— Нет, — ответила Жюль. Было уже далеко за полдень, а он сидел перед ней в мягкой мятой пижаме. Он потерял всю свою бодрость и силу в тот вечер, когда наелся чего-то, содержащего тирамин. Она и весь остальной мир пошли дальше, а он остался на месте. Он может потерять ее, если все останется по-прежнему. Теперь она это понимала. Это было как… почувствовать, что у романа будет плохой конец, и быстро захлопнуть книгу, будто можешь что-то исправить.

— Деннис, нам нужно что-то изменить в жизни, — сказала она. — Для начала уедем отсюда. Из этой квартиры. Продолжим тебя лечить. Новые лекарства, спорт, осознанность, да что угодно. Но мне кажется, мы должны принять помощь Итана и Эш.

Деннис испытующе поглядел на нее, и тут появилась Рори. Она всегда появлялась вовремя, как будто какие-то электрические импульсы влекли ее в эпицентр напряженных ситуаций. Она встала перед родителями и посмотрела на них.

— Это сто долларов? — спросила она у отца.

— Да.

Рори, удовлетворенная, посмотрела на мать, и кто знает, какие сложные соображения заставили ее выдвинуть следующее требование.

— Мама, поцелуй папу, — велела она.

— Что? — переспросила Жюль.

— Поцелуй папу, я хочу посмотреть.

— Детка, люди обычно целуются наедине, — сказал Деннис, но Жюль обхватила руками лицо мужа и притянула его к себе. Он не сопротивлялся. Глаза у обоих были закрыты, но они слышали, как смеется Рори — низким довольным смехом, как будто осознавая свою власть.

13

И вот они перебрались в другое жилье, шестью кварталами севернее, куда более светлое и чистое. «И здесь есть лифт!» — постоянно напоминали они друг другу, причем с таким удивлением, словно раньше и слышать не слышали про такое чудо. А теперь оно принадлежит им! В первый день, когда этот лифт привез их в захламленную, но новенькую, свежую квартиру, пропахшую краской и полировкой для пола, они поняли, что, наконец, спасены. На самом деле это было не совсем так — просто они переселились в новую, более качественную квартиру в кооперативном доме, взяв ипотеку под поручительство Итана. И находилось это жилье в том же школьном округе, чтобы Рори не пришлось переходить в другую школу. Депрессия Денниса витала в воздухе наравне с неистребимым запахом краски, но все же это было уже что-то. Грузчики свалили все коробки в кучу в центре квартиры. Среди вещей были старые добрые постеры в рамках — «Трехгрошовая опера», череп какого-то животного в исполнении Джорджии О’Кифф и «Ночные ястребы» Хоппера. Они уже давным-давно выросли из всех этих вещей, но избавиться от них рука не поднималась, так что этим старым постерам суждено было покрыть новые стены. Вечером к ним заглянула Эш, чтобы немного помочь с переездом. На ней была красная фирменная футболка компании грузовых перевозок с надписью «ШЛЕППЕРС». Бог знает, откуда она ее взяла. Эш сразу же взялась за дело, решив помочь Рори привести в порядок ее комнату. Теперь у нее действительно была своя собственная, настоящая комната, а не просто уголок в гостиной, который по ночам превращался в спальню.

Жюль слышала их голоса. Эш мягко спрашивала о чем-то, а Рори громко отвечала:

— Нет, не прячь ролики, Эш. Мама и папа сказали, что я могу надевать их ПРЯМО В КВАРТИРЕ, как мои индейские мокасины.

Эти двое, лучшая подружка и маленькая девочка, возились до тех пор, пока не распаковали все до единой коробки. Эш все еще была у них, когда стрелка часов приблизилась к восьми вечера. Они поужинали вьетнамской едой, которую взяли на вынос в ресторанчике, где и будут покупать ее ближайшие тринадцать лет, пока в кризисные времена заведение не закроется. Жюль сняла с дивана защитную пленку и достала тарелки и приборы из ящиков с надписями: «КУХНЯ 1» и «КУХНЯ 2». Рори явно переела — она уплетала роллы один за другим, но в конце концов громко икнула, встала, поплелась в новую комнату и рухнула спать прямо в одежде. Трое взрослых остались — их опьянили восторг и надежды.

— Все будет просто отлично! — убеждала их Эш. — Я очень рада за вас!

Они о многом говорили в тот вечер: о квартире, о театре Эш, о том, какие классные врачи достались Мо, и о том, что ему уже стало лучше.

— Он сейчас много работает с Дженнифер и Эрин. Старается изо всех сил. Этот мальчик — мой герой.

Итан был в Гонконге на этой неделе, а Эш изо всех сил поддерживала семейный очаг.

— Когда у тебя появляется ребенок, — сказала она Жюль как-то раз, — ты сразу начинаешь строить грандиозные планы на будущее, думаешь о том, кем он станет. А затем проходит время, и ты замечаешь трубу, в которую улетают все твои планы. Образ, который ты придумала, становится все меньше и меньше. Внезапно ты понимаешь, что спортсменом ему не быть. Да и художником тоже. Теперь знаешь, что не станет и лингвистом. Все разнообразные возможности ускользают. Но при аутизме отпадают очень многие вещи. Жизненные возможности ограничены. Начинаешь быть благодарной хотя бы за то, что твой ребенок имеет «высокую степень дееспособности». Даже гордишься этим термином, будто он равнозначен заслуженному званию национального стипендиата. И думаешь, что он, по крайней мере, не из тех, кто ест краску.

— Мо очень далек от того, чтобы есть краску! — больше Жюль не нашлась что ответить. — Видно, что он чувствительный, сообразительный. И да, он — настоящий герой.

Жюль понимала, что с этой точки зрения им с Деннисом повезло, а вот Эш и Итану — нет. Да, у нее были подозрения, что Рори не ждет такое уж невероятное и привилегированное будущее, но это ведь не трагедия. Рори и сама не захотела бы так жить. Она была вполне довольна тем, что у нее было. Несмотря на материнский нарциссизм и навязчивые фантазии, в которых Жюль небрежно говорила своим знакомым: «Да, моя Рори учится в Йеле, изучает лингвистику, и недавно выиграла бла-бла-бла», она понимала: если ребенок доволен самим собой — значит родителям крупно повезло. У Рори и Ларкин все будет хорошо. А вот у Мо с его вытянутым нервным личиком и подрагивающими пальцами — нет.

Эш ушла домой в десять — сказала, что устала, и отшутилась, что у «Шлепперс» срочный заказ на утро в Квинсе. В ту же ночь, не очень далеко от них, на шестом этаже «Лабиринта» 65-летняя мать Эш, Бетси Вулф, проснулась от головной боли — такой сильной, что она смогла лишь пробормотать «Гил!» и коснуться головы, чтобы он понял, что с ней. Это было кровоизлияние в мозг, и она скончалась еще до того, как к ним приехала скорая. Эш позвонила Жюль после того, как съездила в больницу и разобралась с документами. Она едва могла говорить. Она позвонила среди ночи, вся в слезах, сказала, что Итан все еще в Гонконге, и спросила, не может ли Жюль приехать к ней прямо сейчас. Жюль, конечно же, согласилась. Она оделась в темноте незнакомой квартиры, среди неразобранных коробок, спустилась на лифте и среди ночи поймала такси.

Она не бывала в «Лабиринте» много лет. У нее не было причин возвращаться туда. Когда золоченый лифт повез Жюль наверх, она обхватила себя руками. Поднимаясь, она не ощущала волнения — только печаль и страх. Эш открыла дверь и бросилась Жюль в объятия так, словно ее кто-то швырнул. Потеря матери превратила ее совсем в другого человека — она уже не была той женщиной, которая возилась с ними весь день и вечер, помогала Рори убраться в комнате и довольно уплетала креветки в кляре.

