— Хватало для деревни, но не для Лондона, — возразила миссис Митчелл. — Я не желаю, чтобы ты, появившись в обществе, походила на деревенскую мышку. Ты слишком хороша. А посему сперва мы осчастливим своим визитом мадам Клармонт, затем закажем новые визитные карточки, а уж потом заглянем к ювелиру. Я заказала новую оправу для своего жемчужного колье, которое подарю Фиби. Ей всегда оно нравилось, а жемчуг как нельзя более к лицу молоденькой девушке, впервые появляющейся в обществе.

— Кстати, об обществе. Нынче утром в парке я встретила преинтересного джентльмена, — сказала Диана, после долгих размышлений решившись поделиться новостью с теткой.

— Правда? Он представился?

— Нет, но твой конюх назвал мне его имя.

— Ах, ну конечно! Таппер знает всех и вся. Так кто ж это был?

— Лорд Гартдейл.

— Лорд Гартдейл! — Миссис Митчелл чуть не выронила вилку из рук. — Силы небесные!

Диана с изумлением подняла на тетку глаза.

— Что вас так удивляет, тетя? Разве мало мужчин по утрам ездит в парке верхом?

— Да, но лорд Гартдейл — не как все мужчины! Это не только один из самых завидных женихов Лондона, но и один из самых закоренелых холостяков. Он не балует своим появлением свет. Но когда все же там появляется, редко оказывает внимание какой-либо из присутствующих дам. Не правда ли, он очень хорош собою?

— Да. По-моему, он очень красив и необычайно любезен, — согласилась Диана, а затем поведала тетке подробности встречи.

— Ему и невдомек, как мало ты нуждалась в его помощи, — заметила миссис Митчелл, посмеиваясь. — Но странно. Он не поехал своей дорогой тотчас, как все благополучно разрешилось. Это было бы на него похоже. Он спросил твое имя?

— Спросил, но я его не открыла из опасений, что оно может быть ему знакомо.

— И что ж? — спросила миссис Митчелл. — Жизнь не кончена после твоего разрыва с лордом Дерлингом.

— Она была бы кончена, если бы все вышло так, как хотел лорд Дерлинг.

— Вздор. Он продолжает жить дальше. Почему бы и тебе не последовать его примеру?

— Потому что это я оставила его, тетя. Навряд ли он простил меня, — ответила Диана. — Помнишь, какими оскорблениями он осыпал меня? Он решил употребить все, чтобы опорочить меня и выставить виновницей произошедшего.

— Этого и следовало ожидать. У лорда Дерлинга непомерное самолюбие, а раз это ты отказалась выйти за него, ему оставалось лишь одно — представить дело так, будто причиной твоего отказа послужили корыстные интересы. Мы, конечно, знаем, что дело не в этом, но ты, Отказываясь рассказать правду в обществе, вынуждаешь людей делать на сей счет свои собственные заключения.

— Тебе известно, почему я отказалась говорить об этом, — пробормотала Диана.

— Известно. Но я по-прежнему полагаю, что ты не права. Я уверена: открой ты правду кому-то, кто имеет вес…

— Лорд Дерлинг — член палаты лордов.

— Как бы то ни было, а закон и для него писан.

— В глазах общества он безгрешен, — возразила Диана. — Мы желаем, чтобы Фиби произвела хорошее впечатление, а потому необдуманные поступки нам непозволительны.

— Диана, уж минуло четыре года.

— Знаю. Но я доверяю лорду Дерлингу не более, чем доверяла четыре года назад, — тихо промолвила Диана. — Он затаил на меня злобу, и упаси боже, чтобы он, желая нанести ответный удар, ополчился против Фиби.

— Но именно поэтому ты и обязана сказать правду! — с негодованием воскликнула миссис Митчелл. — Лорд Дерлинг уже нанес тебе удар, Диана, и его рука не дрогнула. Это мерзко! Мужчина, так вероломно обошедшийся с женщиной, заслуживает того, чтобы все узнали о его низости!

— С этим я не спорю, тетя, да только кто мне поверит? — ответила Диана. — Он опровергнет любые обвинения, а общество вряд ли встанет на мою сторону. Лорд Дерлинг — уважаемый аристократ и обаятельный мужчина.

Но это все наружность, напомнила себе Диана. Внутри же это совсем другой человек.

— Воля твоя. Я буду молчать, как молчала четыре года, хотя ты и не права, — подвела черту миссис Митчелл. — Видит Бог, я и сама вступила бы в противоборство с этим человеком, но тоже ему не доверяю и нимало не желаю, чтобы Фиби претерпела от него неприятности.

Диана продолжила завтрак.

— Именно. Мы должны оградить Фиби от его подлости. Однако я слышу ее шаги, так что давай-ка не будем больше об этом.

Завтрак окончился в милой болтовне о нарядах, новой моде и предстоящих событиях. Но когда пришло время отправиться за покупками, Диана усомнилась: стоило ли ей покидать Уитли? Не разумнее было бы отправить Фиби в Лондон одну? В конце концов, самой Диане ехать было незачем, разве что составить компанию тетке и кузине. Но им и так скучать не придется, у них и без того множество друзей.

Не совершила ли Диана роковую ошибку, вернувшись в Лондон?

Глава третья

Свое решение прогуляться по парку верхом на следующее утро Диана не сочла безрассудным. Почему бы нет? Ведь на встречу с лордом Гартдейлом она не рассчитывала. Графу, по словам тетушки, было несвойственно оказывать внимание незамужним дамам, а потому и искать встречи с женщиной он, скорее всего, не стал бы. К тому же Диана надеялась, что ее нежелание видеться с ним было заявлено довольно решительно и не оставляло сомнений в твердости ее намерений. На следующее утро, около половины седьмого, Диана, опустив на лицо вуаль, беспечно направила лошадь по устланной листвой дороге Гайд-парка.

Полоскание солью нисколько не помогло, и горло по-прежнему саднило, а голос оставался низким и хриплым. Памятуя о том, что лорд Гартдейл тоже имеет обыкновение выезжать по утрам верхом, Диана все же допускала возможность их встречи, к которой она была не расположена: ведь с ней только конюх, а значит, некому оградить ее от нежелательного общения.

Именно нежелательного общения она и боялась, отправляясь в Лондон.

Однако первый день, проведенный в городе, вопреки ожиданиям, приятно удивил Диану, доставив ей массу удовольствий. У мадам Клармонт заказали не только новые платья и разные безделушки для Фиби и миссис Митчелл, но также несколько туалетов для нее. Диана с изумлением разглядывала выложенные перед ней ткани, поражаясь тому, как сильно переменилась мода. Покрой рукава, ширина юбки и высота талии стали совсем другими. По всему выходило, что весь гардероб Дианы был никуда не годен.

Права была тетушка: в своих платьях она могла бы сойти за бедную родственницу!

