Она бросила взгляд на часы под стеклянным колпаком: 13.45. Надо поторопиться. Взяв пирожное, она ушла в гостиную. Детективный сериал только что начался. На канале TNT она может снова посмотреть все серии “Загадочных убийств” по Агате Кристи, “Она написала убийство” и “Коломбо”, очень удобно. Беатрис с удовольствием ест пирожное, стараясь вникнуть во все, даже мельчайшие детали расследования.

Пробежав страниц тридцать книги, выбранной мадам Гранже из ее читательского клуба – а это всегда настоящая пытка, – Беатрис приступила к своим домашним обязанностям. Началась привычная тягомотина. Записав расходы и полученные счета, она зашла в свой интернет-банк убедиться, что означенные суммы были сняты. Вот уже более семидесяти лет Беатрис ежедневно производит эти операции. За это время она только дважды обнаружила ошибку, и оба раза в свою пользу!

По этим бухгалтерским книгам, словно по дневнику, можно проследить ее жизнь. Гастрономические траты на рынке и на винной ярмарке, покупка цветов для еженедельных визитов в дом престарелых или на похороны, подарочные чеки по случаю дней рождения внуков, походы в театр, кино и музеи. А главное, ее путешествия по всему свету. Нет такого континента, где бы не побывала Беатрис, нет такой столичной церкви, которой она бы не полюбовалась, нет такого вокзала и аэропорта, где бы она не сделала пересадку. Она способна ответить на любой вопрос о геополитике Ближнего Востока и погребальных обрядах Азии, об истории африканских племен и традиционных блюдах Южной Америки, не говоря уже об арктической фауне. У Беатрис полно невероятных баек о ее приключениях. Среди них – бесконечные автобусные поездки по разным странам в самый разгар войны, дальние плавания со срочной эвакуацией на спасательных шлюпках, опасные полеты на первых самолетах легкой авиации с посадкой на взлетной полосе, которая за пять минут до того была занята продуктовым рынком. Беатрис задолго до всех остальных попробовала суши, пиццу и мексиканские энчиладас. И даже два раза встречалась с Папой, вернее, с двумя разными папами.

Беатрис есть что вспомнить, дай бог каждому, правда, сейчас уже она понемногу все забывает и путает. Поэтому она решила приклеивать на каждый предмет этикетку с номером, соответствующим подробной записи в блокноте: дата, место, спутники, контекст и забавные истории. Каждый день она совершает путешествие во времени, роясь в глубинах своей памяти в поисках невероятных случаев из жизни, которыми она могла бы поделиться. А когда к ней приходят внуки, она с нескрываемым удовольствием что-нибудь такое им рассказывает. Они прекрасно проводят время, ее слушатели таращат глаза и хохочут. Это их самые любимые моменты во время еженедельных совместных обедов.

Беатрис запланировала, разделавшись с этикетками, перейти к семейным фильмам на 8-миллиметровой пленке. Некоторые из них, снятые в период между двумя войнами, даже были использованы Национальным институтом аудиовизуальных материалов.

Но жизненный путь Беатрис не всегда был усеян розами. Из семи братьев и сестер она осталась одна. Она пережила своего мужа Жоржа, с которым они были очень счастливы, но он ушел слишком рано, уже больше сорока лет назад. Беатрис сама воспитала детей, научилась добывать деньги и справляться с одиночеством, растущим по мере того, как умирали ее близкие. Чтобы бороться с неумолимой и разрушительной работой времени, она всегда стремилась привлечь в свои группы по интересам свежие и, если повезет, молодые силы. Она рада быть полезной приходу, соседям, родственникам и использовать оставшееся ей время на то, чтобы сеять добро вокруг себя.

Прилежно выводя буквы, чтобы легче было потом разобрать собственный почерк, она долгими часами корпит над густо исписанным блокнотом, выбирая точное слово, вспоминая, как все было на самом деле. Сегодня она расскажет историю своей любимой картины, доставшейся ей в наследство от родственников мужа. На огромном темном полотне, висящем над камином, изображен их предок, один из маршалов Наполеона. Забавно, что самого маршала сначала приговорили, а потом помиловали, а портрет был украден, и след его потерялся, но позже его снова выкупили.

