– А вот и ты, Сесили! – воскликнул Билл при виде жены. – Позволь представить тебе Лешана. – Он жестом указал на одного из мужчин, увешанного бусами и серебряными украшениями, в вытянутых мочках его ушей болтались то ли серьги, то ли клыки какого-то дикого животного. – Он – вождь племени илмолеан и мой лучший друг. А эти двое – его свита, доверенные люди и охранники, мораны, если на их языке. – Билл кивнул на двух мужчин, сидевших рядом с вождем. – Это самые известные воины в Кении. Так у нас есть что перекусить? А я сейчас организую всем нам по стаканчику джина.
– Сейчас принесу. – Сесили вышла из комнаты и направилась на кухню. Билл последовал за ней. На кухне она развернулась и глянула на мужа с некоторым осуждением. – Билл, мне бы хотелось, чтобы впредь ты заранее ставил меня в известность о том, что у нас будут гости.
– Но я же говорил тебе, что пытался дозвониться, а ты в это время крепко спала. И не переживай из-за этого. Лешану и его спутникам мало что надо. Честно говоря, для меня большая честь, что они выразили желание взглянуть на наш новый дом.
– Все так, – тяжело вздохнула в ответ Сесили и принялась делать бутерброды для столь неожиданных гостей, а Билл, прихватив с собой бутылку джина и их самые лучшие хрустальные бокалы, снова удалился в гостиную.
Сесили нагрузила целый поднос бутербродами и понесла закуску гостям, чувствуя, как начинает ломить в висках и как пульсирует боль прямо за глазницами.
* * *
Спустя пять дней ее приехала навестить Кэтрин, постучала в дверь, но никто не ответил.
– Сесили, ты где? – позвала она громко, открывая парадную дверь и заходя в холл.
– Я здесь, – услышала она слабый голос подруги из спальни.
Кэтрин прошла по коридору, предупреждающе постучала в дверь спальни и только потом открыла ее. В комнате царил полнейший мрак, через закрытые ставни не проникал ни единый луч света. Кэтрин подошла к одному из окон, чтобы открыть ставни.
– Пожалуйста, не надо! – взмолилась Сесили с постели. – У меня голова раскалывается от боли.
– Бедняжка ты моя! И давно это у тебя?
– Всю неделю я мучаюсь сильнейшими приступами головной боли. Она отступает на время, а потом снова возвращается, и еще более сильная… Ах, Кэтрин! Мне очень плохо. Чувствую, что со мной творится что-то нехорошее…
– А где Билл?
– Не знаю. Он уехал. Еще вчера или, быть может, сегодня утром? Не помню… Хоть бы эта ужасная головная боль отступила на время…
– Хорошо! Я немедленно звоню доктору Бойлю. Пусть приедет сюда и осмотрит тебя.
– Пожалуйста, Кэтрин, не надо поднимать шум… Я приняла еще одну таблетку аспирина. Думаю, скоро поднимусь с постели и начну работать…
Однако Кэтрин полностью проигнорировала слова подруги, она выбежала в холл и набрала номер доктора Бойля. После второго звонка трубку сняла его жена Этни. Кэтрин объяснила ей ситуацию и услышала тяжелый вздох на другом конце провода.
– Вы полагаете, у Сесили что-то серьезное? – испугалась Кэтрин.
– Сильная головная боль может быть признаком высокого артериального давления, что всегда плохо, если речь идет о женщине на последних сроках беременности. А как ее ноги? Опухли? – спросила у нее Этни.
– Да, очень опухли. Когда я навещала ее в последний раз, она держала их в тазу с прохладной водой.
– Я, конечно, незамедлительно передам всю информацию Уильяму и попрошу его тотчас же отправиться к Сесили с визитом, но, если честно, Кэтрин, будет гораздо лучше, если вы безотлагательно отвезете ее в Найроби. Вполне возможно, ей нужна срочная госпитализация.
– Не знаю только, как нам туда добраться. – Кэтрин больно прикусила губу. – Я ведь приехала к Сесили верхом. А Билла дома нет, уехал куда-то на своем пикапе.
– Подумайте, кто из соседей смог бы сейчас помочь вам и одолжить на время свою машину. И немедленно позвоните мне, когда все решите, а я, в свою очередь, предупрежу Уильяма, чтобы он встречал вас уже прямо в приемном покое больницы.
– Спасибо, Этни, – поблагодарила ее Кэтрин и снова сняла трубку.
Она набрала номер Алисы: та совсем недавно вернулась домой после сафари в Конго.
– Ах, Алиса! – воскликнула Кэтрин, тяжело дыша в трубку. – Слава богу, что я застала вас на месте. Доктор Бойль требует, чтобы я немедленно отвезла Сесили в больницу в Найроби, а у нас нет транспорта под рукой. Ваш «Де сото» сейчас дома?
– Конечно, машина на месте, и я тотчас же отправляю своего водителя Арапа к вам. Если что-то нужно еще, звони, не стесняйся!
– Большое спасибо, Алиса.
– Бедняжка! Передай ей привет от меня.
– Обязательно!
Кэтрин снова бросилась в спальню, дыхание Сесили было тяжелым и прерывистым. Кэтрин открыла ставни на одном из окон, чтобы хотя бы иметь возможность взглянуть на Сесили при дневном свете. Та лежала на кровати с закрытыми глазами. Кэтрин осторожно отвернула край простыни, влажной на ощупь, чтобы посмотреть на ее ноги. Они сильно распухли. Кэтрин нервно сглотнула слюну, стараясь унять нараставшую внутри панику, потом подошла к шифоньеру, стоявшему в углу комнаты, и достала оттуда один комплект одежды для беременных и пару обуви, а из комода извлекла все необходимое белье.
Верхний ящик комода был до отказа забит вязаными детскими вещами – распашонками, кофточками, чепчиками и пинетками. Каждая вещь аккуратно запакована в тисненую бумагу. Все приданое для своего будущего малыша связала сама Сесили. При виде этого богатства к горлу Кэтрин подступил комок, она тихонько задвинула ящик и глянула на подругу: та беспокойно металась на постели.