Затем женщины заказали новые визитные карточки и зашли к ювелиру. Остаток дня по возвращении домой прошел в тишине и покое за разными домашними занятиями. Когда же Фиби отправилась спать, Диана, наконец, приступила к тетке с расспросами относительно лорда Гартдейла. Она хотела уяснить, почему ей не доводилось видеть графа в Лондоне раньше.

— Я охотно представила бы тебе его во время прошлого твоего пребывания в Лондоне. Но как раз в это время скончался его отец, и лорд Гартдейл почти не появлялся на людях. Он стал выезжать лишь в начале следующего года, когда твои отношения с лордом Дерлингом были уже разорваны.

Это все объясняет, думала про себя Диана. Но можно ли быть уверенной, что лорду Гартдейлу неизвестна ее история? Ведь в обществе долго ходили толки.

— Так, значит, вы все-таки решились на встречу со мной, — послышался знакомый голос, прерывая поток ее мыслей. — Я польщен.

Диана подняла голову и очень удивилась, завидев лорда Гартдейла, скачущего навстречу. Не может быть, чтобы он искал встречи с ней.

— Сегодня прекрасное утро, — ответила Диана, решив оставаться холодной как мрамор. — Возможность пересечься с вами, как мне казалось, недостаточное основание, чтоб оставаться дома. Парк столь большой, что вероятность встречи невелика, не так ли?

Лорд Гартдейл сверкнул в улыбке белоснежными на фоне смуглой кожи зубами.

Нет, они не смеялись над ней; они ей восхищались. Считали ее равной и в ее присутствии или молчали, или от волнения становились многословными, ощущали необходимость ее уболтать. Самим фактом своего существования она, казалось, опровергала все стереотипы и отражала стрелы мужчин, которым не давал покоя сам факт, что такие женщины существуют. Твердости ей было не занимать: а как же иначе она бы могла заниматься и политикой, и искусством, влегкую прожевать и то и другое, не сломав зубы? Она и еще две писательницы, тоже известные в литературном мире, хоть и менее, чем Маккарти, умели держаться так, что их талант сиял, делал их неотразимыми и открывал перед ними двери, на которых отчетливо значилось: вход только для мужчин .

— Не спорю: шансы невелики. Однако признаюсь, я выехал сегодня в парк единственно с надеждой встретить вас.

К счастью, густая вуаль скрыла румянец, покрывший лицо Дианы.

Но что случалось с талантливыми женщинами, у которых не было ни точеных скул, ни умения непринужденно держаться, ни связей с сильными мира сего?

— Смотрите, лорд Гартдейл! Говорят, вы не удостаиваете незамужних дам своим вниманием, — ответила она.

Удивление на лице лорда скоро сменилось довольным выражением.

– Женщины редко производят сенсацию в литературе, но определенно делают нашу жизнь лучше, – рассуждал Сэмюэльсон. – По крайней мере те, кто ведет себя пристойно.

— Вы потрудились разузнать мое имя? Я необычайно польщен.

– А вы замечали, – медленно проговорил Лавджой, точно озвучивая теорию, которую давно про себя сформулировал, – сколько среди них сумасшедших? Поразительно много.

Диана поджала губы.

– Мы сами доводим их до безумия, – сказал Джо. – Мы сами виноваты.

— Не обольщайтесь. Просто по возвращении домой мой конюх заверил меня, что и сам пришел бы мне на помощь, если бы лорд Гартдейл не опередил его.

– Да, толкаем их к краю пропасти, – беззаботно проговорил Лавджой. – Согласна, Джоан?

— Ах, вот оно что. Но раз уж вам известно мое имя, полагаю, с вашей стороны будет вполне справедливо сообщить мне свое.

Все выжидающе уставились на меня, словно я могла говорить за всех женщин и оценивать их вероятность сойти с ума.

Ответ на этот вопрос Диана заготовила на всякий случай заранее, если встреча с лордом Гартдейлом все же состоится. По-прежнему отказываться назвать свое имя было бы неучтиво. Но вероятность увидеться в высшем обществе, к которому оба принадлежали, была слишком велика, и, назовись она просто Дианой, даже не называя своего полного имени и не открывая лица, граф наверняка узнал бы ее, когда знакомство их наконец бы состоялось. Потому Диана решила не рисковать.

— Зовите меня Дженни, — ответила она.

– Не имею понятия, – ответила я.

— Дженни? — Граф посмотрел на Диану. — И все?

– Я встречал таких в свое время, – продолжил Сэмюэльсон. – Им палец в рот не клади. – Мужчины закивали и беспечно рассмеялись; Джо тоже, хотя увидев, как я на него смотрю, тут же смеяться перестал.

— Все. Просто Дженни.

— Как видно, у вас серьезная причина скрывать свое имя?

– Ты же не из таких, верно? – снисходительно спросил меня Лавджой. Потом наклонился, вытянул руку и едва касаясь, погладил нежную кожу моего предплечья. Я отдернулась.

— Да, но это неважно.

– Не надо, – выпалила я.

— Как знать, — ответил лорд Гартдейл. — Я мог бы счесть вас знаменитой куртизанкой, приискивающей себе нового покровителя, но думаю, в этом случае с вами не было бы конюха.

Лавджой убрал руку.

Услышав подобное предположение, Диана вспыхнула, но не потупилась.

– Прости, – сказал он и пожал плечами, глядя на Джо. – Удержаться было невозможно.

— Вы совершенно правы, милорд, я не куртизанка.

– С женщинами всегда так, – заметил Лайл Сэмюэльсон.

— Тогда, быть может, вы вдова, живущая за пределами Лондона. Возвратившись сюда, вы рассчитываете завести любовника и устраиваете дело, тайно встречаясь с мужчиной в парке.

– С женщинами всегда так, – повторил Лавджой.

Щеки Дианы стали пунцовыми.

— Послушать вас, так причиной для моих утренних прогулок может быть только что-то непристойное?

– Эй, Боб, – пробормотал Джо слегка заплетающимся языком, – ты, что ли, не понял? Ее не трогать. – Тогда я поняла, что Джо впервые осознал, что это за чувство – когда ты сидишь среди мужчин, толкующих о своем, и понимаешь, что в меньшинстве. Ему выпал редкий шанс понять, что чувствует женщина, о чем она думает. У него, разумеется, тоже были взгляды, типичные для того времени мнения о коммунизме, расовой сегрегации и Дьенбьенфу [21], но когда речь заходила о женщинах, он терялся и не знал, что сказать.

— Напротив. Я просто пытаюсь выяснить, почему молодая леди ездит в парке, скрывая лицо и не желая назвать свое полное имя.