— Что мне теперь делать? — спрашивала Эш. — Как это так — у меня больше не будет мамы? Моей мамы? Когда я уходила от вас, мы говорили с ней по телефону, а теперь… теперь ее просто нет?

На нее накатила новая волна истерики.

Жюль обняла ее, и пару минут они стояли не шевелясь. Квартира за спиной Эш казалась неправдоподобной, похожей скорее на театральные декорации, чем на настоящее жилье. Их окружали просторный холл, гостиная и длинный коридор, двери которого вели в спальни, где жили и спали Вулфы. Жюль хотела сказать Эш хоть что-нибудь, но пока что у нее получалось лишь соглашаться с ней.

— Это ужасно, — говорила Жюль. — Твоя мама была замечательной женщиной. Несправедливо, что ее не стало так рано.

И вообще не стало, добавила Жюль про себя. В свои шестьдесят пять Бетси Вулф все еще была настоящей красоткой. Она работала доцентом в Музее искусств «Метрополитен», а по воскресеньям учила детей рисовать.

Все, кто ее знал, постоянно говорили о том, как молодо и элегантно она выглядит.

Когда умер отец Жюль, это тоже стало для всех шоком и трагедией, особенно если вспомнить про его возраст.

— Сорок два! — поражался Итан. — Это чертовски несправедливо!

Жюль хотела сказать Эш, что смерть кого-то из родителей — это, безусловно, невыразимо страшно, но все, что с этим можно сделать, — это просто зажать себя в кулак. Именно это Жюль — Джули — и сделала в свое время.

Она сжала себя, и отпустила только в то лето, когда познакомилась с ними. А ведь Джули прекрасно справлялась самостоятельно, внезапно подумала Жюль. У нее все было в порядке. Возможно, она даже была счастлива.

Наконец Эш высвободилась и отправилась в гостиную. Жюль последовала за ней. Что-то не так стало с этим местом. Почему этот дом теперь казался таким потрепанным? Может, все дело в краске на стенах? Или он просто пропитался смертью Бетси Вулф, и все, что прежде источало тепло и сияние, вывернулось наизнанку? Даже так хорошо знакомые ей прежде лампы, ковры и пуфики стали чужими и неуютными. Эш упала на диван, спрятанный под гигантским чехлом, и закрыла лицо руками. Рядом раздался шорох. Жюль обернулась и увидела в дверях отца Эш. Если ее горе превратило в маленькую девочку, то Гила Вулфа — в старика. Он был в банном халате, его седые волосы торчали в разные стороны. Он выглядел сбитым с толку, все его движения казались заторможенными.

— Ох, Жюль, — пробормотал он. — Это ты.

Она подошла к нему, осторожно обняла и сказала:

— Бетси… мне так жаль.

— Спасибо. Мы были счастливы вместе. Вот только я надеялся, что у нас будет больше времени, — он пожал плечами, этот худенький шестидесятилетний мужчина. С возрастом лицо его стало мягким и бесполым, как будто гормоны смешались в организме, как в котле, потому что это уже было неважно. Он перевел взгляд на Эш и добавил:

— Это снотворное мне не помогло. Я не могу уснуть.

— Поможет, пап. Подожди еще немного. Просто полежи, ладно?

— Ты звонила? — нервно спросил он.

Жюль сначала не поняла кому, но потом догадалась.

Он хотел узнать, звонила ли Эш брату.

— Я как раз собиралась, — сказала Эш. Она проводила отца до его постели, а потом ушла в свою старую детскую комнату — звонить. Жюль не осмелилась пойти за ней, потому что не хотела видеть кровати, на которых когда-то спали Эш и Гудмен, — это было все равно, что войти в мавзолей. Она осталась в гостиной, застыв в кресле. Эш сказала, что ее мамы больше нет. А это значит, что больше нет ее волос, собранных в свободный пушистый пучок. Нет ее новогодних вечеринок. Картофельных оладий, которые она жарила на Хануку, тоже больше нет. Гудмен вышел из игры и скрылся. Но на самом деле ушла Бетси.

Похороны матери Эш прошли через четыре дня в Обществе этической культуры, куда Жюль раньше приходила к памятникам людей, умерших от СПИДа, а потом — на свадьбу своей соседки по вигваму Нэнси Манджари. Все ждали, когда на похороны Бетси прилетит из Гонконга Итан на частном самолете телекомпании. Мать Жюль тоже захотела приехать.

— Зачем, мам? — раздраженно спросила Жюль по телефону. — Ты же даже не знала ее. Вы виделись всего один раз, в семьдесят седьмом году, в аэропорту, когда я летала с ними в Исландию.

— Да, — сказала Лоис. — Я прекрасно это помню. Это было очень мило с их стороны — взять тебя с собой. И Эш всегда была очень добра. Я бы хотела отдать дань уважения.

И вот Лоис Хэндлер приехала из Хеквилла в Лонг-Айленд на поезде и отправилась на похороны вместе с Жюль. Похороны получились эмоциональными — собралось много родственников и друзей семьи. Все, кто хоть как-то был связан с Вулфами, хотели сказать над гробом пару слов. Кузина Мишель, которая выходила замуж в гостиной Вулфов и танцевала под «Nights in White Satin»[18], уже — невероятно — стала бабушкой! Она говорила о том, какой щедрой была Бетси. Жюль тоже встала и неловко заговорила о том, как ей нравилось быть частью семьи Вулфов. И в то же время она понимала, что не стоит перегибать палку, чтобы не задеть чувства собственной мамы. Она не могла сказать при ней: «Именно с Вулфами я чувствовала себя по-настоящему счастливой». Так что ее речь была короткой.

Потом слово взял Джона. Он был неотразим в своем черном, приталенном костюме. Роберт Такахаси пристально наблюдал за ним со своего места. Никто никогда не видел, чтобы Джона выступал перед большой группой людей. Он не любил публичности, но, людям, тем не менее, нравилось на него смотреть.

— Когда я был младше, Вулфы часто приглашали меня к себе на ужин, — говорил он. — И мы подолгу сидели за столом, шутили и болтали. А еда, вы знаете, это была просто потрясающая еда. Я никогда не пробовал такие блюда. Моя мама была вегетарианкой задолго до того, как наступило время, когда можно было быть вегетарианцем и нормально питаться. Так что моя домашняя еда была, ну… вы понимаете. Однако всякий раз, когда я приходил к Вулфам, Бетси возилась на кухне. Однажды она приготовила спагетти и сказала, что они называются «орцо», и когда я попросил, она повторила для меня по буквам: «О-Р-Ц-О». Но я все равно запомнил неправильно. А потом ходил по супермаркетам и спрашивал: «У вас есть оцро? О-Ц-Р-О». Они понятия не имели, что я несу.

Раздались смешки.

— Но, знаете… Боже, это было так давно, — продолжил Джона. — Я только… — он неуверенно замялся. — Я просто хотел сказать, что все отдал бы, чтобы еще раз попробовать что-нибудь, приготовленное ее руками.

Под конец шестилетняя Ларкин поднялась на настил, опустила микрофон и сказала в него сиплым голосом:

— Я хочу прочитать стихотворение, которое написала для бабули Бетси.