– Боже милостивый! – взмолилась Кэтрин шепотом, извлекая из-под кровати сумку, в которой Сесили обычно хранила свои ночные вещи. – Сделай так, чтобы она и ее ребеночек остались живы.
31
– Боюсь, положение крайне серьезное, – обронил доктор Бойль, обращаясь к Кэтрин, когда спустя три долгих часа женщины наконец прибыли в Городскую больницу Найроби. – Отойдем в сторонку и перекинемся парой слов.
Доктор Бойль вывел Кэтрин в узенький коридорчик и открыл дверь в свой кабинет, и сразу же потянуло прохладой, так как в комнате работал на полную мощь вентилятор. Кэтрин с облегчением вздохнула.
– Боже мой, боже, – обронила она, с трудом сдерживая слезы. Не то чтобы слова доктора стали для нее неожиданностью. Она вспомнила, как Сесили вскрикивала от боли, когда она стала поднимать ее с кровати, чтобы переодеть, и потом, когда усаживала в машину. Если бы не шофер Алисы, сама бы она ни за что не справилась: тот бережно взял Сесили с постели на руки, переодевать не стали, а понесли в том, в чем она была, и так же осторожно уложили ее на заднее сиденье «Де сото». Кэтрин подложила ей под голову подушку, а сверху накинула одеяло.
– Мои глаза, мои глаза… – застонала Сесили. – Этот яркий свет слепит меня, – промолвила она, безвольно опуская голову на подушку. – Куда мы едем? Что случилось? Где Билл? – спросила она едва слышным голосом, когда машина затряслась по ухабам, направляясь к шоссе, ведущему в Найроби.
Никогда еще в своей жизни Кэтрин так не рвалась в Найроби всеми фибрами своей души. Всю дорогу Сесили громко стонала, жаловалась, что ее голова вот-вот взорвется от боли и разлетится на мелкие осколки, что она ничего не видит, а боль в животе просто адская.
– Что с ней, доктор? – спросила у Бойля Кэтрин.
– Мы полагаем, что у нее преэклампсия. Это заболевание случается у женщин на поздних сроках беременности, сопровождается высоким давлением, одышкой, отеками. Вы пытались связаться с Биллом? – поинтересовался у нее доктор Бойль.
– Я позвонила в клуб Мутаига, потом в штаб-квартиру Британских войск, расквартированных в Найроби, но его сегодня не видели нигде. Скорее всего, он сейчас пропадает где-то на пастбищах, там, где пасется его скот. Впрочем, Билл, по своему обыкновению, может быть где угодно и объявится только через несколько дней.
– Понятно. Боюсь, тогда решение придется принимать вам. Жизнь вашей подруги в опасности. Чтобы спасти Сесили, нужна срочная операция: надо делать кесарево сечение и извлекать ребенка. Вы же знаете, – Бойль слегка понизил голос, – Сесили осталось восемь недель до конца беременности, если принимать в расчет реальные сроки. Делать кесарево на столь ранней стадии опасно по всем показаниям, особенно для жизни ребенка. Но если этого не сделать, то…
– Понимаю вас, доктор! Я все отлично понимаю! – Кэтрин в отчаянии обхватила голову руками, будто это над ней самой сейчас завис дамоклов меч. – Однако если отказаться от кесарева, каковы шансы, что младенец останется жив?
– Никаких. Более того, тогда погибнут и мать, и дитя. А так у нас есть шанс спасти хотя бы одного из них. Но и сейчас мы не можем дать вам никаких гарантий: риск очень велик. Важно, чтобы вы отдавали себе в этом отчет.
– Тогда… тогда оперируйте ее, и немедленно!
В кабинет вошел мужчина, облаченный в зеленую униформу, в какой обычно работают в операционной хирурги.
– Хорошо. Позвольте представить вам доктора Стивенса. Он недавно прибыл к нам из Лондона, а там он трудился в больнице Гайс, которая одновременно является и академическим научным центром здравоохранения. У доктора Стивенса большой опыт именно по части наших проблем.
– Рад познакомиться с вами, – сказал доктор Стивенс, делая шаг вперед и обмениваясь крепким рукопожатием с Кэтрин. – Обещаю, я сделаю все от меня зависящее, чтобы спасти и мать, и дитя.
– Спасибо вам, доктор. Огромное спасибо.
– А сейчас мне пора в операционную. – Доктор Стивенс коротко улыбнулся и удалился.
– Не приведи Господь! – Кэтрин затрясла головой. – Какой страшный выбор предстоит ему сделать.
– Да, это будет непросто. Но все мы сейчас должны положиться только на волю Божью и верить в то, что Господь, которому так ревностно служит ваш отец, все управит как надо. На вашем месте я бы сейчас позвонил Бобби, потому что ждать придется долго.
* * *
Ждать действительно пришлось долго. Кэтрин возбужденно расхаживала по небольшой душной комнатке вперед-назад, потом от одной стены к другой и, наконец, стала мерить шагами помещение уже по диагонали. Наверное, каждое из упражнений ей пришлось повторить по нескольку сотен раз, прежде чем появился Бобби.
– Ну, наконец-то! – обрадованно бросилась она к мужу, а тот тут же обнял ее. – Я так рада, что ты приехал.
– Я двинулся в путь сразу же после твоего звонка. Ну, как она?
– Пока мне никто ничего не говорит. Вот уже несколько часов я пребываю в полном неведении.
– Хорошо, но надо успокоиться и взять себя в руки. Пойдем, присядь вот сюда.
Бобби бережно усадил жену на стул, а та тут же разрыдалась, уткнувшись ему в плечо.
– Бобби, с ней все очень серьезно. Ты даже не представляешь себе, насколько все серьезно. И куда запропастился Билл? Как он вообще мог бросить ее одну в таком состоянии? И без каких-либо транспортных средств!
– Может, он и не догадывался, что ей так плохо. Да я и сам виделся с Сесили пару дней тому назад, и она прекрасно выглядела.
– И все же Билл ведь знал, что ее беременность уже подходит к концу. Мог же он хотя бы оставить записку, сообщить, куда конкретно направляется и где его искать, если что!