Мужчины и дальше смеялись, кивали, а я неловко сидела рядом. Когда Боб Лавджой коснулся моей руки, я почувствовала себя так, будто на меня напали, вторглись в мое пространство, но отвечать агрессивно не умела. Мужчины дотрагивались до женщин без предупреждения, а когда женщины тихо бормотали «не надо», или кричали «не надо», или отдергивались, мужчины могли прекратить свои действия, а могли и не прекратить; так было заведено. Я пришла с Джо, я не могла просто встать и уйти. Поэтому я облокотилась о перила площадки пожарного выхода и стала грустно смотреть на тихую улицу. Джо обнял меня за голые плечи; они замерзли, их надо было укрыть.

— А может быть, жизнь моя так скучна, что озадачивать мужчин — мой единственный источник развлечений.

– Послушай, – шепнул он мне в ухо, выглядывающее из-под волос, – давай уйдем.

Граф с улыбкой покачал головой.

— Думаю, мы с вами незнакомы… Дженни, но сомневаюсь, чтоб вы часто скучали. Я догадываюсь, что у вас хорошее воспитание, вы умны и получаете удовольствие решительно от всего, что делаете. Но, без сомнения, вам есть что скрывать.

Я ощутила благодарность, огромную благодарность, как будто он меня спас; мы вернулись в дом, а затем ушли с вечеринки и шли бок о бок по ночной Гринвич-Виллидж, иногда целовались, словно извиняясь друг перед другом, а потом остановились под фонарем на Шеридан-сквер, где все еще работал газетный киоск и свежий выпуск «Геральд» висел на веревке, как постиранное белье. Нас окатило теплым воздухом от проходившего внизу поезда подземки. Запахло мочой и арахисом, словно поезд перевозил цирк, и нам захотелось поскорее убраться оттуда.

Игра тотчас перестала забавлять Диану.



— Возможно, вы правы, лорд Гартдейл. А следственно, поймете мое желание оставаться инкогнито.

Однажды в субботу утром, только проснувшись, Джо сообщил, что начал писать роман.

Граф в задумчивости опустил глаза.

– Без обид, Джоани, – сказал он, поднявшись на удивление рано, – но мне пора вставать. Буду писать книгу. Никаких больше рассказов. Толку от них ноль.

— А если я дам слово, что никому не раскрою вашей тайны, вы измените ваше решение?

— Нет. С моей стороны было бы слишком опрометчиво доверяться незнакомому человеку в столь важном для меня деле.

Он сел в трусах за стол, где стояла его маленькая печатная машинка «Роял», стал курить и пить колу из стакана, в котором еще несколько минут назад стояли наши зубные щетки. Орехи он грызть перестал; с того случая с Кэрол они ему разонравились, и впоследствии он так и не вернулся к прежней привычке. Я еще немного полежала, поначалу с удовольствием наблюдая, как он печатает, но в конце концов мне надоело, и я сказала, что мне надо уйти.

— Я держу свое слово.

Как ни странно, Диана поверила графу, но своего решения не переменила.

В тот день я пошла к родителям – впервые с того дня, как покинула Смит. Мне было страшно, но я решила, что буду выше них. Джо был на моей стороне. Как я и предполагала, родители пришли в ужас, когда им позвонили из колледжа и сообщили, что я бросила учебу; они узнали мой адрес и прислали в гостиницу гневное письмо на фирменном отцовском бланке. В нем они называли меня «разочарованием», а подпись гласила «твои мать и отец»; никаких тебе «с любовью», даже намека на любовь там не было. Вот почему идти к ним в гости, наверно, было не лучшей идеей. Но в «Уэверли-Армз» было так уныло, а Джо в своей новой роли целеустремленного автора длинного романа ушел в себя, свернувшись, как эмбрион. Лора Зонненгард и другие мои подруги остались в колледже и сейчас учили уроки, целовались с парнями, надевали безупречно отглаженные свитеры и удобные туфли. Мне же хотелось хотя бы ненадолго вырваться из этой грязной комнаты и оказаться вдали от молчаливого гнетущего присутствия Джо. Рефлекторно я вспомнила о родителях, решила, что, несмотря ни на что, мне нужны именно они, и пошла к ним.

— Вы так говорите сейчас. Но, узнав, кто я, может статься, будете принуждены нарушить слово, дабы сдержать обещание, данное вами ранее другому человеку. А теперь, если позволите…

— Дженни!

Рэй, швейцар в здании, где жили родители, не знал о моем позоре; он отсалютовал мне и спросил, как учеба в колледже; Гас, наш лифтер, нажал на медный рычажок, и пока мы медленно поднимались, рассказал про своего сына, изучавшего холодильные системы в Техническом колледже Нью-Джерси. Потом я очутилась в вестибюле у двери в квартиру, где прошло мое детство; увидела нашу старую подставку для зонтиков и плетеное кресло, в которое на моей памяти никто никогда не садился. Я вошла, остановилась в прихожей и нерешительно позвала: «Привет! Привет!»

Диана остановилась.

Вышла мать в атласном халате цвета морской волны и, увидев меня, разрыдалась, зашлась на удивление несдержанным ревом. Мне захотелось убежать. Утешить ее я не могла; сказать мне было нечего. Мы сели в нашей бледной гостиной с низкими белыми диванами и пастельными пейзажами дождливых улиц Нью-Йорка, и некоторое время я просто смотрела, как она плачет. Наконец она высморкалась в платок и неласково взглянула на меня.

— Да, милорд?

– Твой отец играет в гольф с Дорлингами. Мы понимаем, что это не конец света, – сказала она.

— Мне нет дела до ваших секретов. Вам это покажется странным, но мне безразлично, кто вы. Я все равно хочу снова видеть вас, пусть как сейчас, в парке, инкогнито.

— Но зачем? Ведь вы, несомненно, могли бы провести время с большей для себя пользой.

– Хорошо, – ответила я.

— Возможно. Но времени для исполнения своих обязанностей у меня предостаточно, а встреча с вами становится для меня насущной потребностью, которая не поддается никаким разумным объяснениям. В вас есть что-то особенное. Вы заинтриговали меня, пробудили во мне любопытство и желание узнать вас короче.

– Но когда нам сказали, что этот мужчина – еврей…

Диана крепче сжала поводья.

— Любопытство не всегда похвально, сэр.

– Это вам в колледже сказали?

— Да, но его отсутствие определенно обедняет наше существование, — ответил граф, подводя своего гнедого поближе. — Я не желаю ставить вас в неловкое положение, но скажите, согласитесь ли вы ездить со мной по утрам, пока вы в Лондоне?

Диана не знала, что отвечать. Подобного развития событий она никак не ожидала. Она думала, что ее невинным обманом все и закончится. Теперь же лгать и притворяться, изображая невинность, было невозможно.