За окном стемнело. Беатрис внезапно поняла, что уже 18.10. Боже праведный! Передача! Бросив свои записи, она поспешила к креслу. Вооружившись пультом, включила третий канал. На экране возник Жюльен[9]. Беатрис недовольно ворчит, она пропустила начало “Вопросов для чемпиона”.

Она увеличила громкость и подалась вперед, чтобы расслышать вопросы. Как правило, она находит ответ раньше участников игры, которых она потом ругает на чем свет стоит.

Беатрис успела дать шесть правильных ответов подряд, прежде чем телефон зазвонил снова – подумать только, в разгар “Вопросов для чемпиона”! Она в негодовании перевела взгляд на тумбочку. Потом вскочила, взяла трубку и тут же повесила ее. Подумав, сняла ее снова и положила возле аппарата.

– Ничего себе! Звонят во время моей передачи. Совсем стыд потеряли! Какая наглость… Ну вот, отлично, я пропустила последнего финалиста!



Напротив ее двери, в квартире Фердинана, царил такой же ажиотаж. И на верхних этажах тоже. Поэтому звук всех телевизоров в доме мгновенно поднялся как минимум на десять делений! Идет второй раунд, “Четыре подряд”. Сейчас можно кричать и вопить сколько угодно… никто ничего не услышит. Кстати, не мадам ли это Суареш орет как резаная и отчаянно зовет на помощь в отсеке для мусорных баков?

Один из кандидатов только что заработал четыре очка ПОДРЯЯЯД! Все испускают радостные вопли: сам ведущий Жюльен Лепер, кандидат, Фердинан и все старушки, вперившиеся в экран телевизора.

Глава 27

Как обухом по голове

Бывают дни, когда жизнь улыбается вам, а на небе парад планет.

В то время как мадам Суареш страдает где-то далеко (попав в больницу с сердечным приступом), Фердинан обнаруживает в почтовом ящике изысканное приглашение на обед. От мадам Клодель. Она просит его составить ей компанию и “попросту, без церемоний” отобедать с ней, ибо вместе им легче будет оправиться от переживаний последних недель.

Уже несколько десятилетий Фердинана никто не приглашал на обед. Он польщен, понимая, насколько субботние обеды важны для его соседки. Только вот неизвестно, удастся ли ему роль приятного собеседника. О чем она разговаривает со своими внуками? О литературе, кино, путешествиях?

Фердинан в панике. Он и так не отличается особым красноречием, а уж за обедом тет-а-тет и подавно. Мадам Клодель, конечно, сама болтает за двоих, но, судя по всему, она о нем очень высокого мнения, а он вряд ли сможет ей соответствовать. Он уже успел соврать ей – в частности, когда просил помочь с домработницей. Но самое страшное, что она догадается о скудости его интересов, во всяком случае, на первой встрече ему с ней точно говорить не о чем.

Его жизнь остановилась в тот день, когда от него ушла жена. Луиза, конечно, сказала бы, что она остановилась гораздо раньше, когда уехала Марион. В такие моменты супруги внезапно осознают, что в отсутствие детей у них не остается ничего общего. К тому же Фердинан стар, как морская черепаха. Беатрис упоминала про какие-то интернет-штучки, а он ничего не понял. Впрочем, можно уже не рыпаться. В его возрасте обучение просто нерентабельно! Разве что он и правда еще десять лет проживет…

Глава 28

Сватался, сватался да и спрятался

Воскресенье, последовавшее за субботним обедом, – день особенный, и все должно быть идеально. Фердинан готов показать себя с лучшей стороны. Он открыл шкаф и вынул коричневую клетчатую рубашку, уже очень давно поглаженную и сложенную. Он развернул ее. От рубашки повеяло затхлостью. И вообще она ему уже великовата. С первой проблемой справятся несколько капель одеколона, что касается второй, то под пиджаком закатанных рукавов видно не будет. Чистые брюки со стрелкой, вот они. Пиджак он наденет обычный, потому что у него другого нет. А бабочка станет вишенкой на торте. Только где эта чертова бабочка? Он не надевал ее с самой… свадьбы! Прошло пятьдесят восемь лет. Ну и ну, сейчас не время об этом вспоминать.