– Но мы-то с тобой хорошо знаем Билла. Не привык он отчитываться ни перед кем, куда и зачем направляется. К тому же, ребенок ведь…
– Ну, и что из того, что это не его ребенок? Разве от этого жизнь ребенка делается менее значимой? Я так не считаю, Бобби! Честное слово, я думаю иначе!
– Успокойся, Кэтрин. Я совсем не то имел в виду. И ты абсолютно права. В любом случае сейчас рядом с Сесили должен находиться ее муж. Это не подлежит сомнению.
– Прости меня, Бобби. Ради бога, прости. Я сама не своя, не отдаю себе отчета в том, что несу. Скоро будет четыре часа, как Сесили находится в операционной, и за все это время мне никто не сказал ни слова о том, что с ней сейчас и в каком она состоянии.
Прошел еще один мучительно долгий час, и наконец в комнату вошел доктор Стивенс. Выглядел он страшно уставшим.
– Какие новости, доктор? – бросилась к нему Кэтрин, замирая от страха.
Бобби поднялся со стула, подошел к жене и крепко стиснул ее руку.
– Операция была крайне сложной. Повозились мы все изрядно. Но я рад сообщить вам, что одну из двух мне все же удалось спасти.
– Кто же это? – спросила у доктора Кэтрин, уже охваченная самыми дурными предчувствиями.
– Мать находится по-прежнему в очень тяжелом состоянии, она потеряла много крови, но на данный момент она жива… Что же касается младенца… Я… – Доктор Стивенс обреченно пожал плечами. – Мы извлекли ее из материнской утробы… Делали все возможное, чтобы сохранить ей жизнь, но – увы! – приблизительно через полчаса она перестала подавать какие бы то ни было признаки жизни.
– Так это была девочка?! – воскликнула Кэтрин, изо всех сил стараясь не расплакаться. – Упокой ее душу, Господи.
– Да, это была девочка. Следующие двадцать четыре часа будут решающими и для самой миссис Форсайт. Но при благоприятном развитии событий она, скорее всего, сможет выкарабкаться.
– А она… Она уже знает? – спросила Кэтрин. – Я имею в виду про ребенка?
– Конечно же нет! Что за разговоры? Мы ее накачали всякими седативными препаратами, и она какое-то время будет в несколько заторможенном состоянии. Я бы не рекомендовал пока сообщать ей эту печальную новость… Пусть минует кризис, и уже потом…
– Понимаю. А увидеть ее сейчас можно?
– Сегодня категорически нельзя, нет. Мы и дальше будем держать ее в такой полудреме, по крайней мере до завтрашнего утра точно. Все, что ей сейчас нужно, это полный покой, – констатировал доктор Стивенс с тяжелым вздохом и добавил: – Мне очень жаль, что нам не удалось спасти малышку.
– Понимаю вас. Огромное вам спасибо, доктор.
– Я бы посоветовал вам двоим сейчас отправляться домой. Вы здесь ничем не сможете помочь ей, к сожалению. Всего вам хорошего, – попрощался с ними доктор Стивенс кивком головы.
Когда за доктором закрылась дверь, Кэтрин повернулась к мужу и разрыдалась, уткнувшись ему в грудь.
– Как нам сообщить ей такую страшную новость, Бобби? Сесили будет безутешна, я знаю. Ведь она делала все от нее зависящее, чтобы защитить и сберечь ребенка. И вот… Вот что случилось…
– Да, это беда, милая. Большая беда.
* * *
Сесили снится, что она отчаянно пытается выбраться из воронки с зыбучим песком, но стоило ей только высунуть оттуда голову, чтобы схватить ртом немного воздуха, как песок снова и снова затягивал ее в свой кромешный, ужасный мрак.
– Выпустите меня отсюда! – кричит она во весь голос. – Пожалуйста, дайте мне выбраться!
– Все хорошо, дорогая! С вами сейчас все хорошо, и вы здесь в полной безопасности.
Кто говорит? Сесили не узнала голос. Усилием воли она заставила себя открыть глаза, чтобы разглядеть того, кто с ней сейчас разговаривает. Все плыло у нее перед глазами, образ был нечетким, расплывался и двоился: много белого, доброе женское лицо, на золотистых кудряшках форменная шапочка…
«Наверное, это ангел… Я умерла и сейчас уже на небесах…»
– Где я? – спросила Сесили хриплым шепотом. В горле пересохло, и говорить было больно.
– Вы сейчас в больнице, Сесили. В Найроби. Меня зовут сестра Сиссонс, я ваша медсестра. И я очень рада, что вы наконец очнулись и снова вернулись к жизни.
Сесили закрыла глаза и напряглась, пытаясь вспомнить все, что с ней случилось. Да! Кажется, у нее очень сильно болела голова. Адская головная боль, которая становилась все сильнее и сильнее… Она смутно припомнила Кэтрин, потом ее положили в машину, а дальше – ничего! Полнейший провал в памяти.
– Самое худшее уже позади, милая. Теперь бояться нечего. Скоро вы поправитесь, – продолжил разговаривать с ней ангел своим ласковым голоском.
– Я… – Сесили судорожно облизала пересохшие и потрескавшиеся губы, которые отказывались повиноваться ей. – А что случилось?
– Вы были очень больны, когда поступили к нам. Доктор Стивенс сделал вам операцию, и сейчас вам уже гораздо лучше, – ответил ангел. – Вот! Выпейте. Жидкость поможет вам хоть немного восстановить свои силы.
Сесили почувствовала, как ей в рот вставили соломинку. Ей действительно очень хотелось пить, а потому она с жадностью высосала всю жидкость до дна.
– А что со мной было? Я только помню, что у меня страшно болела голова, но…
– Раз вы проснулись, пойду-ка я поищу доктора Стивенса. Он вам сам все расскажет. Отдыхайте пока, а я отлучусь буквально на пару минут…
– Но… Но что с моим ребеночком? Он в порядке?
Ее вопрос остался без ответа. Наверное, она все еще спит и видит сон. А может, если она заснет снова, то ей сейчас приснится сон получше? Сесили закрыла глаза, и на нее опять навалились со всех сторон зыбучие пески, затягивающие в свой водоворот.