– Да, – кивнула мать. – Мы сами спросили. Еврей, причем женатый, и каким-то образом он убедил тебя, что это любовь. – Она встала со своего дивана и подошла к тому, на котором сидела я. Диваны в нашей гостиной были длинными, обтекаемыми, и сидевшие на них точно плыли каждый на своем отдельном океанском лайнере. – Поверь мне, Джоан, я знаю, каково это. Евреи умеют убеждать, – продолжала она. – У нас был один знакомый, мистер Мильтон Фиш; он пришел к твоему отцу и пытался убедить его вложиться в его компанию. Что-то связанное с текстильной промышленностью. Никогда не забуду, как он был одет – в полосатый костюм. К концу вечера твой бедный отец практически ел с руки у этого Мильтона Фиша и чуть не выписал на его имя чек на огромную сумму, чем обанкротил бы нас навсегда. Лишь когда я отозвала его в спальню и поговорила с ним, он пришел в себя и понял, что этот торговец запудрил ему мозги. Именно это сейчас происходит с тобой и твоим профессором. Сила убеждения. Они красиво говорят, гордятся тем, что традиционно все они образованные; умеют употреблять многосложные слова; смуглые, загадочные, рядом с ними ты словно попадаешь в цыганский табор, и я понимаю, как это интересно, намного интереснее, чем общаться с мальчиками, к которым ты привыкла, с такими, как Алек Меерс или сын Бексли, верно?

Могла ли она продолжать лгать?

— Не понимаю, на что вы надеетесь, лорд Гартдейл, — сказала Диана, останавливая лошадь.

Слова вылетали у нее изо рта пулеметной очередью, и под этим натиском я заморгала, как под стробоскопической лампой.

— Должно быть, на то, что вы расскажете о себе больше.

– Верно? – продолжала мать. – Ты же знала других мальчиков до него, Джоан? Я имею в виду, была ли ты с ними в плотских отношениях, какие бывают между мужчиной и женщиной? Если да, ты наверняка выбрала своего профессора за умения в этой сфере. Они не боятся секса, о нет, только не они! Они хотят заниматься им постоянно, даже когда у женщины месячные, и они…

— А если я ничего не расскажу?

На лице графа играла сардоническая улыбка.

– Мама, ты что, совсем спятила? – прервала ее я. – Я пришла сюда, потому что мне одиноко, а Джо работает, – сказала я. – Да, он еврей, и что такого, если ему постоянно хочется секса; мне тоже постоянно хочется. – В ответ на эти слова мать несколько раз моргнула. – Но он талантливый писатель. Хороший писатель; он прославится, и разве тогда твое мнение о нем не изменится?

— Я буду весьма разочарован, однако утешусь и стану наслаждаться одними прогулками и разговором с вами. Но я попрошу вас об одном.

– Ни на йоту, – ответила мать, поджав губы. Ее голову украшали плотные кудряшки, которые появились там совсем недавно; гвоздичный запах парикмахерской еще не выветрился, и, уловив его, я представила металлические расчески, плавающие в голубой воде, как музейные образцы в формалине.

Диана затаила дыхание. Неужели он попросит поднять вуаль?

— О чем же?

Казалось, после того, как я прочла убогий рассказ Джо в «Кариатиде», у меня возникла потребность защищать его честь еще более рьяно, ведь если не я, то кто это сделает? Его жена Кэрол его ненавидела и, скорее всего, скоро научит и Фэнни его ненавидеть. Его попытки писать художественную прозу были не блестящими, но я все же расхваливала его в нашей гостиной майонезного цвета, надеясь, что сама поверю своим словам. Он же талантливый, верно? Таким он выглядел: задумчивый, непредсказуемый, полный эмоций, которых я не понимала, – мужских эмоций. Мужских, суровых, важных; эмоций, которые испытывали мужчины на войне, мужчины, что ссутулившись сидели за покерным столом под завесой сигаретного дыма. Я буду всем говорить, что он талантливый, решила я, и тогда он таким станет.

— Давайте уравняем ставки. Вы, надо полагать, знатная дама, и раз уж назвались просто Дженни, я также не могу оставаться для вас лордом Гартдейлом. Зовите меня Эдвард.

– Значит, вы не хотите с ним познакомиться? – спросила я.



– А ты как думаешь, Джоан? – Она была права; как ни крути, перспектива знакомства Джо с моими родителями представлялась ужасной. Он будет видеть перед собой двух скелетов с коктейльными стаканами в руках; они – говорливого торговца текстилем с пенисом с халу величиной. Нет, лучше им никогда не встречаться.

Они проездили час, выбирая, по взаимному согласию, самые малолюдные уголки парка. Они дали волю лошадям, позволяя идти так, как им вздумается, и много говорили.

Но они, конечно, встретились; правда, случилось это намного позже, когда все успокоилось или наоборот, накалилось, как посмотреть; но место Джо в мире к тому времени уже было четко определено. Родители даже сами захотели с ним познакомиться, ведь единственным знаменитым писателем, которого они знали, был Торнтон Уайлдер; давно, еще в 1940-х, по просьбе друга отца тот выступил с речью в отцовском клубе, восемь минут вещал о текущем состоянии американской драматургии, а потом сбежал.

Никогда еще Диана не чувствовала себя в общении с мужчиной так свободно и непринужденно. Их беседы с лордом Дерлингом ничуть не походили на эту. Ему она не могла высказывать свои взгляды, потому что лорду Дерлингу они были неинтересны.

Но тогда Джо еще не добился успеха, поэтому все считали его еврейским насильником, а меня – девчонкой, влюбившейся в него по глупости. Я вышла из родительской квартиры, прошлась по Парк-авеню, показавшейся мне пустой и начисто лишенной обаяния, как и гостиная моих родителей. Я была на взводе. Если я на самом деле планировала остаться с Джо, то все, что я сказала матери, просто обязано было сбыться. Джо должен был оказаться талантливым – нет, блестящим писателем. Только это позволит закрыть глаза на то, что он еврей, на неприятные последствия его адюльтера, на ужасную комнату, что он для нас снимал, на прочие его недостатки и разочарования, что следовали за ним неотступно.

По его мнению, у женщины лишь одно-единственное предназначение — быть благовоспитанной дамой, добродетельной супругой, полностью подчиненной мужу. Если у нее есть свое мнение по какому-либо поводу, то она вольна высказывать его подругам и родственницам, но уж никак не ему.

Образ мыслей Дианы лорда Дерлинга нисколько не волновал.

Может, он на самом деле был талантлив. Может, я этого просто не замечала, может, это мне не хватало таланта. Но он-то утверждал обратное; отчасти именно поэтому он взял меня с собой в Нью-Йорк. Его во мне интересовала не только постель; он мог бы лечь в постель с любой девушкой, и та охотно бы стонала для него и раздвигала ноги. Нет, он просто обязан был оказаться талантливым; это решило бы все наши проблемы, раз и навсегда осчастливило Джо, и тот больше не комплексовал бы в моем присутствии и в присутствии других мужчин; это также позволило бы Джо заявить о себе и угодить моим родителям, хотя мать и настаивала, что ее мнение не изменится «ни на йоту». Йота – что за странное слово, подумала я, выйдя на Лексингтон и сев в поезд до Гринвич-Виллидж. Никто никогда не говорил «две йоты», она всегда была одна. Язык только кажется бесконечным; на самом деле говорящие и пишущие на языке вынуждены плескаться в поразительно мелком водоеме.