Это был странный момент. Ларкин выглядела почти в точности как Эш на ее детских фотографиях. Каким-то образом сходство с Итаном не затронуло красоту Ларкин — она была такой же умной, как отец, у нее была его кожа, быть может, волосы, но точно не черты лица. На Ларкин было платье с длинным рукавом, и Жюль знала, почему.

Стихотворение, которое она написала, оказалось удивительно зрелым и трогательным. В нем была строчка «И теплая ее ладонь остудит лихорадки жар». Когда Ларкин дошла до нее, ее ноздри и губы задрожали, и она расплакалась. В конце она сказала:

— Бабуля Би, я никогда тебя не забуду!

Ее голос сорвался, и большая часть присутствующих тут же разрыдались, глядя на нее. Жюль внезапно подумала о Гудмене. Он должен был быть здесь. Когда-то он уже пропустил смерть своей собаки. Но это ведь намного страшнее.

Наверное, все в комнате тоже подумали о Гудмене. Интересно, он хотя бы рассматривал возможность приехать на похороны? Обсуждал ли он это с Эш? Жюль оглянулась на заднюю дверь, так, словно ожидала увидеть, как он выглядывает из-за двери с табличкой «выход», в надежде, что его никто не заметит и не сдаст. Она так и видела, как он стоит там, опустив голову, поджав плечи и скрестив на груди руки. Его одежда была мятой после ночи, проведенной в самолете. Но, так как они не виделись целых девятнадцать лет, все, что могла представить себе Жюль, — это его юное лицо, обрамленное седеющими волосами.

Когда служительница церкви зачитала список тех, кого оставила Бетси, его имя тоже промелькнуло. Во время церемонии Жюль несколько раз оглядывалась на Итана и Эш. Та сидела согнувшись, словно смерть матери и ее саму подтолкнула на шаг ближе к могиле. Рука Итана обнимала ее за плечи. После возвращения из Гонконга он сказал, что на время оставит все дела. Отменил доклад в Калифорнийском технологическом университете, встречи, посвященные школе «Пембебасан», которую он планировал основать в Джакарте.

После похорон и приема Жюль вызвала такси и отвезла свою мать обратно на Пенсильванский вокзал. Лоис до сих пор чувствовала себя неуютно, когда оставалась с городом один на один. Она никогда не считала его гостеприимным местом. Для нее Нью-Йорк был городом одного очень трудного дня, в течение которого можно посмотреть шоу на Бродвее, пробежаться по магазинам в универмаге Блумингдейл, и в конце как можно скорее запрыгнуть на поезд домой.

Сестра Жюль, Эллен, была точно такой же, как Лоис. Эллен с мужем Марком жили в паре городов от Хеквилла, в своем доме, и управляли компанией по организации различных мероприятий. Однажды Эллен сказала, что ей никогда не требовалось «подзаряжаться», как Жюль — та подсела на это чувство с тех пор, как впервые побывала в «Лесном духе». Наверное, это так и было.

— Не пропадай, — сказала тем же вечером Лоис Хэндлер, перед тем, как выйти на платформу, где ее уже ждал ворчащий, окутанный паром поезд Лонг-Айлендской железной дороги. Жюль поцеловала ее в щеку. А потом вдруг подумала о том, какой хрупкой кажется ее седовласая мама в плащике. Возможно, потому что она впервые взглянула на нее сквозь тревожную призму смерти той, чужой мамы.

* * *

– Какие? – отозвалась я с кухни, где помешивала чили в кастрюльке, стараясь не расплескать варево на наш белоснежный кухонный кафель.

В ту ночь Жюль плохо спала в своей новой квартире, потому что все время думала об Эш и Бетси. А еще о том, что таков, похоже, человеческий удел — терпеливо ждать, когда наступит твоя очередь, и ты потеряешь всех, кого любишь, одного за другим. Но будешь делать вид, что совсем этого не ожидал. Ни она, ни Деннис так и не смогли разыскать в куче коробок чехол для матраса. Ночью простыня сбилась, а утром Жюль проснулась на голом матрасе и почувствовала себя политическим заключенным. Деннис и Рори уже были на кухне и готовили завтрак. Сегодня был будний, школьный день — пахло яичницей. Сначала Жюль подумала о том, смог ли Деннис найти в кухонных коробках лопатку, а потом вдруг осознала: боже, мамы Эш больше нет! Каким-то образом пропавшая лопатка и смерть Бетси Вулф в равных долях перемешались в ее голове. Жюль лежала на непокрытом матрасе и вдыхала пропитанный краской воздух, когда неожиданно зазвонил телефон. Она подняла трубку, прежде чем Деннис успел дотянуться до второго аппарата на кухне. Должно быть, это Эш. Она наверняка проплакала всю ночь, и как только наступило утро — решила поискать поддержку. В десять у Жюль была назначена встреча с клиенткой — молодой матерью, которая боялась уронить своего ребенка. Она не могла ее отменить.

– Меня переводят в отдел продаж, – сказал ты, подходя ко мне сзади и целуя в щёку. Помню, от тебя пахло бальзамом после бритья вперемешку с лондонской пылью.

Но, как только она сказала «Алло», сквозь шипение в трубке пробился мужской голос:

– Продаж? – Я перестала помешивать и облокотилась о столешницу, глядя на твоё счастливое лицо и стараясь не морщиться от боли: ножка Джейми то и дело будто вкручивалась мне под ребро.

— Привет.

– Но ведь ты же программист. Ты же программы пишешь.

Всякий раз, когда звонил телефон и Жюль слышала незнакомый голос, она думала, что это звонит клиент.

Ты рассмеялся, помню, но, как мне кажется теперь, несколько натужно. – Да ты в нашем деле специалист, – шутливо заметил ты, открывая двухстворчатый холодильник и доставая бутылку пива.

— Кто вы? — спокойно спросила она, и когда ответа не последовало, повторила: — Кто вы?

– Очень смешно. Ты ведь понял, что я хочу сказать.

— Не узнаешь?

– Всё отлично складывается. У меня бонус от продаж, а значит, буду больше получать…

Жюль на секунду задумалась, прежде чем ответить, — так же, как делала во время своих сеансов. Шипение в трубке наталкивало на какую-то мысль, но это было не то. А когда она поняла, кто звонит, то села и инстинктивно натянула одеяло на покрытую веснушками, теплую со сна грудь в глубоком декольте ночной сорочки.

– Если что-нибудь продашь, – заметила я. Помню, задумалась тогда: это сколько же ты об этом молчал, сколько подумывал о переходе. Я решила, что мы, наверное, ещё не научились пока друг с другом делиться важным. И только потом поняла, что это ты просто такой. Молчишь до последнего, а когда уже точно ясно, что дело сделано, – тогда можно и мне рассказать. У меня все наоборот: ещё ничего не случилось, а я уже волнуюсь из-за каждой мелочи.

— Гудмен?

– Кому же продавать программы, как не тому, кто их пишет? – заявил ты, делая мощный глоток пива прямо из бутылки.

— Хэндлер.

– Ох, неужели у нас с деньгами проблемы? А я думала, что всё у нас хорошо. Ну… можно, наверное, ребёнка в детский сад, а я пойду на полный день. Если так нужно, то…

— Это ты? Правда ты?

– Ну не волнуйся так, – проговорил ты и, подойдя поближе, стал поглаживать меня по животу.

— Правда. Просто захотел позвонить. Итан сказал Эш, что в ближайшие пару недель никуда не поедет. Он хочет побыть с ней. Так что Эш не сможет часто мне звонить, даже со своего сверхсекретного бэтфона.