* * *
Когда Сесили очнулась в очередной раз, то почти сразу же открыла глаза, чувствуя какую-то внутреннюю тревогу. «Так я же в больнице», – тут же напомнила она сама себе, глянув на белые стены и вентилятор, жужжавший под потолком прямо над ней. Оглядела себя: лежит под простыней. Приподняла свободную руку, ту, которая не была подсоединена к капельнице, спрятанной под простыней, принялась пальцами ощупывать свой живот. Он стал явно меньше и как-то сдулся, словно воздушный шарик, из которого вдруг выпустили воздух…
– Боже! Только не это! Пожалуйста! – крикнула она слабым голосом, слегка повернула голову влево и увидела, как над ней склонились люди, но их лица расплывались у нее перед глазами.
– Добрый день, миссис Форсайт. Меня зовут доктор Стивенс. Это я вас вчера оперировал, – обратился к ней незнакомый мужчина в белом халате. – Вы поступили к нам в крайне тяжелом состоянии, но спасибо вашей подруге Кэтрин, которая сумела доставить вас сюда достаточно быстро и тем самым спасла вам жизнь.
– Привет, Сесили, – подала голос сама Кэтрин, стоявшая рядом с врачом. – Как ты себя чувствуешь?
– Какая разница, как я себя чувствую! С моим ребенком все в порядке?
– Мне очень жаль, миссис Форсайт, но, к превеликому сожалению, мы ничего не смогли сделать. Мы извлекли ее из вашей утробы в целости и сохранности, но вскоре после этого она скончалась.
– Я… Но… что с ней было не так? И почему я жива, а она… Боже! Она… Я так хотела девочку…
– У вас случилось заболевание под названием преэклампсия, что немедленно сказалось и на вашем ребеночке. Если бы мы не сделали операцию, если бы промедлили еще какое-то время, то погибли бы вы обе. Мне искренне жаль, что я выступаю сейчас в качестве вестника дурных новостей для вас. Такие новости всегда непросто озвучивать, увы-увы! А сейчас я оставляю вас с друзьями и близкими.
Доктор Стивенс бросил грустный, исполненный неприкрытого сострадания взгляд на свою пациентку и вышел из палаты.
– Кэтрин! – Сесили инстинктивно схватила подругу за руку. – Что он сказал? Неужели это правда? Не может быть!
– Мне сейчас очень, очень горько, дорогая моя, но он сказал тебе правду. Девочка появилась на свет слишком слабенькой, чтобы побороться за свою жизнь… И потом…
– Но почему они спасали меня, а не ее?
– Не думаю, что вопрос стоял именно так, – услышала Сесили глубокий мужской голос. Она подняла глаза и встретилась взглядом с глазами мужа, полными тревоги и сострадания.
– Билл… Ты тоже здесь…
– А где же еще мне быть? Ты ведь моя жена. Я приехал сюда, как только узнал о случившемся.
– Что значит «вопрос так не стоял»? Лучше бы я умерла… Честное слово, я хочу сейчас умереть…
– Дорогая, они должны были извлечь из тебя ребенка, чтобы дать шанс выжить вам обеим, – сказала Кэтрин. – Но из-за этой проклятой преэклампсии плод внутри тебя развивался не совсем так, как было нужно. Конечно, преждевременные роды – это не самое страшное, и многие недоношенные дети рождаются и выживают, но она появилась на свет слишком рано. Слишком рано, понимаешь, Сесили? Ты должна понимать, что врачи не руководствовались приоритетами, кого спасать в первую очередь, а кого – во вторую. Они пытались спасти вас обеих, но без операции вы бы обе умерли, – снова повторила Кэтрин. – Хорошо, я пока оставлю вас с Биллом наедине.
Выходя из палаты, Кэтрин глянула на Билла и многозначительно приложила палец к губам: дескать, не говори ничего лишнего.
– Я… Лучше бы я умерла… вместе с ней! – Сесили принялась горестно раскачивать головой из стороны в сторону. – Да… Лучше бы я тоже умерла… Так было бы лучше для всех… О боже, боже мой…
– Какое счастье, Сесили, что ты не умерла, – сказал Билл, присаживаясь к ней на постель и беря ее за руку.
– Ты ведь так не думаешь, Билл. Наверное, в глубине души ты даже рад, что моя девочка умерла. И я не могу винить тебя за это!
– Сесили, я… Тут они меня спрашивали, захочешь ли ты, захотим ли мы попрощаться с малышкой как должно.
– Попрощаться? Я ведь даже не успела с ней поздороваться, сказать ей «здравствуй»… – Сесили приложила руку к носу, чтобы остановить льющуюся из него воду. – Да, я даже не сказала ей «здравствуй».
– Так что мне им ответить? Может, ты подумаешь?
– Попрощаться, прежде чем они закопают ее в землю, да?
Слезы градом покатились по щекам Сесили. Билл молча опустил глаза, а она плотно зажмурила свои.
Прошло несколько мучительных секунд, но вот Билл заговорил снова:
– Сесили, прошу тебя, пожалуйста, поверь мне. Я женился на тебе вовсе не потому, что хотел спасти твою репутацию. Когда я услышал эту… страшную новость, кажется, до меня впервые дошло, как ты мне дорога. И мне тоже очень, очень горько, что наша дочь не выжила. Поверь, дорогая, я горюю всем сердцем об этой утрате. Если бы я был тогда рядом с тобой… – Дрожащий голос Билла сорвался на шепот. – А ведь я должен был быть рядом с тобой. Я… я люблю тебя, Сесили.
Сесили почувствовала легкое прикосновение к своему лбу, открыла глаза и увидела, что это Билл поцеловал ее.
– Пожалуй, миссис Форсайт сейчас лучше отдохнуть немного, она уже устала. – Та самая медсестра в золотистых кудряшках, нетерпеливо переминавшаяся с ноги на ногу за дверью, решительным шагом вошла в палату, давая понять, что свидание закончено. – Вы можете навестить жену еще раз, но позднее, ближе к вечеру.