Иное дело Эдвард. Он, напротив, призывал ее поделиться с ним своими взглядами, заставляя при этом проникать в суть предмета, и внимал ей с большим вниманием и уважением.

Иными словами, прогулка оказалась истинным удовольствием. Время пролетело незаметно, и когда Диана взглянула на свои часики, приколотые к лифу, то пришла в смятение, ибо обнаружила, что давно пора возвращаться.

В голове моей крутились мысли о йотах, слова матери, полные злобы и вульгарных предрассудков, мои грандиозные мечты о славе для Джо. Он обязательно станет писателем, я это знала; я возлагала на него надежды, которые мужчины обычно возлагают на себя сами, ждала, что он будет завоевывать, сокрушать, поражать. Сама я ничего этого делать не собиралась; мне даже не приходило в голову, что я на это способна. Я все вспоминала Элейн Мозелл, как она пыталась пробиться среди мужчин. Элейн с бокалом виски в руке, со слегка размазавшейся помадой. Я не хотела играть на том же поле, что мужчины, и знала, что мне никогда не будет там уютно, я не смогу с ними соперничать. Мой мир слишком мал, слишком узок и слишком спокоен; мне не о чем писать. Свои ограничения я хорошо понимала.

— О боже! Мне нужно возвращаться. Тетя будет тревожиться.

— Думаю, не будет. — Эдвард остановил своего коня. — Она знает, что вас сопровождает конюх?

— Да, но она не думает, что я могу задержаться.

Когда я вернулась в «Уэверли-Армз», случилось чудо. Джо словно угадал мои мысли, прочел новый перечень моих надежд и, когда я вошла, встал и помахал мне ворохом листков.

— Почему? Ей, должно быть, известно, что вы превосходная наездница. — Эдвард бросил на Диану насмешливый взгляд. — Вчера вы не нуждались в моей помощи, не так ли?

Фраза прозвучала скорее утвердительно, а потому Диана оставила ее без ответа.

— Но ваш благородный порыв доказывает вашу отзывчивость и порядочность.

– Что это? – спросила я, хотя хорошо знала ответ.

Граф расхохотался.

— Боюсь, в обществе мало кто разделит ваше мнение.

— Почему же? В обществе вы становитесь невежей? — спросила Диана, не в силах сдержаться.

— Как правило, нет. Но моя склонность держаться особняком — источник постоянного недовольства для разных маменек, которые мечтают, чтобы я угождал их ненаглядным дочкам. — Граф улыбнулся. Саркастическое выражение соскользнуло с его лица. — Но это очень грустный предмет. Давайте оставим его: он способен испортить самую восхитительную интерлюдию. — Граф, повернувшись, пристально посмотрел на Диану, приковав к себе ее взгляд. — Завтра утром я буду здесь, Дженни. Надеюсь, вы присоединитесь ко мне.

Сердце у Дианы неистово билось.

— Я воздержусь от каких-либо обещаний, Эдвард, но… я постараюсь.

– Начало «Грецкого ореха». Двадцать одна страница.

— О большем не смею просить. — Граф залихватски поклонился. — Прощайте, прекрасная дама, — сказал он и, вонзив каблуки в бока своего коня, поскакал прочь.

– «Грецкий орех», значит, – ответила я. – Наверно, это роман о рабочем ореховой фабрики? Реальный взгляд на мир сельскохозяйственных тружеников?

Ошеломленная, Диана тоже повернула лошадь и тронулась в обратный путь, размышляя о своем приключении. Права ли она была, дав понять, что будет рада снова увидеться с ним? Радоваться меж тем было нечему. Ведь она только что дала свое согласие на встречу с едва знакомым мужчиной, инкогнито!

Джо рассмеялся.

Чего же ждать от такой затеи? Она явно не сулила ничего хорошего. Диана сознавала, что их с графом Гартдейлом отношения не могли получить развитие. Они не могли стать такими, какие она, как и всякая другая леди, получившая аристократическое воспитание, могла бы счесть для себя приемлемыми. И все-таки после двух мимолетных встреч Диана видела в графе мужчину, более чем имела на то право. Когда он оказывался рядом, у нее замирало сердце, а порой казалось, что в душе у нее рождается что-то новое, будто она пробудилась после долгого сна.

– О да. Я намерен раскрыть все грязные тайны ореховой промышленности, – проговорил он, усадил меня на кровать, взял мою руку и медленно опустил ее на стопку напечатанных листков. – Прочти, пожалуйста.

Однако ж обольщаться не стоило. Узнав, что она именно та женщина, которая столь вероломно обошлась с лордом Дерлингом, граф разорвет с ней всякие сношения. Невозможно, чтобы граф не знал о том, что произошло между Дианой Хепворт и лордом Дерлингом. Быть может, он даже дружен с лордом Дерлингом и потому, веря возведенному на Диану навету, убежден, что Диана Хепворт — бесчувственная, лживая женщина, которая играла в любовь, а потом оставила своего избранника, вздумав присмотреть партию получше. Это женщина без стыда и совести, которая ради того, чтобы заполучить самого богатого мужчину, пойдет на все, даже на предательство человека, готового бросить к ее ногам свою жизнь и любовь.

Диана вздохнула. Именно эти лживые слухи распускал о ней лорд Дерлинг, и они, несомненно, дошли до Эдварда, а потому открыть ему свое имя было просто немыслимо. Диана не желала увидеть, как Эдвард переменится в лице, мягкий свет его глаз сменится свинцовой холодностью и отвращением. Диана более всего хотела, чтобы Эдвард оставался самого доброго мнения о ней. Несколько дней, а может даже, недель ей удастся сохранить его. Они будут ездить верхом по утрам, и разговаривать на равных, свободно высказывая свое мнение.

Фиби была права: в Уитли Диане не хватало умных собеседников. Любой разговор сводился к одному: как повлияет дождь или отсутствие оного на всходы и протянет ли старая миссис Фентон до весны. В этих краях прошло детство Дианы, и события четырехлетней давности вынудили ее возвратиться в отчий дом. Диана примирилась со своей новой жизнью, но это вовсе не значило, что она намерена отказаться от бесценных минут общения с мужчиной, который дорожит ее мнением и с которым можно говорить, не опасаясь заслужить в ответ порицание или презрение. Тетя верно заметила: время летит быстро. И Диана чувствовала, что четыре недели, как, впрочем, и четыре года, — лишь один миг!



Глава четвертая

— Фиби, поторопись, мы опаздываем! — позвала Диана, стоя перед дверью в комнату кузины. — Экипаж готов.

А потом он стал королем. Случилось это быстро – такое всегда быстро случается: вот ты вытягиваешь лист из печатной машинки, теребишь губу и бормочешь «ненавижу себя, ненавижу себя», а уже через секунду в дверь стучится королевский глашатай и разворачивает свиток с объявлением о твоем восхождении на трон.