Коричневая бархатная бабочка уже более полувека томится под кучей линялого и дырявого тряпья. Внезапно Фердинана отхватило сомнение. Удастся ли ему завязать ее так же безукоризненно, как в тот раз? Он встал перед зеркалом, висящим на цепочке на оконном шпингалете. Синяки у него под глазами еще темнее обычного, а розоватый шрам поперек правой щеки напоминает о его автобусном приключении. Смотреть страшно, но могло быть хуже. Цвет лица, пожалуй, не такой бледный, как обычно. Правильно он сделал, что стащил у Беатрис немного крема “с эффектом загара”.

Завязав бабочку, он залюбовался результатом: коричневый цвет разных оттенков очень ему идет. Хорошо бы добавить немного синего, к глазам. Носовой платок, который обычно живет в кармане его серого спортивного костюма, перекочует в нагрудный карман пиджака. Сказано – сделано! Фердинан в полной боевой готовности. Но как-то ему не по себе. А вдруг все пойдет наперекосяк?

Ладно, ладно, выше нос, месье Брюн! Отступать некуда.

Нельзя опускать руки (тем более что в одну из них вонзаются шипы роз – явно с целью сделать этот день незабываемым). Фердинан преодолел пять метров, отделяющие его от соседской двери, за которой он так часто наблюдал. Позвонил. Один раз. Тишина. Еще раз. Нет ответа. На четвертый звонок дверь наконец открылась, и на пороге возникла заспанная Беатрис, без очков, в шерстяном бледно-розовом пеньюаре. Она взглянула на соседа, выпучив глаза, словно лицезрела его впервые. С другой стороны, таким она и правда никогда его не видела. Куда только делись его вечные коричневые штаны с вытянутыми коленками. Надо же, он еще и в рубашке с неким подобием бабочки, не вполне традиционной, спору нет, но догадаться можно.

Почувствовав смущение и уязвимость стоящего перед ней гиганта с доброжелательным нежным взглядом и натянутой улыбкой, Беатрис сменила гнев на милость. Вид у него был, прямо скажем, дурацкий. Но самое неожиданное – это прическа. За один день его волосы снова потемнели. Прощай седина в стиле Билла Клинтона! Здравствуй шатен а-ля Сильвио Берлускони!

– Что происходит, Фердинан? Почему вы трезвоните в полвосьмого утра? Вам нездоровится после вчерашнего обеда? Суши не переварили? Обиделись, что не получилось управиться с палочками? Ладно, я смеюсь. У вас такой… странный вид.

Беатрис подняла глаза на оранжевые пятна у него на лице – можно подумать, он подставил его под неисправную ультрафиолетовую лампу.

– Нет, напротив, все отлично. Более того, я давно так хорошо себя не чувствовал! Вот вам цветы. Я сомневался, какие купить: вы любите хризантемы, но цветочница посоветовала мне розы.

– Ну зачем же. Вы сошли с ума! У вас есть какой-то особый повод, Фердинан? Входите же и сядьте в гостиной.

– Я сам не очень понимаю, как вам сказать то, что я собираюсь сказать, но в общем…

– Тогда ничего не говорите. Я все поняла.

– Правда?

Сев на диван, Фердинан дотронулся до руки Беатрис. Их пальцы соприкоснулись. Фердинан нежно посмотрел на нее, а она ему улыбнулась. И смех и грех: пожилая дама в домашнем халате принимает немолодого одинокого джентльмена, одетого с иголочки, и они робко касаются кончиками пальцев.

Внезапно Беатрис высвободила руку.

– Нет, Фердинан. Нет! Вы сами продемонстрировали мне, что в жизни иногда правильнее сказать “нет”. Я просто обязана быть с вами честной. Это не лучшая затея, и я уверена, что в глубине души вы со мной согласны. Я потеряла очень много друзей, у меня практически никого не осталось, и вдруг небо посылает мне замечательного человека. Я не хочу еще и вас потерять. Мы оба достаточно пожили на этом свете и знаем, что любовные истории ничем хорошим не заканчиваются.

– Но у нас столько общего…

– И мы будем часто с вами видеться. Я совершенно не собираюсь что-либо менять. Но любовь – это уже не для меня. И давайте начистоту – я слишком стара для вас. Вы сами сказали, что предпочитаете пятидесятилетних цыпочек!