– Да, сестричка права. Тебе нужны отдых и покой, – ласково промолвил Билл, обращаясь к Сесили. – Я загляну к тебе вечером, – добавил он и нежно пожал ее руку, потом поднялся с кровати и вышел из палаты.
– Сейчас я сделаю вам один укольчик, он обезболивает, – прощебетала медсестра. – Вам сразу станет легче.
Сесили снова закрыла глаза. «Мне все равно, даже если ты мне сейчас вколола цианид», – подумала она, почувствовав резкую боль в предплечье. Зачем ей жить, если ее драгоценное дитя погибло? И что бы там сейчас ни говорил ей Билл, она все равно уверена в том, что в глубине души муж только рад тому, что ребенок не выжил.
Электра
Нью-Йорк
Июнь 2008 года
32
Я увидела, что глаза у бабушки закрыты. Может, она спит, мелькнуло у меня. Мне было интересно слушать историю о судьбе Сесили. И конечно, очень жаль, что она потеряла своего ребеночка, но, если честно… Если честно, я ни на шаг не приблизилась к пониманию того, какое, собственно, отношение эта самая Сесили имеет ко мне.
– Да, ничего не скажешь! Грустная история, – сказала я нарочито громко, проверяя, смогу ли я разбудить бабушку.
– Ты права. Очень грустная, – немедленно откликнулась та и тут же открыла глаза. – Ведь потеря этого ребенка в корне изменила всю ее дальнейшую жизнь… Да и мою тоже.
– Но как?! Каким образом? Как ты попала в эту историю? И вообще, где я родилась и…
В дверь тихонько постучали, следом просунулась голова Мариам.
– Прошу прощения, дамы, что нарушаю плавное течение вашей беседы, но внизу вас, Электра, уже ждет машина, чтобы отвезти в аэропорт.
– Хорошо. Спасибо, Мариам. – Я снова повернулась к Стелле: – Так я ду ответа на свои вопросы.
– Придется тебе, милая, еще немного потерпеть. Словом, запасись терпением еще на какое-то время. – Стелла поднялась с кресла. – Не говоря уже о том, что я страшно устала. Знаешь, копаться в прошлом – это всегда занятие не для слабонервных, тем более когда копаешься в собственном прошлом.
– Но каким образом это прошлое касается тебя? – не отставала я от Стеллы, выходя вслед за ней в холл. – Ты хочешь сказать, что это прошлое длится для тебя до сих пор?
– Электра, мы с тобой не в кино. Это на экране разворачиваются всякие невероятные истории. Мы же с тобой говорим сейчас о реальной жизни, о том, что было на самом деле. А потому ты должна понять, что было до тебя, чтобы примириться с тем, что случилось потом. Однако тебе пора ехать. Да и мне надо уходить.
– А когда ты снова приедешь ко мне и дорасскажешь эту историю до конца?
– На выходные я улетаю в Вашингтон, но в понедельник вернусь. Давай договоримся так: вечером в понедельник я у тебя, согласна? Скажем, часов в восемь вечера…
– Согласна, – ответила я, заходя вслед за бабушкой в кабинку лифта, хотя меня немного нервировало, что придется ждать еще целых четыре дня, чтобы наконец узнать, кто я и откуда.
– Я горжусь тобой, Электра, – неожиданно обронила Стелла. – За такой короткий отрезок времени ты сумела добиться столь многого. Продолжай в том же духе, милая.
Мы вышли из лифта, бабушка повернулась ко мне и расцеловала в обе щеки.
– Постараюсь, – ответила я и добавила скрепя сердце, но вовремя вспомнив, что я же стала «совсем другой»: – Спасибо.
Мы вышли из подъезда. Шофер, уже поджидавшей меня на улице, тут же распахнул дверцу лимузина, и я запрыгнула в салон, устроившись на заднем сиденье.
– А в нашу следующую встречу ты, может, соизволишь рассказать мне, кто такой этот Майлз? – крикнула мне бабушка и хитровато улыбнулась.
* * *
– Привет! Ну, как долетели? – первым делом поинтересовалась я, высунув голову в окошко, когда Майлз и Ванесса вышли из здания аэропорта и направились в сторону моего лимузина. (Кстати, я специально заказала такую роскошную машину, чтобы лишний раз впечатлить Ванессу и поднять ей настроение.)
– Все прошло гладко, – ответил Майлз, помогая шоферу загрузить в багажник их вещи.
– Ванесса, садись рядом со мной. А вы, Майлз, поедете впереди, рядом с шофером, договорились?
Ванесса покорно вскарабкалась на заднее сиденье, и шофер тут же закрыл за ней дверцу. Я взглянула на ее заострившееся личико. За то время, что мы с ней не виделись, она еще больше потеряла в весе и стала почти прозрачной от худобы.
– Ну, как дела? – спросила я у нее, глядя, как она водит своими тонкими худыми пальцами по кожаной обивке сиденья.
– Лететь самолетом – это круто, Лектра, хотя… – проронила она, проигнорировав мой вопрос. – Помню, однажды один хмырь катал меня на своей машине по всему городу, а потом запер на парковке под тем домом, в котором жил. Дескать, неожиданно вернулась жена и ему нужно спрятать меня как-то. Я просидела в этом погребе целых три часа, прежде чем он снова объявился и выпустил меня. Думала, сойду с ума или задохнусь там без воздуха.
– Должно быть, тебе было очень страшно, – искренне посочувствовала я. – Меня тоже когда-то еще в школе вредные девчонки заперли в шкафу нашей гардеробной, и с тех пор я боюсь замкнутых пространств.
– Еще бы! – кивнула в ответ Ванесса. – А тот мужик, он был настоящий подонок.
Я постаралась припомнить что-нибудь более позитивное и веселенькое, но в голову не пришло ничего путного, а потому мы обе погрузились в затяжное молчание.
– Это что, мини-бар? – спросила у меня Ванесса, указав на ящик, закрепленный между двумя сиденьями.
– Да. Хочешь содовой?
Ванесса бросила на меня красноречивый взгляд, словно говоря: «Ты же прекрасно знаешь, чего я хочу».