— Иду, Диана. Одну минуточку! Мари заканчивает мою прическу.

Его восхождение было прямым и стремительным; не было ни сомнений, ни колебаний, ни полуночных страхов, что иногда терзают молодых писателей, – что, если теперь все изменится? Что, если мы изменимся?

Молча повернувшись, Диана направилась к лестнице. Женщины собирались на званый вечер к Таунли. Этот вечер знаменовал собою не только первый выход Фиби в свет, но и первое за четыре года появление Дианы в обществе. Поэтому обе девушки порядком нервничали.

Джо хотел, чтобы все изменилось, и я тоже этого хотела. Мне надоело жить в грязи, надоело питаться яичным супом из китайской забегаловки. Мужчинам нужны достижения, что-то, за что можно зацепиться, чем можно гордиться, иначе все неудачи, которые когда-либо случались с ними в жизни, будут вечно их преследовать – двойки по математике, преждевременные эякуляции, робкие упреки мягкого и печального отца-сапожника, чье лицо уже почти забылось в вихре времени. Непроданный роман лишь пополнил бы список этих неудач.

Миссис Митчелл позабыла про вечеринку, на которую они были приглашены. И, лишь случайно столкнувшись с миссис Таунли и Амандой в магазине, она обнаружила свое упущение. Начались поспешные сборы. Весь дом был перевернут вверх дном. Платья, перчатки и прочее — все было выложено из шкафов.

Невероятно успешный роман, напротив, был чем-то прекрасным, и мы с Джо прыгали от счастья, хлопали друг друга по спине, ныряли в постель, выбегали на улицу и ни о чем не могли говорить, кроме книги, и Джо, и рецензий, и «будущего», представлявшегося нам неким облачным коридором. Зимой 1958 года мы переехали из комнаты в «Уэверли-Армз» в настоящую квартиру с отдельной ванной, высокими потолками и широкой паркетной доской, в квартиру, как нельзя лучше подходящую для успешного молодого писателя.

По уверениям миссис Митчелл, Аманда с нетерпением ждала встречи со своей дражайшей подругой, чего о себе Диана сказать не могла. Мысль о том, что на вечере будет тьма гостей, омрачала ей даже встречу с Амандой. Но отказаться поехать было немыслимо, ибо для Фиби этот вечер был знаменательным событием.

Писателям нужен свет. Они вечно об этом толкуют – без света они вянут, как комнатные растения. Можно подумать, что с окнами на юг они начнут писать совсем иначе. Писателям нужен свет, а в нашей квартире на Чарльз-стрит его было много: был у нас и свет, и отопление, и впервые за все время, что мы были вместе, постоянный источник дохода. Мы ходили на все книжные мероприятия, литературные чтения и ужины, куда нас приглашали, пили вино и заводили новых друзей. Я уже не жалела, что бросила колледж. Мы жили в свое удовольствие. Качество нашей жизни так сильно изменилось из-за даров, что пролились на Джо: иногда мне казалось, что это корона, иногда – что это ключ, ключ в большой мир важных писателей. Этим миром правили мужчины; они пировали и пили до поздней ночи, лишь изредка отвлекаясь, чтобы взойти на сцену и произнести речь.

— Ах, вот ты где, душа моя! — воскликнула миссис Митчелл, стоя внизу, у лестницы. — Ты выглядишь великолепно. Мадам Клармонт знала, что предложить. Покрой простой, но сколько изящества! И цвет ткани тебе чудо как к лицу. Ты привлечешь к себе всеобщее внимание, и не по той причине, о которой ты все думаешь с таким ужасом.

Последнее нравилось Джо больше всего. Я наблюдала за ним со стороны, нервно улыбаясь, а он взбегал на все сцены, сжимая в руках свой первый роман, который и привел его туда. Устраивая чтения в ту пору, он часто в точности повторял то, что было на чтениях вчера; он планировал и расписывал все свое выступление вплоть до шуток и якобы импровизированных комментариев, даже ритуальный глоток воды делал по расписанию.

Диана улыбнулась, утешаясь тем, что она, по крайней мере, хорошо выглядит. Абрикосовое платье с коротким шлейфом было одним из многочисленных туалетов, заказанных для нее миссис Митчелл. Его покрой выгодно подчеркивал ее стройную фигуру, а цвет превосходно оттенял белизну ее прекрасной кожи. Тетушкина горничная-француженка собрала темные завитые волосы Дианы кверху, украсив их сзади изящной золотой булавкой. Остальные же украшения были до чрезвычайности просты: жемчужные серьги, когда-то принадлежавшие матери Дианы, и золотое ожерелье с жемчужинами.

Однажды в Нью-Йорке в тот первый год Джо должен был выступать где-то, кажется, в культурном центре «Уай» на Девяносто второй улице, хотя точно не помню; все большие залы смешались в моей голове в одну громадную аудиторию с тысячами рядов кресел. Но я запомнила, что на мне было голубое бархатное платье и я была не накрашена, а волосы убраны назад и перевязаны лентой. То было одно из первых чтений Джо, и от волнения меня даже затошнило и вырвало в унитаз в женском туалете; мне стало так стыдно, что я долго не выходила из кабинки. Стояла на коленях на полу и слушала, как две женщины у раковин говорили о Джо.

Вскоре спустилась сияющая от счастья Фиби в белом атласном наряде с оторочкой насыщенного розового цвета. Ее светлые кудряшки спадали на одну сторону, что усиливало очарование молодости. Миссис Митчелл, одетая в темно-синее шелковое платье, одобрительно кивнула и направилась к ожидавшему их экипажу.

— Смелее, дети мои, — сказала она, усаживаясь. — Голову выше, улыбки шире — и Лондон будет у ваших ног!

– Ничего лучше «Грецкого ореха» я в этом году не читала. Слышала, он очень хороший чтец, – сказала одна. – Элиза на прошлой неделе ходила на его чтения.

Диана откинулась на мягком сиденье. Время покажет, думала она, пригодятся ли тетушкины советы. Она глубоко вздохнула и, в тревожном ожидании предстоящего, неслышно зашептала молитву.

– О да, – ответила вторая, – а еще он очень хорошенький. Так бы и съела его, как мороженое.

– Но нельзя же. Он женат, – заметила первая.

– И что? – ответила вторая, и они рассмеялись.

Глава четвертая

Тут я заставила себя выйти из кабинки и распахнула дверь, как бандит из вестерна, врывающийся в салун. Но женщины не обратили на меня внимания. Я не представляла для них угрозы – я в своем бледном тонком пальто, красивая и анемичная. Я выглядела как женщина, которая уже нашла себе мужчину по душе; они же по-прежнему искали и наслаждались жизнью.