– Я так думал, но…

– Фердинан, увольте. Я очень тронута, правда. И смущена. Но в настоящее время я люблю лишь одного мужчину – Бога. Что не мешает мне радоваться тому факту, что ваше сердце снова проснулось для любви. Когда вы будете готовы, я представлю вам своих подружек из дома престарелых, которые к вам неравнодушны. Кстати, одна из них похожа на Клер Шазаль…

– Ой, нет, избавьте меня от психованных старух! Они уже на ладан дышат, им всем не меньше восьмидесяти! Мне нравитесь вы, Беатрис, но раз вы мне отказали, между нами все кончено. Я стану еще более одиноким, чем прежде.

Беатрис встала и пошла к выходу.

– Не говорите глупостей, мой дорогой. Прошу прощения, но теперь мне пора привести себя в порядок. Сегодня придут обедать внуки, и я должна успеть к открытию рынка, чтобы купить треску. Увидимся во вторник, за картами. Надеюсь, вы придете. Не обрекайте нас на бридж втроем! Тем более что листок с записью прошлой игры у вас. И обещайте, что не станете корчить из себя прежнего Фердинана! Не стоит перечеркивать все то, что происходит не по-вашему. Надо научиться смирять гордыню. То есть проигрывать. Ладно, до вторника. Я представлю вам нашего нового игрока. До свидания, Фердинан!

Он одиноко стоял у двери Беатрис, с букетом роз в руке и разбитым сердцем. Нет, на этот проклятый бридж он не пойдет. С Беатрис покончено! Посрамленный жених вернулся к себе. Он не понимает, в чем ошибся, истолковав по-своему знаки, поданные ему соседкой. Все же было предельно ясно, она с ним заигрывала! Он уверен. Или она такая же вертихвостка, как все бабы?

Самое неприятное, что теперь он будет вынужден переехать. У него есть собственная гордость, больше он не сможет сталкиваться с ней каждый день на лестнице. Однако, если так и дальше пойдет, ему придется избегать кучу народу! Мадам Суареш, Беатрис… А главное – куда переезжать? Фердинан задал себе этот вопрос вслух. Из-за двери могло показаться, что он говорит по телефону.

– Мне некуда деться! Было бы гораздо удобнее, если бы переехала Беатрис. Тем более что у нее есть дом на море! И потом, если я уеду, Жюльетта огорчится. Я ей теперь заменяю дедушку, которого у нее никогда не было. И мне тоже будет ее не хватать. В общем-то, она мне очень нравится, девчонка эта, она чем-то напоминает меня в ее возрасте. А вот без ее родственников я бы прекрасно обошелся. Я уверен, все у нее в жизни хорошо сложится. Надеюсь только, что в любви ей повезет больше, чем мне. Но чем я прогневил Бога, за что мне все эти напасти? Чем я их заслужил?! Хуже, наверно, уже некуда.

Глава 29

Везет как утопленнику

В понедельник, пообедав с Жюльеттой, Фердинан с чашкой кофе в руке привычно уселся в кресло, натянув на колени одеяло. Включил радио. В четырнадцать часов начинается “Час преступлений”, его любимая ежедневная передача. Ни за что на свете он ее не пропустит. При этом ему трудно следить за развитием сюжета, пищеварение, как правило, берет верх. Фердинану нравится послеобеденный сон и ощущение невесомости, которое постепенно обволакивает его. Он любит уютное пробуждение и тягучее, полубессознательное состояние. Ночи его часто бывают коротки, а после обеда он спит гораздо лучше.

Сегодня ведущий вернется к изучению “дела красного свитера”, это классика жанра. Загадочный свитер только что обнаружили, но задремывающий Фердинан еще глубже утопает в мягких подушках. Следствие идет своим чередом, свидетели обвинения сменяют друг друга, веки его тяжелеют. Личность подозреваемого установлена, полиция приступает к обыску. “Откройте, полиция! Я знаю, что вы дома!” Фердинан погружается в душное оцепенение. Полиция угрожает выбить дверь, преступник не открывает, несмотря на удары, от которых содрогаются стены. Фердинан борется со сном, понимая, что пропустит финал истории и смертный приговор Рануччи, одному из последних французов, казненных на гильотине. Ну и ладно, он это дело знает наизусть. Подозреваемого тоже звали Фердинан. Расследование буксует, полицейским никак не удается проникнуть в квартиру: “Откройте, Фердинан, откройте!” Это занудство начинает его доставать, следствие застопорилось у запертой двери. Да и требования полицейского звучат неубедительно: “Полиция! Откройте! Фердинан, откройте! Это Эрик. Я знаю, что вы дома, в это время вы всегда слушаете радио”.