– Нет, мне лучше кока-колы.
Я открыла маленький холодильник и быстрым движением извлекла оттуда банку колы, стараясь не смотреть на выстроившуюся в ряд шеренгу небольших бутылочек со спиртным. Я тут же захлопнула дверцу холодильника и вручила банку Ванессе.
– Майлз говорит, что там, куда мы сейчас едем, все очень круто, – нашла я наконец, что сказать.
Ванесса промолчала, уставившись в окно. И я очень даже ее понимаю. Для нее все происходящее – это переезд из одной тюрьмы в другую, только и всего. Радовало лишь то, что она стала заметно спокойнее и даже немного реагировала на мои слова.
– Нам еще долго ехать, Майлз? – спросила я.
– Еще где-то полчаса. Это место расположено рядом с известной деревушкой для богачей Дикс-Хиллз.
– Богатенькая деревушка – это для меня самое то. Я так и сказала Майлзу, – хихикнула Ванесса.
И действительно, примерно через полчаса мы, проехав по улицам, застроенным респектабельными красивыми особняками, остановились возле каких-то ворот. Пока Майлз разговаривал о чем-то с дежурным охранником, я принялась разглядывать все вокруг себя и тут же заметила кое-что: действительно, любой посторонний с улицы ничего не увидит из того, что находится за высокой оградой, так как по всему периметру она была обсажена такими же высокими кустарниками, но сверху забор обнесен колючей проволокой, а еще дальше, на некотором расстоянии, виднелись смотровые вышки с установленными на них прожекторами. Пожалуй, даже Майлз с его ростом и длиннющими руками едва ли смог бы дотянуться до края изгороди.
Нас пропустили за ворота, и мы поехали дальше, миновали ухоженную садовую территорию и наконец увидели большое и очень красивое белоснежное здание, величественное, словно дворец.
– Ничего себе! – присвистнула удивленная Ванесса, глянув в окошко. – В таком доме только президент может жить.
– На самом деле Лэндсдаун-Хаус и вся прилегающая к дому территория – это подношение в благотворительный фонд, который курирует центр реабилитации, от одной женщины, которая когда-то жила в этом доме, – принялся объяснять нам Майлз. – Она потеряла своего единственного сына из-за его наркотической зависимости и долгие годы вела здесь по-настоящему отшельнический образ жизни, а десять лет тому назад хозяйка дома умерла. Красивый дом, правда? – заметил он, разглядывая дорические колонны по обе стороны парадного крыльца, ведущего к величественным парадным дверям.
– Если бы я знала, что стану здесь жить, то прихватила бы с собой вечернее платье, – фыркнула Ванесса.
И в этот момент я увидела женщину, выходящую из машины. Она направилась прямо к нам.
– Черт! Так это же Ида! – воскликнула Ванесса, почти вжавшись в сиденье, когда женщина тихонько постучала по заднему стеклу. Женщина по цвету кожи ненамного отличалась от меня и была одета в шикарное платье-кафтан из ярко-пурпурной ткани, явно ручной окраски. Мне и самой немедленно захотелось обзавестись таким же кафтаном.
– Это социальный инспектор, которая курирует Ванессу, – пояснил мне Майлз, выбираясь из машины, чтобы поздороваться с женщиной. Меня же он заранее попросил из машины не высовываться и особо не светиться, дальнейшим обустройством Ванессы займется сама Ида. Потому как для девушки совсем нежелательно, чтобы ее сразу же заметили в обществе всемирно известной фотомодели: это может создать дополнительное напряжение в ее отношениях с другими обитателями центра реабилитации.
– Шикарная женщина, – прокомментировала я, бросив еще один взгляд на инспектора, и увидела, что Ванесса буквально трясется от страха.
– Ты ее не знаешь! Это самая настоящая ведьма! Если бы я знала, что сюда приедет Ида, то ни за что бы не полетела, лучше бы осталась там, в больнице, – невесело пошутила Ванесса. – Я же знаю, все равно ничего у меня не получится, не сможете вы сделать из меня чистенькую.
Она пошарила в кармане своей куртки худи, достала оттуда пачку сигарет и зажигалку и с жадностью закурила.
– Знаю, тебе придется нелегко, но… – Я замялась в поиске подходящих слов. Что бы ей такого сказать хорошего на прощание? – Знаешь что, Ванесса? Я ведь приехала сюда ради тебя, и Майлз тоже. И эта Ида тоже. Ведь это же она старалась подыскать тебе самое лучшее место для дальнейшей реабилитации из всех, что ей известны. Нас всех волнует твое будущее. Так что ступай и поправляйся поскорее, а я при первой же возможности, когда это будет позволено, навещу тебя. Ладно? И если к тому времени тебе полегчает, то мы с тобой немного развлечемся!
– Да это ты сейчас так говоришь… Просто для того, чтобы что-то сказать. А как только выедешь за ворота, так сразу же и забудешь про меня. Будешь крутиться среди всех этих богатых и знаменитых…
– Но я же пока тебя не забыла. Разве не так? Вот! – Я порылась в своей сумочке и достала оттуда бейсболку от фирмы «Барберри», которую мне прислал мой стилист несколько месяцев тому назад. Само собой, я такую не напялю на себя никогда. Но Ванессе, думаю, вещица понравится.
Она глянула на бейсболку, потом пощупала рукой материю.
– Она реально от «Барберри»?
– Конечно.
– Круто! – Ванесса тут же напялила бейсболку на голову, и в ее глазах промелькнуло чисто детское удовольствие от подарка, промелькнуло и тут же погасло. – Так это мне?
– Тебе-тебе! – заверила я.
– Никто же не поверит, что она настоящая. А если и поверят, то решат, что я сперла у кого-то. – Ванесса подавленно опустила плечи и загасила окурок.
– Главное, что ты знаешь, что она настоящая. А какое нам дело до всех остальных? Ну, тебе пора.
– Я… – Ванесса взглянула на меня, и я увидела слезы в ее глазах. – Уже иду.
– Я буду с тобой на связи постоянно, обещаю! – сказала я и, обхватив ее худенькое тельце, прижала к себе что есть силы.