Вечер был богат на сюрпризы. Во-первых, вопреки ожиданиям Дианы, у Таунли собралось вовсе не пол-Лондона, а во-вторых, Аманды, которую она знала и любила, более не существовало.

Одна из них была смуглой, с оливковой кожей и блестящими прямыми длинными волосами. Вторая – белокожей, веснушчатой, с огромной грудью. Я так и представила ее соски, два розовых поросячьих рыльца, смотрящих в радостное лицо Джо.

Элегантная молодая леди, встречавшая вереницу гостей, нимало не напоминала старинную подругу Дианы. Куда делся тот неловкий, угловатый подросток? Где девочка, вечно горевавшая из-за того, что ее вьющиеся волосы не поддаются укладке, рост слишком мал, а внешность непривлекательна? Изысканная молодая женщина в изящном белом платье не имела ровно ничего общего с застенчивой до слез, заикающейся девочкой. Недаром тетка говорила, что Диана удивится, увидев ее.

Какую из них он бы выбрал? Мне почему-то было важно понять это сейчас, важно знать, какой типаж ему нравится, чтобы в будущем я могла бы помешать ему, отвлечь его, не дать заглядеться на идеал.

— Диана! — воскликнула Аманда, когда та остановилась перед ней. — Как я рада видеть тебя!

Я заговорила с ними, хотя, конечно, это было глупо. – Знаете, – сказала я, – я очень рада, что вам понравился роман Джо.

— Я тоже очень рада! — ответила Диана с неменьшим воодушевлением. — Глазам не верю! Ты так переменилась! Просто красавица!

Аманда рассмеялась. Ее чарующий смех звенел словно тонкие серебряные колокольчики.

– Что? – воскликнула первая.

— Скажи, разве это не чудо? Я провела зиму у тети Хестер. Это ей я обязана своим преображением. Она взялась за дело со всей серьезностью, и, когда я возвратилась домой, даже мама не узнала меня.

Диана покачала головой.

– О боже, – пробормотала вторая.

— Просто не верится. Я в восхищении и от души рада за тебя, Аманда: до моего слуха дошла весть о твоей помолвке. Ты будешь самой красивой невестой.

– Погодите, вы – жена Джозефа Каслмана? – спросила смуглая.

— И самой счастливой, ибо выхожу замуж за благороднейшего из мужчин. Позволь представить тебе моего жениха, лорда Истклиффа, — сказала Аманда, с улыбкой поворачиваясь к видному джентльмену, стоявшему подле нее.

– Да.

Диана ответила на поклон, с удовольствием отмечая, что лорд Истклифф при знакомстве с ней не выказал неприязни. Ее скудные сведения о нем заключались в том, что он человек, достойный уважения во всех отношениях, самозабвенно увлечен наукой и коллекционирует греческие древности. Некоторые даже шутили, что у современницы вряд ли есть шанс быть удостоенной внимания лорда Истклиффа, ибо его сердце навеки принадлежит женщинам античности.

– Он просто чудо! – выпалила светленькая. – Вы, наверно, очень им гордитесь.

Диана поначалу обеспокоилась тем, что этот человек мог недооценить Аманду, но, когда увидела, каким теплом светились его глаза при виде невесты, поняла всю необоснованность своих опасений.

– Да, – ответила я и вымыла руки. Из крана хлынул кипяток, но я руки не отдернула. Мне словно хотелось обжечься на глазах у этих двух молодок.

— Нам нужно о многом поговорить, — шепнула Аманда Диане, когда та вместе с Фиби собралась пройти в залу. — Обещай, что нынче вечером у тебя найдется для меня время.

– Он сейчас что-то пишет? – спросила смуглая.

— Конечно, но, если вдруг нам не удастся поговорить сегодня, я непременно навещу тебя.

– Да, – кивнула я. – Второй роман.

Аманда просияла.

– Здорово, – сказала светленькая. – А мы вот очень рады, что пришли на чтения.

— О да, мне бы этого очень хотелось! Обменявшись еще несколькими незначащими репликами, девушки разошлись. Диана с Фиби проследовали за теткой, которая уже была занята разговором с какой-то незнакомой супружеской четой. Девушек им вскоре представили, и с полчаса или около того прошло в милой беседе. Затем Фиби присоединилась к барышням помладше, а Диана сделала еще несколько приятных знакомств. При этом ни в ком, вопреки ожиданиям, она не встретила осуждения.

Они ушли, и даже дверь за ними не успела закрыться, как я услышала их шушуканье и смех. Тогда я поняла, что мне предстоит; поняла, что женщины будут бросаться на него, как лемминги в пропасть, обуреваемые не жаждой смерти, а жаждой любви. Очаровательные лемминги, хлопающие ресничками и пытающиеся расстегнуть его ширинку своими острыми коготками. Я знала это, потому что сама была такой же, а до меня наверняка были другие. Я просто полагала, совершенно безосновательно, что Джо научился отказывать другим леммингам, бережно отцеплять их коготки со своей рубашки. Я надеялась, что отныне он всегда будет отказывать им, потому что теперь у него была я, а я от всех отличалась.

— Леди Олдсворт, — проговорила миссис Митчелл, неотрывно следя за новоприбывшей высокой черноволосой женщиной. — Мне нужно перемолвиться с ней словечком. Что, если я, друг мой, оставлю тебя на минуту?

Взойдя на сцену, Джо прочел первую главу «Грецкого ореха», в которой Майкл Денбольд, учитель литературы в небольшом женском колледже в Коннектикуте, встречался с Сьюзан Лоу, своей самой многообещающей студенткой; у них завязывалась бурная сексуальная связь, и в итоге Майкл бросал свою жену Дейдру, спятившую керамистку, и новорожденного сына. На наклонной кафедре перед ним лежала раскрытая книга; он то и дело пил воду, потому что отвык так много говорить и от волнения у него пересохло во рту, поэтому речь его часто прерывалась сухими покашливаниями, и он лакал воду, как козленок.

— Разумеется, тетя. Я не буду скучать.

Зрители внимали каждому его слову и действительно готовы были его съесть, как сказала та девушка. Все юноши в аудитории мечтали стать на него похожими и вернулись домой в тот день, пообещав себе начать работу над собственным романом. Женщины же жаждали отхватить себе его кусочек – край рукава, кончик пальца, кусочек густой брови, что-нибудь, что можно было бы оставить себе навсегда. Они им восхищались и мечтали, чтобы он сидел за печатной машинкой в их квартирах и курил сигареты в их кроватях, чтобы он ложился на них как ни в чем не бывало, легко, как ложился на меня.

Долго оставаться в одиночестве, однако ж, ей не пришлось. Как только тетка ушла, к Диане подсела Аманда.

— Наконец-то мы можем переговорить с глазу на глаз, — сказала она с явным удовлетворением.