Кристиан! Рануччи звали Кристиан. Эта информация, всплывающая из глубин подсознания, почему-то показалась ему важной, но он не помнит почему. Вдруг чашка, которую он держит в руке, опрокинулась. И Фердинан сообразил, что какой-то псих колотит в дверь его собственной квартиры. В его дверь. Он сидел неподвижно и прямо, словно аршин проглотил, в паре метров от нахального грабителя, который пытался к нему ворваться.

– Откройте, полиция! Фердинан, это Эрик. Я знаю, что вы дома.

Опешив, Фердинан на мгновение закрыл глаза, чтобы прийти в себя, и возмущенно закричал:

– Что это за манеры такие! Полиция выбивает дверь, потому что ей, видите ли, не сразу открыли. Я немного вздремнул, пока что это не запрещено во Франции? Что ты делаешь у меня под дверью, суперкоп? Я честный гражданин. Иди домой, Эрик. Я тебе не открою. И речи быть не может о том, чтобы я отправился в ваш дурдом. Я сделал все, о чем меня попросила Марион. Какой бы отчет ей ни послала старая грымза, которая спит и видит, как бы от меня избавиться. Насильно туда никого не засунешь!

– Ну, это мы еще посмотрим! – с угрозой в голосе отозвался Эрик из-за двери. – У меня ордер на ваш арест. Если не откроете, я войду силой.

На Фердинана это не произвело ни малейшего впечатления.

– Да ладно?! Теперь они посылают полицейского, да еще с ордером на арест? Сколько хлопот, чтобы заполнить богадельню! Вам что, заняться больше нечем? Как низко пала полиция. – Фердинан открыл дверь. – Давай, проверяй на здоровье. У меня все блестит, на радость Марион. Не знаю, что там насочиняла ваша мадам Суареш. Я отмыл все комнаты сверху донизу. Ну, допустим, я только что пролил кофе, но холодильник ломится от еды, вчера я принял ванну и помог мадам Клодель донести покупки. И я в отличной форме, давно так хорошо себя не чувствовал.

– Рад за вас, но боюсь, мы друг друга не поняли. Я собираюсь отвезти вас в комиссариат, а не составлять акт о состоянии жилого помещения.

– В комиссариат?

– Вы обвиняетесь в убийстве консьержки. К нам обратились два свидетеля, и они категорически настаивают на своих показаниях. Вы недвусмысленно и публично угрожали смертью мадам Суареш менее чем за двенадцать часов до того, как у нее случился сердечный приступ.

С этими словами Эрик выволок ошалевшего Фердинана из квартиры, звякнул наручниками и громогласно приказал:

– Будьте добры следовать за мной, не оказывая сопротивления.

А любопытным соседям, столпившимся на лестнице, скомандовал:

– Расходитесь по домам! Дайте полиции делать свою работу, благодарю вас.

Он подталкивал вперед Фердинана со скованными за спиной руками. Тот силился понять, что происходит.

– Что за дурацкие шутки? “Видеоприколы”? Какое еще убийство? Какие свидетели? Мадам Суареш не умерла, ее просто увезли в больницу с сердечным приступом!

– Вынужден вас огорчить: она умерла. Поэтому налицо гибель человека, в которой, по нашему мнению, нет ничего случайного. Пока что все доказательства против вас. Патологоанатом вскоре должен подтвердить наши подозрения. Так что остаток жизни вы проведете за решеткой. По сравнению с этим дом престарелых – далеко не худший вариант, как по-вашему? – добил его Эрик со злорадной мстительной ухмылкой.

Глава 30

Быть бычку на веревочке

Все когда-то случается впервые, но холодная камера, сырая и тесная, не значилась в списке мест, которые Фердинан хотел бы успеть посетить перед смертью. Поначалу к нему подсадили пьяного бомжа, но тому повезло, его уже часа четыре как выпустили. Что касается его собственной участи, то никто даже не соблаговолил ввести его в курс дела. При этом он не отчаивался. Произошло ужасное недоразумение, и вот-вот комиссар, а то и префект собственной персоной примчится сюда, как только узнает, что произошло, и станет бездарно извиняться за досадную ошибку. Но пока что никто не спешил его освобождать. Вот уже полдня как он тут торчит, всякий раз вздрагивая при звуке торопливых шагов, но надежда исчезает вместе с ними, и непонятно, что там затевается снаружи.