– Прости. Просто мне и так не нравится про деньги говорить, а тут ещё столько поводов для беспокойства. Я так волнуюсь по поводу родов, да и, – о нас, хотела я добавить, но осеклась: не было привычки говорить ни про наши отношения, ни про то, что знаем друг друга без году неделя.

– Давай ты больше не бесись, ладно? Ты думай только о том, чтобы наша маленькая мартышка сил в тебе набиралась, а потом о месячном отдыхе в постельном режиме. Мы с тобой вопрос работы уже обсуждали. Ты в это школьное рабство больше ни ногой, договорились?

Жюль все еще не знала, что сказать. Вся ее сдержанность исчезла, внутри все дрожало. Она услышала, как чиркнула спичка, и представила, как Гудмен держит в зубах сигарету и выпячивает подбородок, пытаясь поймать сигаретой огонек.

— Соболезную насчет мамы, — выдохнула она. — Она была замечательной женщиной.

— Да, спасибо, такой она и была, — сказал он. — Это, мать его, просто ужасно.

Помню, какое облегчение почувствовала в тот момент. Как хотелось прошептать, что в школу я и не собиралась возвращаться. Разве реально совмещать работу в той школе и материнство? Я преподавала историю старшеклассникам, и больше меня не хватало ни на что. Платили там, может, и получше, чем где-то ещё, но зато и школа боролась за звание лучшей. А значит, никаких тебе полставки, никаких подмен. Учебные дни тянулись долго, занимались усиленно, и при таком режиме – какой ребёнок? Да и никому из нас не хотелось отдавать Джейми в садик так рано.

После этого он пару минут молча курил, и Жюль слышала, как на том конце провода плещется и постукивает лед в стакане. Разница во времени между ними была всего четыре часа, а значит, у него одиннадцать утра.

Одиннадцать утра, а он уже пьет.

– Будешь много ездить? – спросила я, притворяясь, что рада новостям, рада за тебя. Положила руку поверх твоей, чувствуя, как выпирает животик. С трудом борясь с наступающей паникой.

— Как это было? — внезапно спросил Гудмен.

— Что было?

– Может, и придётся, но нечасто, это точно. Очень удачно всё совпало. Сплошные выгоды. У нас будет частная медицинская страховка, мне дадут корпоративный автомобиль, телефон. Да и с финансовой стороны полегче станет, – улыбнулся ты, потянув меня к себе.

— Похороны.

— Хорошо, — сказала она. — Думаю, она бы хотела, чтобы все прошло именно так. Ничего не говорили про Бога, все от души. Все очень ее любили.

– Ну и здорово, – кивнула я, вдыхая твой аромат, чувствуя твоё тепло. Я вообще-то не знала, что у нас всё непросто с финансами, но решила промолчать. Мне хотелось просто за тебя порадоваться.

— Кто — все?

– Всё у нас тобой будет как надо. Волноваться тебе не о чем, Тесси, – шепнул ты, называя меня не просто «Тесс», а «Тесси», как обычно, когда мы оставались наедине.

Жюль назвала несколько имен, включая Джону и кузину Мишель.

Воспоминание уходит, а я погружаюсь в воду поглубже.

— А еще Ларкин написала для нее стихотворение. И сама прочитала. Там была строчка о том, что теплая ладонь твоей мамы могла унять любой жар.

Может, Марк, ты и прав. Действительно, не хотелось мне знать ничего лишнего. Но я бы тебя услышала. Не пришлось бы обманывать.

Но ведь я никогда тебе не врал. В голову бы не пришло.

Хорошо, уговорил. Никогда не врал. Но ты лакировал действительность, сглаживал факты и в конце концов всё представлял в том свете, в каком тебе хотелось. Может, ты думал, что я правды не вынесу? Неужели я была такой хрупкой?

Как только она это сказала, внезапно поняла, что Гудмен никогда не видел свою племянницу. Ларкин была для него не более чем концептуальной идеей, какой-то универсальной племянницей с фотографии.

Марк, скажи мне, что любил. Что правда меня любил. Скажи, что наши чувства к друг другу – это была правда.

— Да, это правда, — сказал он. — Она всегда так заботилась о нас с Эш, когда мы были маленькими. Я нечасто видел родителей. Но когда видел, замечал только, что у них становится все больше и больше морщин. Особенно у отца. Я всегда думал, что он уйдет первым. Поверить не могу, что больше никогда не увижу ее, — сказал он, и его голос стал похож на глухое кваканье.

Тесси, ну что ты такое говоришь? Любил конечно.

А затем Гудмен заплакал, и Жюль почувствовала, что ее глаза тоже наполнились слезами. Они плакали, разделенные океаном. Жюль попыталась представить себе комнату, в которой он сейчас находится, и квартиру, в которой живет. Но все, что пришло ей на ум, — это шоколадно-золотая отделка кафе «Норск», какой она запомнилась ей в тот вечер семьдесят седьмого года. За все это время он ни разу не пытался ей позвонить. Она никогда не была ему особо интересна. Возможно, он не изменился, и остался таким же высокомерным, как раньше, но сейчас он был сломлен горем.

Глава 9

Когда имя Гудмена всплыло в разговоре в последний раз, Эш тут же сказала:

— Не спрашивай.

Стенограмма опроса пациента. Присутствовали: Эллиот Сэндлер (Э.С.); Тереза Кларк (Т.К.) (пациент Оклендской больницы, отделение Хартфилд)

Гудмен был для них отрезанным ломтем, потерянной душой. Всякий раз, когда Жюль вспоминала о нем, понимала, что он едва ли часто вспоминает о ней. Но, даже несмотря на это, сейчас она испытывала к нему нежность. Почти как к сыну, ведь он, как и его сестра, остался без матери. Гудмен высморкался, а потом несколько долгих мгновений она слышала лишь его дыхание. Она терпеливо ждала, как во время сеансов психотерапии — сочувствовала, но не торопила. Хотя и понимала, что ей уже пора вставать. Она хотела обнять Рори на прощание, прежде чем та пойдет в школу. Хотела принять душ. Прошлое и настоящее схлестнулись в ней. Она ждала, когда он успокоится.

Вторник, 10.04. Сеанс № 1 (продолжение)

— С тобой все будет хорошо? — наконец спросила она, когда его молчание затянулось.



— Не знаю.

Э.С. Тесс, пришли немного в себя?

— У тебя есть… ну… у тебя есть кто-нибудь, с кем можно поговорить?

Т.К. (кивает).

— С кем можно поговорить? Что, какая-нибудь исландская версия доктора Спилки? — с издевкой спросил Гудмен. — Эш сказала, что ты теперь мозгоправ. Значит, ты веришь во всю эту чушь.

Э.С. Очень хорошо. Сильно болит?

— Я имела в виду какого-нибудь друга…

Т.К. Уже не то чтобы. Сестра мне дала что-то. Извините, что я так раньше. Просто… просто очень хочется скорее отыскать Джейми.

— Ты имела в виду девушку?

Э.С. Да, это необходимо. Мы здесь для этого – найти ответ на вопрос, что же случилось с Джейми.

— …или друзей. Все, забудь.

Т.К. Ну почему тогда вы здесь со мной? А не допрашиваете кого-то, Шелли не ищете?

— Хочешь знать, есть ли у меня тут клуб, который можно было бы собрать в вигвамчике в Рейкьявике? Это ты имеешь в виду?

Э.С. Тесс, делается всё возможное. Но мне нужно от вас получить кое-какую информацию.

Его тон переменился, слезы из его голоса испарились.

Т.К. Я как раз подумала тут, пока вы заходили, может, вам поможет.

