и мать скорее всего живет в Кингстоне. В ближайшие часы она вряд ли хватится дочери. Билли убирает бумажник в куртку, но телефон все-таки прячет в верхний ящик комода, под стопку чистых футболок.

Наверное, стоит помыть в коридоре пол, пока рвота не засохла?.. Нет, лучше не надо. Если она проснется и решит, что это он – причина пожара в ее промежности, хорошо, если у него будет какое-то доказательство, что он притащил ее с улицы. Впрочем, это не означает, что он не мог воспользоваться ею позже, когда убедился, что в ближайшее время она не отбросит концы, не блеванет на него и не проснется в самый ответственный момент.

Девушка по-прежнему дрожит. Это явно шок… Или действие какой-то дряни, которую ей подмешали в питье? Он слышал про руфи[35], но понятия не имеет, что бывает после его приема.

Билли хочет уйти, и тут девушка – Элис – издает громкий стон. Отчаянный. Скорбный.

Черт с тобой, думает Билли. Идея хуже не придумаешь, но какая теперь разница…

Он ложится рядом с ней в постель. Обнимает ее со спины и прижимает покрепче к себе.

– Вот так – тепло и хорошо. С тобой все хорошо. Согревайся, успокаивайся, и хватит уже трястись! Утром тебе станет лучше. Утром мы все уладим.

Мне хана, опять думает он.

Видимо, она действительно отогрелась – или просто остаточное действие руфи закончилось? Билли не знает, и ему в общем-то наплевать. Главное, что дрожь начинает утихать и вскоре прекращается. Храп тоже. Теперь ему слышно, как дождь барабанит по крыше и подоконникам. Дом уже старый и при сильных порывах ветра скрипит. Звук этот, как ни странно, успокаивает.

Полежу пару минут и встану, думает Билли. Как только пойму, что она не вскочит посреди ночи и не заорет во всю глотку, что ее убивают. Всего две минутки…

А потом он проваливается в сон. Ему снится, что в кухне стоит дым, пахнет горелым печеньем. Надо предупредить Кэти, сказать, чтобы скорее доставала печенье, пока мамин хахаль не вернулся домой, но говорить он не может. Это прошлое, и Билли – всего лишь зритель.

5

Ночью Билли резко просыпается – в полной уверенности, что проспал приезд Джоэла Аллена и запорол дело, на которое потратил несколько месяцев работы. Тут он слышит рядом дыхание девушки – спокойное, без храпа – и все вспоминает. Она спит, уткнувшись ягодицами ему в пах, и Билли с ужасом замечает, что у него эрекция. Это совершенно неприемлемо, просто ни в какие ворота! Вот только телу обычно плевать на обстоятельства, у него свои желания.

Билли выбирается из кровати и в темноте, ощупью бредет в ванную, прикрывая рукой причинное место. Еще не хватало – в довершение всех бед – удариться твердым членом об комод. Не ночка, а гребаный цирк. Девушка не шевелится, спит. Судя по размеренному дыханию – крепко.

Когда он добирается до ванной и закрывает за собой дверь, эрекция уже немного спадает – можно помочиться. Смыв в унитазе громкий, и вода будет течь, пока не подергаешь ручку несколько раз, поэтому он просто опускает крышку, выключает свет и бредет в темноте к комоду, где на ощупь находит свои единственные спортивные шорты на резинке.

Закрыв дверь в спальню, он уже чуть увереннее проходит в гостиную – занавеска на окне-перископе отодвинута, и света уличного фонаря достаточно, чтобы ни обо что не удариться.

Билли выглядывает в окно и видит лишь пустынную улицу. Дождь по-прежнему льет, но ветер немного утих. Билли задергивает занавеску и смотрит на наручные часы, которые так и не снял. Пятнадцать минут пятого. Надев шорты, он укладывается на диван и пытается придумать, как ему быть с девушкой, когда она проснется. В голове стучит одна-единственная мысль, нелепая, но правдивая: появление в доме нежданной гостьи, пожалуй, положило конец его писательству. А как все хорошо начиналось… Билли невольно улыбается. Нашел из-за чего расстраиваться – все равно что волноваться о запасе туалетной бумаги, когда сирены извещают тебя о приближении торнадо.

Своему телу он не хозяин – и мыслям, по всей видимости, тоже. Билли закрывает глаза. Он хочет немного подремать, но вместо этого погружается в глубокий сон. А когда просыпается, девушка стоит над ним. В футболке, которую он на нее надел. И с ножом в руке.

Глава 14

1

– Где я? Кто ты? Ты меня изнасиловал?

Глаза у нее красные, волосы всклокочены. Ее портрет мог бы послужить иллюстрацией к статье «похмелье» в толковом словаре. Еще она перепугана насмерть, что вполне можно понять.

– Тебя изнасиловали, но это сделал не я.

Нож в ее руке – тот маленький ножик для чистки овощей, которым Билли ковырял занозы. Он забыл его на журнальном столике.

Билли осторожно протягивает руку и забирает нож. Она не сопротивляется.

– Кто ты такой? – спрашивает Элис. – Как тебя зовут?

– Далтон Смит.

– Где моя одежда?

– Висит в ванной. Я тебя раздел и…

– Раздел?! – Она опускает глаза на футболку.

– И вытер полотенцем. Ты была мокрая насквозь. Продрогла. Как голова?

– Болит. Такое чувство, будто я всю ночь пила, но я выпила всего одну бутылку пива… и, кажется, джин-тоник… Где мы?

Билли скидывает ноги на пол. Элис пятится и поднимает руки: не подходи.

– Кофе будешь?

Она обдумывает его предложение, но недолго. Опускает руки.

– Да. Аспирин есть?

2

Он варит кофе. Она тем временем выпивает две таблетки аспирина и медленно бредет в ванную. Запирается изнутри, но Билли это не волнует – такой замок при желании вышибет даже пятилетка. А десятилетка сорвет дверь с петель.

Элис возвращается в кухню.

– Ты за собой не смыл. Фу.

– Не хотел тебя будить.

– Где мой телефон? Он у меня в кармане лежал.

– Не знаю. Хочешь тост?

Она кривит губы.

– Нет. Бумажник на месте, а телефона нет. Ты его забрал?

– Нет.

– Врешь.

– Нет.

– Так я тебе и поверила, – дрожащим от презрения голосом говорит она. Потом садится, натягивая футболку на колени. Впрочем, футболка длинная, и все, что нужно, прикрыто.

– Где мое белье? – спрашивает она. Укоризненным, уличающим тоном.

– Лифчик под журнальным столиком. Одна из лямок порвана. Может, я смогу ее завязать. Трусов на тебе не было.

– Врешь! Думаешь, я шлюха?