Да уж, суперкоп Эрик поработал на славу: ни комиссар, ни префект не прибегут вызволять старика-убийцу. Как сказал начальник Эрика, это его лучшее задержание за последние пять лет. Сейчас они ждали подтверждения факта насильственной смерти после экспертизы трупа. За сим последует признание подозреваемого, и все пойдет как по маслу. Пока что они решили его помариновать.

У Фердинана было право на звонок. Ему не вредно было бы вспомнить, что Марион, как правило, не спешит ответить, но все равно он знал наизусть только ее номер. Его дочь, само собой, не подошла. Ну, она может еще прослушать сообщение:

Э, Марион… это я. Возьми, пожалуйста, трубку. Это срочно. Я сижу в комиссариате из-за консьержки. Свяжись с адвокатом, и чем скорее, тем лучше.


Полицейский, отводивший Фердинана в камеру, не смог сдержать усмешки:

– Говорил я вам, надо звонить адвокату напрямую. Сейчас в Азии ночь, так что в ближайшие… восемь часов, если не больше, ничего не произойдет. Плохи ваши дела, старина. Очень плохи. К тому же психов ненормальных вроде вас мы просто так не отпускаем. Так что задержание на сорок восемь часов вам обеспечено. Подумать только, напал на бедную беззащитную даму из-за каких-то канареек, нет, вы явно не в себе… И еще раззвонили об этом повсюду, вот и нарвались. Надеюсь, ваша дочь вами дорожит и слушает сообщения.

Полицейский отнял у него последнюю надежду. И зачем он позвонил Марион? С другой стороны, кому еще он мог позвонить? Друзей у него нет. Ни единого. Никого, кому он был бы по-настоящему дорог. А главное, никто даже не подозревает, как его мучат вот уже тринадцать часов…

Фердинану хочется пить, есть и спать, хотя обычно он долго ворочается с боку на бок, прежде чем провалиться в объятия Морфея. У него полная каша в голове, он явно сходит с ума. Его по-прежнему держат в неведении. Он зовет, кричит. Должен же кто-то его услышать! Если только они все не ушли домой. Он уже на грани обморока.

– Воды, дайте мне стакан воды!

Он колотит по решетке. Откуда-то издали ему возражают, что старики пить никогда не хотят, все это знают после знойного лета 2003 года.

Фердинан кричит не умолкая. У него не осталось больше слюны. Он теряет силы, но всем все равно. Теперь ему холодно. Он сползает на пол, прижавшись спиной к решетке, съеживается и медленно погружается в беспокойный сон.

Он один в райском местечке на берегу моря. Солнце печет и слепит глаза. Фердинан с трудом различает даже сверкание океана, с которого не сводит взгляда уже несколько часов. Небо над ним синее, как на открытке. Взлетают чайки, за ними бакланы. В нескольких метрах от него на солнышке греется большая ящерица. Жизнь прекрасна, думает Фердинан и прикладывает ладонь к глазам, чтобы посмотреть, что там, за горизонтом. Ящерица в ужасе спасается бегством. Вдалеке блеют овцы и тычутся в ограду своего загона. Кажется, к берегу подходит корабль. Внезапно солнце скрывается за тучей. Фердинан поднимает голову. Туча огромная и черная. Зато теперь ему лучше видно. Нет, это вовсе не корабль. Он приближается слишком быстро. И он слишком велик для корабля.

Вдруг океан, словно кто-то его подцепил, откатывается метров на десять со скоростью несущейся лошади. За несколько секунд лагуна полностью высыхает. И над Фердинаном нависает гигантский вал, больше пятнадцати метров в высоту. У него пересохло во рту, колотится сердце. Он должен немедленно принять решение. Он почти не умеет плавать, а времени на размышления не осталось. Он делает глубокий вздох, и тут на него со всего маху обрушивается волна.