Она открыла дверцу, вышла из машины и подошла к Майлзу и Иде, которая тоже обняла ее. И у меня сразу же полегчало на душе. Майлз, заметив мой взгляд, приложил воображаемый телефон к уху и беззвучно проартикулировал губами:
– Я вам перезвоню.
А потом они все трое направились по ступенькам крыльца к парадному входу.
– Можно ехать, мэм? – спросил у меня водитель.
– Да, – кивнула я в знак согласия. Когда машина развернулась, чтобы тронуться в обратный путь, я слегка приоткрыла форточку, чтобы проветрить салон от сигаретного дыма. И в этот момент Ванесса повернулась ко мне лицом и бросила прощальный взгляд. Ее худенькое личико исказила гримаса страха.
– Люблю тебя, – послала я воздушный поцелуй, глянув на нее. Машина между тем уже набрала скорость и быстро покатила в сторону ворот. Я сглотнула слезы, чувствуя себя эдакой мамашей, которая привела ребенка в школу в самый первый раз и оставляет его там. И в каком-то смысле так ведь оно и есть.
* * *
Хорошо, что на следующий день у меня была фотосессия, потому что вчерашняя поездка в Дикс-Хиллз оставила у меня тяжелый осадок. Такое дежавю с тем, что испытала я сама, приехав впервые в «Рэнч». Однако то, что мне удалось отыскать в интернете, немного успокаивало: все в один голос превозносили этот центр до небес. Профессионалы, те вообще считают, что это самый лучший реабилитационный центр в штате Нью-Йорк, в котором занимаются реабилитацией наркоманов «из неблагополучных семей», как их назвала в одной из своих публикаций «Нью-Йорк Таймс». Майлз перезвонил мне по возвращении, сказал, что Ванесса довольно спокойно прошла процедуру знакомства с теми девушками, с которыми она будет жить в одной комнате.
– Все же хорошо, – добавил он, – что в больнице, где она пролежала столько времени, им удалось стабилизировать ее психологическое состояние, а потому ее сразу определили в среднюю группу.
На языке юриста «средняя группа» означала, что Ванессе не придется снова проходить этап детоксикации в специально отведенном для этой цели корпусе, в котором, по информации из того же интернета, имеются особые палаты, обитые войлоком, как в психиатрических больницах.
Как ни странно, съемки доставили мне удовольствие, хотя это была первая фотосессия за год, когда мне не пришлось взбадривать себя с помощью известных подручных средств.
На съемках присутствовал сам Ксавье, известный в модельном бизнесе по инициалам «ХХ». Я работала с ним несколько раз, в том числе и тогда, когда мы рекламировали разработанную им линию спортивной одежды с ярко-золотой молнией, украшающей худи спереди. Тогда, насколько я помню, весь товар разошелся в течение недели.
– Готова к дальнейшему сотрудничеству уже в ближайшем будущем? – поинтересовался у меня знаменитый кутюрье.
– Очень даже может быть, – ответила я уклончиво и поднялась на помост.
Пока я автоматически принимала разные позы, мысли мои витали далеко. Я стала вспоминать эскизы своих собственных фасонов. Пока я была в Рэнч, проходила там курс реабилитации, мне очень нравилось рисовать, придумывать новые фасоны, заполняя своими эскизами страницу за страницей в альбоме для рисования. Такое занятие казалось мне более продуктивным и творческим. Не то что целыми днями гримасничать в свете софитов…
– Вау! Отдых пошел тебе на пользу, Электра! Сегодня ты была в ударе и отработала перед моей фотокамерой вдохновенно, как никогда, – заметил мимоходом Мигель (наверняка родители назвали его когда-то просто Майком), бросив на меня слащавый взгляд.
– Замечательно, Электра, – сдержанно похвалила Мариам, сопровождая меня чуть позже из гримуборной. – Вы сегодня светились изнутри. Никогда не видела вас такой сияющей.
– Да ерунда все это! – улыбнулась я в ответ. – Между прочим, Мигель и ХХ приглашали меня отобедать вместе с ними в итальянском ресторане, коль скоро мы сегодня разделались со съемками раньше обычного…
– Электра, не хочу вас пугать, но…
– Все в порядке. Я уже ответила им отказом. Сказала, что занята, сославшись на то, что мне нужно посетить одно мероприятие. Я ведь действительно собираюсь вечером на очередное собрание анонимных алкоголиков. Но туда мне хочется и самой пойти. А вот ресторан… Слишком все это быстро.
* * *
Когда мы остановились перед салоном красоты на углу Пятой авеню и 57-й Восточной улицы, я повернулась к Мариам:
– Как думаете, Стефано сможет обслужить меня прямо сейчас?
– Не знаю, что сказать… Но даже для вас, Электра… Вряд ли… Вы же знаете, у него всегда очередь на многие месяцы вперед. Не говоря уже о том, что для того, чтобы выпрямить ваши волосы, ему потребуется не один час работы… Много часов…
– Мариам! – Я даже глаза округлила от удивления. – Неужели вы забыли, о чем мы вчера говорили со Стеллой?
– Все я помню, но вы ведь просто пошутили, правда?
– Ничего я не шутила! – бросила я в ответ. – Не волнуйтесь. Я просто загляну в салон и перекинусь с ним парой слов.
И, прежде чем Мариам успела остановить меня, я проворно выскочила из машины. На ресепшене мне сказали, что Стефано сейчас обедает, но поскольку я – это я, то наверняка он выйдет в зал, чтобы поздороваться со мной.
Мы со Стефано знакомы уже много лет, с тех самых пор, когда я впервые приехала в Нью-Йорк и Сюзи отправила меня к нему накануне самой первой фотосессии. Поскольку он сам был наполовину афроамериканец, наполовину итальянец, то хорошо разбирался в том, как управляться с моим типом волос. Конечно, визиты к нему накануне съемок превращались для меня в самую настоящую пытку, но сам Стефано мне очень нравился.
– Он сейчас у себя? – спросила я у дежурной.