— Я не знаю, — ответила Жюль. — Можешь считать это импровизацией. Ты не можешь… нельзя же просто взять и позвонить, как ни в чем не бывало! Серьезно, что…

Э.С. Так?

— Кое-что не меняется даже со временем, да?

Т.К. Шелли вряд ли работала в одиночку. Я думаю, ей помогал Йен, брат Марка. Они сообщники, наверное.

— Что это значит?

Э.С. Почему вы так решили?

— Ты всегда была ко мне неравнодушна, — сказал Гудмен. — Помнишь… помнишь гостиную? Кажется, я помню язычок…

Т.К. Бывало так, что… (Вздыхает.) Со мной много чего случилось, Шелли в одиночку не смогла бы всё это сделать. Мне всё кажется, это из-за Джейми. Ведь из-за него же, нет? Мы поэтому тут с вами сидим. А ещё может быть, что мотив – деньги. Йен мне сказал, что одолжил Марку деньги, кучу денег, и что ему нужно их вернуть. А никто за моим телефоном не смотрит? У меня его кто-то забрал. А вдруг позвонят выкуп просить.

Он небрежно рассмеялся, явно пытаясь ее раздразнить, и она услышала легкий плеск и цоканье новой порции льда в стакане.

Э.С. Помечу себе. Уверен, этим вопросом занимаются.

— Нет, не помню, — отрезала Жюль холодным, жестким тоном, хотя лицо ее пылало.

— О-о, я уверен, ты прекрасно помнишь все, что в те времена происходило, — сказал он. — Я знаю, как много это все для тебя значило. Исключительно много.

Глава 10

— Слушай, Гудмен, я понимаю, ты очень расстроен из-за мамы, — сказала Жюль. — Понимаю, что именно из-за того, что ты сейчас так далеко, тебе тяжело вдвойне. Но я уверена, вскоре Эш с тобой свяжется. И ты сможешь обсудить с ней все, что захочешь. Все это неправильно. Я так не могу. Извини.

Среда, 21 февраля – до дня рождения Джейми 46 дней

Ее голос слегка дрогнул.

Я просыпаюсь резко. Моргаю – темнота. Сердце стучит, на секунду кажется, что это так отзывается в теле кошмарный сон. И снова слышу звуки, от которых и проснулась: на въезде к дому скрипит гравий, кто-то идёт.

— Думаю, нам лучше попрощаться, — сказала она, а когда Гудмен ничего не ответил, добавила: — Прощай, Гудмен.

Сжимаюсь от страха. Боюсь так, что понимаю: до этого ещё ничего на самом деле не боялась.

И положила трубку на место. Две долгих минуты она неподвижно сидела на постели, вслушиваясь в звон посуды на кухне, глубокие голоса Денниса и Рори, а потом снова подняла трубку и поднесла к уху, чтобы убедиться, что его голоса там больше нет.

А теперь всё по-настоящему. Глухая ночь, в этом проклятом доме только я и Джейми. Мальчик мой спит в конце коридора. А в это время внизу перед домом кто-то ходит.

* * *

Делаю глубокий вдох и задерживаю дыхание, пытаюсь что-то разобрать за стуком сердца в ушах.

Тесси, ну хватит тебе. Не трясись. Кошка, наверное, пробежала.

Кошка? Марк, хрень не неси! С каких это пор кошки бегают так, будто человек прошёл?

Прошло время. Обе семейные пары продолжали жить своей жизнью — иногда вместе, иногда раздельно, но все же по-разному. Одна путешествовала по миру. Другая распаковывала коробки, вешала на новые стены старые постеры и набивала новые ящики старым столовым серебром. Они привыкли к тому, что у них есть лифт. Новая квартира позволила им вздохнуть с облегчением, хотя их преследовало чувство, что некие обстоятельства всегда будут довлеть над ними. Однажды пол на их новой кухне прогрызла мышь. Жюль сразу сказала Деннису, что это сделала мышь из старой квартиры. Она прибежала за ними, как потерявшаяся собачка, которая долго ищет своего потерянного хозяина, и каким-то чудом все-таки находит. Эш долгое время скорбела о матери, все время звонила Жюль, чтобы поговорить, и все время спрашивала, не слишком ли она ее замучила.

Значит, лисы дерутся. Здесь у нас, Тесси, сельская местность.

— Как ты можешь меня замучить? — неизменно отвечала ей Жюль. У Итана было не самое легкое время, так как провал «Альфы», спин-оффа «Фигляндии», оказался таким оглушительным, публичным и дорогостоящим, что поставил под угрозу всю франшизу. The Hollywood Reporter даже опубликовал статью под названием «Фигмену конец?». Он придумал и написал сценарий для высокобюджетного мультфильма под названием «Дамбись оно!». Главными героями мультика должны были стать бобры, а сюжет должен был рассказать о проблеме детского труда. Идея была чудовищной, и Жюль сказала ему об этом сразу же, как только он ею поделился.

О, можешь не рассказывать. Мне только глаза открыть, чтобы сразу стало видно: это тебе не Челмсфорд. Ни рыжеватого света фонарей, ни хлопков дверцей машины, ни прохожих, направляющихся в город. Только и слышно, что гул шоссе в паре километров, да где-то неподалёку ухает сова.

— Ты уверен, что хочешь этого? — спросила она. — Итан, у него даже название некрасивое, да и нравоучений слишком много.

Я знаю, что сельская местность. И я не ослышалась.

— Другим эта идея очень понравилась! — упирался он. — И Эш в том числе!

Прислушиваюсь снова, хочу доказать тебе свою правоту. Но вокруг полнейшая тишина.

Так было всегда. Люди часто соглашались с Итаном, а Эш — тем более. Она всегда поддерживала все его начинания. В этом была вся она.

Говорил тебе, лисы это.

«Мультяшный „Иштар“» — вот как описали этот мультик в The Hollywood Reporter. Каждый провал был своего рода «Иштаром». Через несколько лет после этого Итан сказал, что Ирак — это «Иштар» войны. Никто из сотрудников студии не винил его в провале в открытую, но это, конечно же, была его вина. Как он объяснил своим друзьям за ужином однажды вечером, его инициативу по борьбе с детским трудом восприняли, как каприз.

Вскакиваю, без раздумий подбегаю к окну, полураздетая – в нижнем белье и твоей футболке, которая мне как платье. Тело от страха покрывается гусиной кожей, украдкой смотрю сквозь прорезь штор – готова увидеть любое движение, услышать любой звук. Но ничего, одна только тишина.

— Мне стоило прислушаться к тебе, Жюль, — мрачно сказал он, глядя на нее через стол. — Всегда стоило.

Пробираюсь по коридору посмотреть, как там Джейми. Закрутился в одеяло – только копна волос торчит, совершенно белая в голубоватом свете ночника.

После провальной премьеры Итан взял отпуск и закрылся от всех в доме на Чарлз-стрит. Однако именно этот период затворничества позволил ему понять, что чем дальше задвигаешь работу, тем плотнее сталкиваешься с изнанкой своей личной жизни — в его случае ею стал отстающий в развитии сын, Мо. Его маленький, беспокойный и вечно плачущий, прямо как младенец, Мо. В течение недели с ним пыталась совладать целая армия учителей и терапевтов. Через их дом беспрестанно лился поток милых девушек — они все были одинаково прелестны, их всех, как любил шутить Итан, одинаково звали Эрин. Они все были невероятно заботливыми. Итан боялся, что его сердце не выдержит — хотя, конечно же, оно бы выдержало, ведь когда дело касалось сына, сердце Итана тут же превращалось в камень.