Фердинана тянет ко дну, мотает из стороны в сторону, крутит как в барабане стиральной машины в режиме отжима. Он ударяется рукой о ствол дерева, которое тоже несется по воле волн. Воздуха, быстро, дайте вздохнуть! Он открывает рот, и ему удается сделать несколько вдохов на поверхности между двумя валами. Боль в руке становится острее, словно от укуса… И тут он замечает склонившегося над ним человека, он тянет его за руку, словно вытаскивая из ночного кошмара. Человек в форме. Полицейский. У него в руке пластиковый стаканчик. Фердинан в полубессознательном состоянии хватает его и жадно пьет, вылив половину себе на подбородок, захлебывается, кашляет, но хотя бы утоляет жажду. Сердце бьется с бешеной скоростью. Фердинан не вполне понимает, где находится. Куда подевалась волна?

Полицейский протянул Фердинану руку и помог встать.

– Собирайтесь с силами, старина, пробил ваш час. Ваш легкий обморок – это еще цветочки. Комиссар ждет вас на допрос. Не знаю, что вы ему сделали, но сдается мне, Балар затаил на вас злобу.

Глава 31

Нету тела – нету дела

Войдя в кабинет комиссара, который, закинув руки за голову, восседал в кресле из кожзаменителя, Фердинан не мог отделаться от ощущения, что побеспокоил его своим присутствием. Балару лет сорок, и у него круги под глазами. Он указал Фердинану на деревянный стул перед своим столом. Фердинан сел. Его конвойный остался стоять в углу. Численное преимущество за противником. Неприятное чувство. Внезапно комиссар встал и, взглянув на окно с задернутыми занавесками, посеревшими от пыли, повернулся к Фердинану и склонился над ним, глядя ему прямо в глаза:

– Фердинан Брюн, вы обвиняетесь в предумышленном убийстве мадам Суареш. Вы признаете вменяемые вам в вину действия?

– У меня есть право на адвоката, комиссар. В его присутствии я скажу вам все, что вы хотите знать.

– А вы что, позвонили адвокату? Нет! Значит, обойдетесь. Идем дальше. Вы, видимо, не осознаете всей серьезности ситуации. В субботу утром, около девяти пятнадцати, мадам Суареш была найдена в бессознательном состоянии возле мусорных баков. Через два дня она скончалась в больнице. Ничего не припоминаете? Я вам сейчас освежу память. В пятницу утром у вас произошла ссора. У меня есть два свидетеля. Вы рассвирепели, схватили ее и угрожали убить. Цитирую: “Чтоб вы сдохли вместе с вашими канарейками”. Как нелюбезно, однако… И вот она по странному совпадению умирает. И знаете, что я вам скажу? Это вовсе не несчастный случай, и вам это прекрасно известно! Вы поджидали ее у помойных баков и совершили непоправимое.

– Извините, что настаиваю, но вы обязаны предоставить мне адвоката. А его нет! И без него я не могу отвечать на ваши вопросы, месье.

– Не “месье”, а “комиссар Балар”! И прекратите паясничать! Насмотрелись сериалов. Еще немного, и вы заговорите о пятой поправке. Вам тут не Америка! Эй! Я к кому обращаюсь! Тут реальная жизнь, а не сериал “Место преступления”, понятно? Произошло убийство, и вам придется дать показания Фердинан невозмутим. Взгляд устремлен вдаль, руки опущены. И он вовсе не придуривается, просто он почти сутки не ел, и ему сейчас хоть кол на голове теши. У него нет сил повышать голос и оправдываться. Вся надежда на знания, почерпнутые им из детективных романов, радиопередач и многолетних обедов в компании “Суперполицейских”: он в курсе, что у него есть право хранить молчание и право на присутствие адвоката.

Но Фердинану очевидно, что долго противостоять комиссару он не в состоянии, никакого адвоката никто не вызывал, и он не явится к нему на помощь по мановению волшебной палочки. Если комиссар решит показать, что он умнее всех или, не дай бог, сильнее, то пиши пропало. Фердинан эту породу знает – комиссар вцепится в него мертвой хваткой, сначала вербально, потом физически. Сколько раз он читал, как подозреваемые в результате жестоких изматывающих допросов признаются в том, в чем их обвиняют, даже если они невиновны. И только десятилетия спустя находят истинного преступника, а этот несчастный гниет всю жизнь в тюрьме, и это еще далеко не худший вариант. Вот что его ждет. Право сильного никто не отменял.

Очнувшись, Фердинан обнаружил прямо перед собой раскрасневшегося комиссара с пульсирующей жилкой на лбу. Он в ярости разорвал листок бумаги, на котором еще несколько секунд назад записывал протокол допроса. Обстановка явно накалялась. Допрос превращался в сведение счетов. Снаружи донеслись голоса. Черт! Балар вызвал подкрепление. Эрик рад будет припомнить старое.