– Да, но…
Я решительным шагом пересекла салон и скрылась за дверью с надписью «служебный вход», а там прямиком направилась к комнатке, в которой мы со Стефано не раз и не два взбадривали себя бесчисленными дозами кокаина, благо изматывающая процедура выпрямления моих волос действительно длилась часами и надо же было как-то разнообразить наше с ним времяпрепровождение.
Стефано был, как всегда, на месте, «пудрил», как говорится, свой носик.
– Электра! – радостно воскликнул он при виде меня. – Cara, что ты здесь делаешь? – Он поднялся со своего места и расцеловал меня в обе щеки. – Неужели ты записана ко мне на сегодня? Не может быть!
– Нет, я не записана. Но я тут подумала, не найдутся ли у тебя под рукой ножницы?
Часом позже я вышла из подсобки, неся на голове самую неожиданную прическу из всех, какие у меня когда-то были. По правде говоря, и прически как таковой не было, потому что на черепе остались торчать волосики длиной не более одного сантиметра. Поначалу Стефано категорически отказался исполнять мою блажь, но, когда я пригрозила ему, что постригусь сама, он наконец сдался и в итоге сделал мне просто фантастическую стрижку. Потом еще стал колдовать над моими волосиками, втирать в них какие-то кремы и расчесывать специальной расческой, но я тут же пресекла его рвение. Сказала, что хочу, чтобы мои волосы были такими, какие они есть от природы.
– Боже мой! – воскликнула ошеломленная Мариам, поднеся руку к губам, когда я уселась рядом с ней на заднем сиденье автомобиля. Актриса из нее, в общем-то, неважная: все эмоции тут же отразились на ее лице.
– Хорошо, понимаю. Это – шок. Ну, а помимо шока, что скажете о моем новом облике?
– Я… Вы серьезно?
– Вполне.
Мариам принялась изучать меня въедливым взглядом. Долго разглядывала, но потом наконец кивнула и широко улыбнулась:
– Скажу, что выглядите вы просто потрясающе!
Я благодарно хлопнула ладонью о ее ладонь. Что и требовалось доказать!
– Представляете, сколько драгоценных часов я сэкономлю в будущем с такой прической? И сколько бесценных часов своей жизни я уже потратила впустую в прошлом. А Сюзи мы скажем, что отныне и впредь можно прекрасно обойтись и париками. Хорошо! Но мне пора в Челси. Там через полчаса начинается собрание анонимных алкоголиков. Едем сейчас прямо туда, но по пути сделаем коротенькую остановку возле какого-нибудь гастронома, чтобы перекусить на скорую руку.
* * *
Сидя в машине уже на обратном пути после собрания, Мариам вдруг повернулась ко мне лицом:
– Электра, вы не будете возражать, если я сегодня вечером поеду к своим? Я… мне нужно повидаться с близкими.
– Конечно, не возражаю. Не хочу разлучать вас с семьей.
– Но я буду постоянно на телефоне и, если что, сразу же приеду. Я ведь живу не так уж далеко от вас. И потом, это ведь только на выходные.
Я молча кивнула в знак согласия. Мне было стыдно, что я столько времени удерживала Мариам подле себя, лишая ее тем самым общения со своими близкими. Мы подъехали к моему дому, и я страшно обрадовалась, увидев Томми на его привычном месте. Мариам прошла мимо, только поздоровавшись, а я приостановилась, чтобы немного поболтать с ним.
– Привет, Томми. Все никак не выпадал случай еще раз поблагодарить тебя за тот вечер, когда ты помог Мариам… и мне, когда со мной… случилась… эта болезнь.
– Электра, ты же знаешь, ради тебя я готов на все. – Губы Томми сложились в улыбку, но в глазах его застыла грусть.
– Послушай, Томми. Если я тоже могу что-то сделать для тебя, все что угодно, только скажи, и я сделаю. Ладно?
– Ладно. Большое спасибо. Кстати, должен заметить, что у вас просто клевая прическа.
– Спасибо, Томми.
Пока я поднималась на лифте к себе, я решила, что отныне и впредь буду посещать собрания анонимных алкоголиков, которые проходят в Челси. Не хочу ни под каким предлогом терять такого друга, как Томми. А ведь он наверняка будет чувствовать себя неловко, если узнает, что я стала невольным свидетелем его исповеди.
Дома я уселась на диван в гостиной и проверила свой мобильник. Один пропущенный звонок от Майлза. Я тут же перезвонила ему.
– Привет. С Ванессой все в порядке?
– Да, в порядке. Днем мне позвонила Ида. Сказала, что она нормально там обустроилась.
– Отлично. А как вы сами?
– Все хорошо. Правда, немного непривычно снова окунуться в работу. И к тому же не иметь возможности перекинуться с кем-нибудь парой слов обо всем том, через что мне… нам пришлось пройти совсем недавно.
– Понимаю. Отлично понимаю. У меня сегодня была первая фотосессия после долгого перерыва, и мне было так странно… ощущать себя теперешней, работать без всего того, чем я обычно себя взбадривала на съемках.
– Электра, мне, к сожалению, пора уходить. Жду звонка от одного своего клиента. Тот может позвонить в любой момент, вот я и замешкался тут, в офисе.
Майлз попрощался и отключился, а я поднялась с дивана и побрела на террасу. Прислонилась к ограждению из стекла и стала разглядывать с высоты Нью-Йорк. Впервые с тех пор, как я вернулась домой, мне стало не по себе. Настроение испортилось окончательно. Может быть, потому, что впереди маячили выходные, которые я должна буду провести в одиночестве. Обычно выходные я провожу в разъездах, вечно куда-то спешу, лечу, и это меня вполне устраивает, потому что конец недели – это то время, когда успешные и состоятельные люди покидают Нью-Йорк и разъезжаются по своим загородным домам, где могут полноценно отдохнуть в кругу семьи и своих друзей.
– Электра! – окликнула меня Мариам из комнаты. – Я приготовила вам на ужин суп из чечевицы и салат, все стоит в холодильнике.
– Спасибо.
– Да, и вот еще что. Вы перезванивали тому психотерапевту, которого вам порекомендовала Фай?
– Да.