Спускаюсь по лестнице, и та в ночной тиши почти оглушает своим скрипом. Проверяю входную дверь – заперта. Угловую – заперта. Боковую – тоже. В прихожей замираю: что теперь? Нет, сегодня я уже не усну, но бродить по дому пять часов я не вынесу. Иду обратно, ложусь в нашу с тобой постель. Хоть тепло будет, тоже ничего. Стараюсь прислушиваться к каждому шороху, но всё тихо. Даже ветер не шумит в каминах.

Вот, говорю же, животное это было. Олень дикий искал, чем полакомиться.

Ларкин было очень просто любить. Она была развитой и творческой девочкой. Уже говорила о том, что, когда вырастет и сможет работать, будет ассистенткой в папиной студии — «Мультсарайчике».

Шаги, точно шаги. Кто-то средь бела ночи ходил у нас под окнами.

— Я могу придумывать мультики. И рисовать тоже! — говорила она. — Прямо как ты, папочка!

В мыслях возникают тюльпаны. Без упаковки, без записки. По пути за сыном в школу выкинула букет в мусорку. Не могла даже смотреть на него, куда уж там в вазу ставить. Да и не хотелось, чтобы Джейми увидел и стал спрашивать, от кого эти цветы.

А вот это уже и правда разбивало Итану сердце, ведь те старые-добрые дни карандашей и чернил остались далеко позади. Теперь все иначе. Изначально миром мультипликации правили художники. Теперь всем заправляли сценаристы.

Если не Йен принёс, то кто? Никого в посёлке я не знаю. Кто мог оставить такой букет без записки? И у боковой двери к тому же. Тёмная дубовая дверь привлекает к себе внимание – центральный элемент фасада. Но мы-то всегда выходили через боковую, небольшую белую дверь, которая ведёт на кухню и в наш укромный уголок. Кто мог про это прознать?

Итан до сих пор записывал голоса двух персонажей из «Фигляндии», следил за производственным процессом, присутствовал на сценарных чтениях и в звукозаписывающей студии, носился по «Мультсарайчику» и проверял работу даже в конце дня, когда все сотрудники думали только об одном: Господи Иисусе, Итан, только не я! Я просто хочу домой, заняться своими делами, побыть с семьей. Я же не ты, Итан! Я не могу загружать себя работой под завязку и при этом успевать жить.

И кто разгуливал перед домом в ночи?

Может, полнометражный фильм Итана и провалился, а спин-офф для телевидения вообще оказался полной фигней, но само шоу все еще было на коне. И ничто не могло выбить его из седла. Оно намеревалось жить вечно.

Закрываю глаза, сердце успокаивается. Олень, говоришь. Ну, пусть будет олень.

Где-то неподалёку, замерев на миг, вдруг ревёт мотор.

Резко открываю глаза, а страх с неведомой силой давит на сердце. В просвете штор мелькает белый свет – фары! Машина! Хочется вскочить, броситься к окну – рассмотреть водителя. Не получается: страх, как тяжёлая цепь, приковал к постели.

Эш продолжала ставить свои серьезные, иногда довольно феминистические, но не очень яркие пьесы. Она получала положительные отзывы от критиков, которых покоряла ее скромность, особенно в сравнении с ее знаменитым мужем.

Что-то не припоминаю, Марк, чтобы олени за руль садились.

Она часто выступала на семинарах «Женщины и театр», хотя и была возмущена, что подобные семинары все еще нужны.

Глава 11

— Мне не по себе, что нас все еще считают меньшинством. Почему мы постоянно должны оглядываться на мужскую точку зрения и считать ее авторитетной? — жаловалась она Жюль. Ее возмущало, что даже теперь, в такое просвещенное время, мужчины правили бал во всех сферах жизни, даже мелкие театральные рыбешки за пределами Бродвея.

Четверг, 22 февраля – до дня рождения Джейми 45 дней

Жюль была достаточно известным психотерапевтом, но, как и многие ее коллеги, внезапно столкнулась с осознанием, что ее профессия оказалась на задворках. Теперь люди предпочитали глотать антидепрессанты, вместо того чтобы посещать психотерапевта. Страховые компании покрывали все меньшее и меньшее количество сеансов. Хоть ей и удавалось экономить, многие клиенты заканчивали терапию раньше, чем должны были. А те, кто оставался надолго, почти не менялись. И все же они старались и были очень ей благодарны за терпение, чувство юмора и хорошую компанию. А она, в свою очередь, упиралась и изо всех сил старалась поддерживать пламя своей работы, чтобы оно и дальше могло согревать и кормить ее семью.

Сегодня утром приняла таблетку.

Рори подросла и внезапно объявила, что хочет быть мальчиком. Она была очень спортивной и не могла усидеть на месте. По выходным она играла в футбольной команде, а по будням Деннис возил ее в парк, и там они подолгу пинали мяч. Деннис все еще только говорил о том, что хочет вернуться к работе, хотя, всякий раз, когда речь заходила об этом, его голос начинал дрожать. Он читал обо всех инновациях в области УЗИ, и был подписан на профессиональный журнал, потому что ему все это было очень интересно, и потому что он не терял надежды однажды вернуться к работе. Однажды. Когда-нибудь. Но не сейчас.

После того как я полночи пролежала без сна, прислушиваясь к малейшему шороху. Как накручивала себя, что кто-то вломится и заберёт Джейми. После того, как с утра за завтраком по кафелю растеклось последнее молоко, когда бутылка разбилась.

Как я наорала на Джейми за то, что он такой невнимательный, а он даже не вздрогнул от неожиданности, даже не попросил меня не ругаться. Так и смотрел на меня голубыми своими глазками, трогая языком шатающийся зубик спереди. После того, как я вернулась из школы и стала плакать. По щекам катились огромные слёзы, капали на кафель, который я вообще-то собиралась вытереть, и в конце концов я чуть ли не потонула в чувстве вины и ненависти к самой себе.

В марте девяносто седьмого Жюль и Деннис отправились на ужин к Эш и Итану. Кроме них там должны были быть Дункан и Шайла — управляющий портфельными инвестициями и его жена, которая участвовала в программе по ликвидации неграмотности. Овца со стручком, как однажды назвала их Жюль. Они с Деннисом никогда не понимали, почему Эш и Итану так нравятся эти люди, но они сталкивались так часто и в течение стольких лет, на простых вечерних сабантуйчиках и более формальных праздниках, что задавать вопросы было поздно. Дункан и Шайла наверняка точно так же недоумевали, почему Эш и Итан держатся за своих старых друзей — социальную работницу и какого-то депрессивного типа. Но никто ни с кем не конфликтовал. Их пригласили на ужин — и они согласились. Обе пары понимали, что играют свою, особую роль в жизни Эш и Итана, но когда все они собирались вместе, сборище получалось совершенно бестолковое.

Таблетку я выпила в один миг. Так же, как ты снимал пластырь с трёхлетнего Джейми. Помнишь?

В ту, необычайно теплую, ночь эти три пары снова собрались за столом, освещенным факелами. Ларкин и Мо вышли на улицу, чтобы пожелать взрослым спокойной ночи. Во всяком случае, Ларкин пожелала, Мо же просто топтался рядом с ней, вцепившись в руку сестры мертвой хваткой. Его заливал оранжевый свет сада, он почти ни на кого не смотрел.

Да, снова я повёл себя как настоящий герой, Тесси. Разве такое забудешь?

— Мо, — позвала его Эш. — Мо?

Мальчишка наш на диване прыгал, да и как-то неудачно отпрыгнул. Прямо лицом об угол столика ударился. Икает и ревёт одновременно, весь в крови. Звоню тебе на работу, кричу, вся в ужасе, может, «Скорую» вызвать.