Я сидела в первом ряду и держала портфель с его книгами и конспектами, с гордостью слушала его слова, слегка кривилась, когда он читал строчку, которая мне не нравилась, и с наслаждением ерзала в кресле, услышав ту, что мне нравилась. «Это его портфель!» – хотелось объявить мне всем сидевшим вокруг, особенно женщинам из дамского туалета, и, обращаясь к последним, добавить – «а вы идите в задницу со своими глазенками и осиными талиями». После того, как Джо представили, он вскочил и побежал по ступеням на сцену, счастливый и взбудораженный, как в тот первый день занятий в колледже Смит; теперь, впрочем, было в нем что-то еще, некая чрезмерная искристость, которая показалась бы неуместной, если бы он не был так знаменит.

Диану удивило, что подруга так скоро улучила момент для разговора с ней, и она спросила:

Позже на приеме смуглая и светленькая встали от него по обе стороны, а я смотрела, как глаза у него шныряют от одной к другой, как он сжимает в руке бокал с напитком, слегка прогибает спину, приосанивается. Хэл Уэллман, мой босс, а теперь и редактор Джо, стоял рядом, наблюдал, как я смотрю на Джо, а через некоторое время мягко произнес:

— Уверена ли ты, что сейчас время для этого? Многие желают поздравить тебя с помолвкой.

— Они подождут, что за важность! Теперь я хочу побыть с тобой. — Аманда завладела руками Дианы и крепко пожала их. — Какое счастье, что ты вернулась! После нескольких лет отсутствия тебе, верно, все здесь кажется необычным.

Угадывая, на что намекала Аманда, Диана улыбнулась.

– Не переживай из-за них.

— Все вышло куда лучше, чем я думала. Это мой первый выход, но я чувствую себя комфортнее, чем можно было ожидать. Фиби вечер доставляет огромное удовольствие, а это для меня главное.

Аманда в недоумении воззрилась на подругу.

– Правда? – повернулась я к нему.

— Как так? Неужто ты не ищешь себе мужа? — Разумеется, нет. Я сейчас — в роли компаньонки Фиби и приехала единственно для того, чтобы ей было хорошо и чтобы помочь ей найти жениха.

— А что ж твое будущее?

– Правда, – ответил Хэл. Он устал; сутулый краснолицый здоровяк, которому еще надо было успеть на поезд на Центральный вокзал. – Его сейчас распирает от гордости за самого себя. Любой на его месте чувствовал бы то же самое.

Диана тихо рассмеялась.

Мы стояли рядом, смотрели на Джо и двух девушек; светленькая достала экземпляр «Грецкого ореха» и попросила Джо его подписать. Смуглая достала ручку, а потом Джо, видимо, сказал что-то очень смешное; смугленькая разинула рот и чуть ли не завизжала от смеха, а светленькая зажала рот руками.

— Я навеки отдана Нарбет-Холлу и верна саду с цветами, двум кошкам, трем кроликам и одному неугомонному щенку. Но, впрочем, довольно об этом. Давай потолкуем о тебе, — сказала Диана, сменив тему разговора. — Я оставляла маленького, хрупкого утенка, а вернувшись, нашла прекрасного лебедя, красавицу, которая помолвлена ни больше, ни меньше как с самим графом Истклиффом.

– И все же зрелище не очень приятное, – сказала я Хэлу.

Аманда захихикала и стала вдруг похожа на ту девочку, которой помнила ее Диана.

– Согласен, – ответил он. – Совсем не приятное. А знаешь что, Джоан? Давай-ка раздобудем тебе большой бокал вина.

— Не правда ли, это поразительно, если вспомнить, какой я была?

До конца приема Хэл был со мной рядом. Мы пили вино, наблюдали за Джо и иронично комментировали его поведение. Наконец Хэл взглянул на часы и сказал, что ему пора на поезд.

— Вздор. Ты так говоришь, будто была совсем уж дурнушкой, а это неправда.

— Но я и не была, по выражению тети Хестер, «леди, к которой джентльмены выстраиваются в очередь». К счастью, она научила меня, как поправить положение, за что я вечно буду ей признательна. Мама, верно, и не мечтала, что мною может заинтересоваться такой мужчина, как Джон.

Джо и Хэл будут работать вместе несколько десятилетий; вместе они сменят три издательства, а потом Хэл умрет от кровоизлияния в мозг прямо в своем кабинете, упав лицом на ворох нечитанных рукописей. Но пока я в нем нуждалась, Хэл был со мной рядом на всех приемах и защищал меня от смутной угрозы, что всегда присутствовала в зале.

— Так ты счастлива, что выходишь за него? — спросила Диана.

— Совершенно. Бог дал мне счастье встретить мужчину, который любит меня и которого, я люблю, — ответила Аманда, светясь от радости. — Джон постоянно дарит мне разные вещицы или присылает цветы. А однажды, вообрази, он посвятил мне стихи, вытребовав у меня обещание никому их не показывать. Каково!

— Не может быть! — Диана тщетно пыталась представить себе, как педантичный граф Истклифф берется за перо, дабы написать романтические вирши. — И что ж? Ты показала их?

В тот вечер в «Уай» после чтений, приема и небольшого ужина в соседнем французском ресторане мы с Джо вернулись в нашу новую квартиру в Виллидж пьяные; нас даже слегка мутило. Изо рта пахло чесноком, а вина мы выпили столько, что слышали, как оно плещется в наших желудках при каждом шаге. Мы упали на кровать бок о бок, не прикасаясь друг к другу.

— Признаюсь, я готова была поддаться искушению, всякий раз слыша, как люди говорят о серьезности его нрава. Однако я все-таки исполнила просьбу, и, полагаю, поступила верно: то было весьма сентиментальное сочинение.

– Знаешь что? – сказал он. – Я – знаменитость.

Легкий румянец, разлившийся по щекам подруги, лишний раз убедил Диану, что она плохо знает лорда Истклиффа.

– О да.

— Отрадно слышать, что ты нашла свое счастье! Став графиней Истклифф, ты получишь доступ в самые лучшие дома Лондона.

– Но я не чувствую себя знаменитостью, – продолжал он. – Я – по-прежнему я. И ничем эти чтения не отличаются от занятий английским с глупыми девчонками. Входишь в аудиторию, и все смотрят тебе в рот. Все то же самое.

— Да, но перспектива попасть в высшие слои общества немного пугает меня.

– Я была не глупой девчонкой.

— Отчего ж? По всему видно, ты будешь держаться с гордо поднятой головой при любых обстоятельствах.

– Нет, вовсе нет, – я уловила снисходительность в его тоне. Он откинулся на спину – сытый, пьяный, он наслаждался своей славой, слушал резвый топот ее копыт. Я подумала о тех двух девушках, темненькой и светленькой, о том, как они интересовались им и он интересовался ими.

– Что такое? – спросил он.

— Милая Диана, ты всегда говорила лишь приятное! — с чувством воскликнула Аманда. — Потому-то я так и скучала по тебе. Да ты, верно, и сама знаешь, что мне тебя не хватало.

Диана вздохнула.