Она обхватила его личико ладонями и повернула к себе — так поворачивают зеркальце для макияжа.

А ему, Тесси, даже швы не пришлось накладывать.

— Вот так, — мягко сказала она. — Так лучше. Ты поужинал, милый?

Пластырь, правда, огромный нацепить пришлось. Большущий белый прямоугольник с клейкими уголками на пол-лба. Когда надо было снимать, Джейми меня близко к себе не подпускал, весь дёргался, только скажи я ему, мол, давай попробуем потихонечку. Ты тогда положил его в ванну и сказал: «Поиграем в подводную лодку?» – и защекотал ему пятки. Джейми всё плескался и хохотал, а когда глаза закрыл – ты рывком снял пластырь. А он только плескался дальше.

— Не голодный, — ответил ей Мо.

— А ты хочешь попробовать что-нибудь из этого? У нас осталось немного паэльи…

Так я впервые приняла антидепрессанты. Просто выдавила одну таблетку из пластикового блистера и запила водой. Даже спросить твоего совета или задуматься над правильностью этого решения не успела. Потом приняла душ, помыла голову. Три раза шампунем промыла. Надела джинсы, бюстгальтер, куртку, кофту. Пойду в магазин, еды возьму. И не картошку фри, не рыбные палочки, не пиццу – у нас этого добра навалом в морозилке, мы на этом месяц живём. Нет, настоящую еду – лук, грибы, помидоры, фарш. Сделаю нам с Джейми болоньезе, и у нас на вечер будут спагетти, а на следующий – пенне, а что останется – из того сделаем лазанью.

Все напряженно ждали ответа. Улыбки выглядели натянутыми и принужденными, хотя все и пытались выглядеть дружелюбно.

Я себя беру в руки.

— Нет, — буркнул он, а затем шарахнулся от сестры и убежал обратно в дом.

Умница ты моя, Тесси.

— Я лучше пойду за ним, — сказала Ларкин. — Буду сторожить братика! Всем спокойной ночи. Мам, пап, оставьте мне, пожалуйста, лимонного пирога. Можете принести его в комнату и просто оставить на комоде. Даже если это будет очень-очень поздно, все равно, приходите, — а затем она расцеловала родителей в щеки и, пританцовывая, вернулась в дом. Все молча проводили ее взглядом. Контраст между мальчиком-аутистом и очаровательной девочкой ненадолго поверг компанию в тишину.

В супермаркете на окраине Колчестера полно народу. Не ожидала, что столько будет, в четверг-то с утра. На парковке удаётся найти место в третьем ряду, а тележка попадается без колеса. Ветер холодный, кусачий, но при этом мне почему-то теплее, чем за последние недели.

Миную автоматические двери, лавирую мимо выходящей пожилой пары. «Всё у меня неплохо», – думается мне. Возвращаюсь к былому ритму жизни, вот и джинсы снова надела. Всё у меня получится.

— Они оба такие милые, — сказала, наконец, Жюль, потому что, в конце концов, хоть кто-нибудь должен был что-то сказать. И все тут же принялись ее поддерживать и соглашаться.

Тесси, конечно, получится.

Паэлья, приготовленная невидимым поваром, была очень вкусной. Тарелки Жюль и мужчин за столом опустели — с них исчезло все до последней рисинки. Соки и масло смешались, в них плавала парочка пустых раковин из-под мидий. Но тарелки Эш и Шайлы остались почти нетронутыми — типичная женская черта, которая очень раздражала Жюль. Этим вечером за ужином, как и за многими другими ужинами, обсуждалась Всемирная паутина. Все рассказывали о сайтах, которые видели, и о проектах, которые были на слуху. Дункан разглагольствовал о каком-то финансовом сайте, в который вложился со своими партнерами, и теперь пытался заманить к ним Итана. Пока говорил, он ни разу не взглянул на Денниса и Жюль и не попытался разделить беседу с ними — даже из вежливости.

Гляжу на бумажку в руке. Список покупок на листочке из дневника, что дала мне Шелли. Впервые он мне пригодился. Чистая разлинованная бумага – есть в ней что-то приятное. Жаль даже на список покупок тратить, но зачем ещё мне дневник? Нет смысла писать тебе каждый вечер письма – и так с тобой в любой момент можно поговорить.

После того как Дункан, наконец, замолчал, Шайла рассказала им о своей подружке из Лос-Анджелеса — жене известного продюсера звукозаписи.

Шелли прислала сегодня эсэмэску. Я была никакая – оттирала пол от молока и сомневалась, что вообще буду в состоянии дойти до магазина. В сообщении вроде и дежурные фразы: «Тесс, привет. Это Шелли. Хотела узнать, как твои дела. Если захочешь, позвони». А всё же сил прибавилось: в конце сообщения Шелли поставила смайлик, и мне будто передались её уверенность и спокойствие.

— У них с Робом такой прелестный домик в каньоне! И еще какое-то жилье в Провансе. Боже, я так им завидовала!

— О нет, не может быть, — сказала Эш.

И эсэмэска её читается по-другому, не так, как сообщения со словами поддержки от моих челмсфордских подруг. Шелли будто бы знает, что написать и когда. Я ответила «Спасибо», поставила «большой палец вверх» и прыгнула скорее за руль, пока снова не раскисла.

Из кафе неподалёку до меня доносится согревающий аромат обжаренных кофейных зёрен. Иду в отдел овощей и фруктов. «Ты справишься», – шепчу я себе.

— Правда завидовала. Однажды я приехала в Лос-Анджелес, а Хелена позвонила мне прямо в отель и пригласила к себе. Я приехала, и у меня случился шок — она стала такой толстухой! Мы не виделись несколько лет. Та «Грэмми» была так давно! Кажется, в том году победили Bee Gees[19]. Я шучу, конечно же. Но времени и правда прошло немало. Так или иначе, она сказала, что почти не вылезает из постели и никуда не ходит. Ее ничего не радовало, и она уже всерьез задумывалась о суициде. Короче, она попала в больницу «Седарс-Синай» — что-то вроде спа, но с лекарствами. Они перепробовали целую кучу всего, но ей ничего не помогало. Она пробыла там несколько месяцев. Страховка это не покрывала, так что за все платил Роб. Они уже хотели испробовать на ней электрошок. Это даже не казалось им жестоким, скорее милосердным. А затем во время очередного обхода к ней подошел врач и сказал, что появился какой-то новый препарат, и скоро он пройдет клинические испытания в Калифорнийском университете. Но специалисты все еще спорили насчет него, потому что в нем совершенно по-новому использовался серотонин, и никто не знал, как он сработает. Они собирались провести исследование вслепую, но Роб сказал: «Ну хорошо, давайте включим ее в исследование, но вы же не можете гарантировать, что ей дадут лекарство, а не плацебо?» Даже он не мог на это повлиять. Но эти ученые повели себя предельно тактично. Ну, может, не предельно, потому что они все-таки впихнули в исследование Хелену, и мне показалось, что она заняла чье-то место. Но уже через месяц она почувствовала себя лучше. Как кукла, которую неожиданно превратили в человека. И это ее слова, не мои.

В ряду с шоколадками впервые что-то не так. Весь ряд отдали под шоколадные пасхальные яйца. Каких только нет. До Пасхи, может, ещё несколько недель, но я себя знаю: Пасха обычно подкрадывается незаметно, а я в это время уже буду так поглощена хлопотами о дне рождения Джейми, что в конце концов за яйцами в отчаянии рванусь накануне праздника, а к тому моменту уже все лучшие разберут.

Быть не может, подумала Жюль.

Для сына я беру не просто шоколадное, а ещё с двумя машинками и деталью игрушечной трассы оранжевого цвета внутри – как раз подойдёт к тем, что уже есть у Джейми. Себе беру с молочным шоколадом, а ещё набор яиц поменьше – вдруг Джейми и в этом году захочется, чтоб я спрятала их по всему дому, а он искал. Своим весом толкаю тележку вперёд, тянусь за твоим любимым, вафельно-шоколадным. В этом году на выбор два вида – с кружкой и без. Беру оба, думаю, какое тебе больше понравится. И только держа их в руках, понимаю, что не нужны тебе никакие пасхальные яйца. Потому что тебя больше нет.

— Но самое главное, — вставил Дункан, — что когда Роб увидел, как помогли его жене, он сделал этому центру самое крупное пожертвование в его истории. Теперь там есть корпус, названный в его честь. Я знаю, — продолжал он. — Когда проводят исследование вслепую, это значит, что оно действительно должно пройти вслепую, но, когда в нем принимает участие супруга одного из самых крупных потенциальных спонсоров, с их стороны разумно проследить за тем, чтобы ей не дали плацебо. Вы так не думаете?

Бросаю коробку с яйцом, словно горячую сковородку, бегу скорее в другой ряд. Здесь на полках чистящие средства, но я смотрю не на них, а на тебя: ты стоишь в другом конце, кладёшь в корзину набор чёрных пакетов. Даже сзади очевидно, что это ты. Из-под шерстяной шапки торчат кончики каштановых волос. Одежда – серые джинсы, флотская курка – незнакомая, но я бы из тысячи узнала эти движения и походку, Марк.

Знаю же, что это не ты, но всё равно окликаю тебя, когда ты скрываешься за полками. Всё равно я бегу за тобой.

Все немного посмеялись, а когда Жюль посмотрела на Денниса, то увидела, что ему все это не кажется таким уж интересным. Удивительно, почему? Он тоже мог бы записаться на это исследование. Его могли бы внести в список первых претендентов — из-за Роба и Хелены, Дункана и Шайлы, Итана и Эш. Из-за всех этих состоятельных людей, которых обсуждали за этим столом и которые сидели за ним. У него есть связи. Но она знала, что Деннис никогда не станет просить это лекарство. И никогда даже на секунду не задумается о том, что оно сможет ему помочь. А ведь оно могло бы. Как и в случае со многими вещами, тут важно знать нужных людей. Важно иметь за плечами чью-то поддержку, силу и влияние. Врачи в Лос-Анджелесе, или, по крайней мере, некоторые из них, обожали «Фигмена» Итана и его знаменитых друзей. Но, когда Жюль на следующий же день позвонила в Калифорнийский университет от имени Денниса, ей сказали, что новых пациентов они набирать не планируют. И тогда она позвонила Итану.

Секундой спустя я уже в главном проходе между рядами, и там вдруг столько народу – мамы с детьми в колясках, покупатели, – что тебя не видно. Бегу мимо пасты, мимо кухонь мира, варений, консервов, заморозки. Одежды, электрических изделий, туалетных принадлежностей. Пробегаю кассы – нет тебя. И у меня перехватывает дыхание.

— Посмотрим, что я смогу сделать, — ответил ей он.

В ногах слабость. Щёки горят. Ну не ты это был, знаю же. Дрожащими руками роюсь в сумке, ищу телефон. Нужно тебе позвонить, нужно услышать твой голос. Эти шесть слов на автоответчике: «Добрый день, это Марк. Оставьте сообщение». И почему только раньше не догадалась.

И вот, вскоре после этого, Деннис вылетел в Лос-Анджелес, чтобы встретиться с доктором, который курировал исследование и сдать все анализы и тесты. На следующий день его включили в список участников исследования, и они с Жюль начали дружно надеяться на то, что он получит лекарство, а не плацебо. Мысль о том, что это лекарство может получить кто-то более сильный, была очень навязчивой и каким-то образом влияла на нервы. Но только на нервы Жюль, с Деннисом все было иначе. Он сказал, что в нем все как будто чуточку развернулось. И только после этого он понял, в какой тесной раковине жил все эти годы.

Нужно услышать твой голос.

— Я как будто жил согнувшись, — сказал он Жюль.

Тишина, звонок. Но вместо автоответчика отвечает чей-то голос: «Слушаю».

– Марк? – В голове ураган: ты взял трубку.

До этого он думал, что депрессия иссушает его, но теперь он понял, что она еще и ломала его, сгибала самым неестественным образом. Все эти годы он был не просто депрессивным, но еще и очень нервным. Он приходил в себя — медленно, но верно. Жюль, которая по ходу работы сталкивалась с людьми на антидепрессантах, часто видела все эти изменения в своих пациентах, но никогда — в Деннисе.

– Тесс.

— Просто мое забытье оказалось глубже, чем мы думали, — задумчиво и несколько заинтригованно говорил он. Однажды ночью Жюль проснулась и обнаружила его голову у себя на груди. Он целовал ее, и она чувствовала на своей коже его слезы.

– Марк… Я…

— Что случилось? — испуганно спросила она.

– Тесс, это Йен, – произносит он быстро, но я замечаю, как чётко он выговаривает каждый звук. Ты ещё над ним подтрунивал по этому поводу.

Ничего. Просто он проснулся — и все было хорошо. Он чувствовал, что снова хочет. Хочет ее. Хочет быть с ней.

До этого они довольно редко бывали близки, но теперь секс вернулся в их отношения — словно дар из прошлого, потерявшийся во времени. Поначалу он не очень верил в свои силы, и один раз скользнул в нее пальцами так резко, что она взвизгнула, как собака, которой наступили на хвост. Он перепугался, что сделал ей больно.

— Ох нет, нет… — забормотал он.

– Йен? Но я звонила Марку.

— Все в порядке, — тут же сказала она. — Просто… немного полегче. Касайся… мягче.

– Я поговорил кое с кем из отдела кадров у Марка на работе, мы договорились, что звонки будут перенаправляться мне. Вдруг кто-то позвонит, кто не знает, что Марк умер.

Были и другие проблемы. Ему понадобилось куда больше времени, чем раньше, и они уже начали подшучивать над тем, что он неизбежно натрет ей мозоль.

– Да? – Мне это и в голову не пришло сделать. Чувствую себя обделённой, хотя сама еле могу заставить себя на звонок ответить. «Марк – мой, а не твой», – хочется мне крикнуть, но я, конечно, молчу. Даже в моей голове эти слова звучат глупо и инфантильно.

— Знаешь, что я хочу за это? Посуду, — сказала она как-то, когда они в очередной раз остывали после нового постдепрессионного секса.

– Ты мне не говорил.

— Что? А, это шутка? — спросил Деннис. — Точно шутка. Подожди… Я пока что не вижу связи. И что же ты хочешь?

– Говорил, когда мы занимались организацией похорон. Ещё была твоя мама и священник.

— Жаровню, — улыбнулась она и уткнулась подбородком в его грудь.

– Да, – повторяю я. Вспоминается наша гостиная. Поднос с чайником. Блюдца, которые по настоянию мамы пришлось достать из давно позабытой коробки. Видимо, нельзя встречать священника без красивого блюдца. Помню печенье на тарелке так и осталось лежать нетронутое. А вот разговора не помню. Джейми убежал играть в свой домик в саду. Я всё время простояла у окна, глядя на деревянные доски домика, на землю под деревом, боялась, что Джейми сорвётся и упадёт.