Дверь кабинета распахнулась, и на пороге возник знакомый до боли силуэт.

– Нет, вы что это себе позволяете? Не надо меня толкать! Я мэтр Клодель, адвокат месье Брюна. Меня целый час продержали на проходной. Некто Эрик. Лишив меня возможности присутствовать на допросе моего клиента, притом что он уже начался. Ваши действия противоправны, комиссар. Буду очень вам признательна, если меня пропустят, не обыскивая с ног до головы. У меня в палке не спрятана взрывчатка, черт побери!

При слове “взрывчатка” комиссар и его подручные обменялись тревожными взглядами. Балар оторопел, он не ожидал такого поворота. И это в тот самый момент, когда он готов был перейти от слов к делу…

За несколько мгновений атмосфера в кабинете изменилась. Лихая старушенция полностью овладела ситуацией. Источая аромат духов, она бросила сумку на свои папки и принялась мерно постукивать палкой по полу, чтобы привлечь внимание. Комиссар попытался обрести былую спесь:

– Мэтр, не извольте сомневаться, в наши намерения не входило задерживать вас дольше положенного. Это обычная процедура. Сколько лет вы уже не работаете по профессии, позвольте узнать?

– А какое вы имеете право вести допрос? Тут налицо конфликт интересов, поскольку жертва является тещей комиссара, – немедленно отбрила его Беатрис Клодель.

И пошло-поехало…

– Мэтр Клодель, ваш клиент рискует получить пятнашку, попросту говоря, он света белого больше не увидит. Угроза убийства в отношении мадам Суареш – два свидетеля. Мотив: темная история с собакой и канарейками. Подозрительные действия в отсеке для мусора, запугивание при помощи подробного описания жестоких убийств. Не говоря уже о недопустимом поведении с детьми: развратные действия и немотивированное насилие!

– У вас все?

Собеседник кивнул.

– Все это не более чем предположения, комиссар. У вас нет ни жалоб, ни доказательств. Поэтому давайте сосредоточимся на смерти мадам Суареш и рассмотрим факты, ничего, кроме фактов, комиссар. У меня есть заключение врача, сделанное всего два часа назад. Он подтверждает естественную смерть от сердечного приступа. Ничего удивительного, учитывая, что она последние пятнадцать лет наблюдалась у кардиолога, доктора Бернардена. Но все это вы знаете лучше меня, комиссар. Мадам Суареш уже восемь лет ежедневно принимала ацетилсалициловую кислоту и периндоприл, препарат для снижения давления ввиду угрозы инфаркта. Вот копия рецепта. Как вы можете убедиться, она каждый месяц покупала лекарства в аптеке на улице Бонапарта. Аптекарша вам подтвердит. Помимо кардиологических проблем, мадам Суареш находилась под наблюдением врача в связи с семейным анамнезом. У ее матери и тетки случился инфаркт, когда им было соответственно пятьдесят три и пятьдесят пять лет. Их не удалось спасти. Мадам Суареш умерла в пятьдесят семь. Здесь вы найдете свидетельство о смерти и письмо доктора Бернардена. Хочу подчеркнуть, что врач тем самым не нарушает никакой медицинской тайны, поскольку данная справка была выдана мадам Суареш для объяснения возможных рисков. Что касается оригинала рецепта, я лично по просьбе мадам Суареш несколько раз покупала ей лекарства в те дни, когда она была слишком слаба, чтобы выйти. Один из рецептов завалялся на дне моей сумки, виной тому моя забывчивость. В женских сумочках, комиссар, скапливается столько всякий всячины.

Балар, расхохотавшись, собрался было положить конец этому цирку, но Беатрис, ударив палкой по полу, снова взяла все в свои руки:

– Идем дальше. Врач в больнице зафиксировал время смерти между девятью и половиной десятого утра понедельника, в то время как первый приступ случился в пятницу вечером. Вы не спросили моего клиента, есть ли у него алиби? Можете ли вы доказать, что он находился с ней рядом в этот момент? Могу вас просветить. Месье Брюн, присутствующий здесь, был в тот момент на почте. Он посылал посылку своему внуку ко дню его рождения. Служащие однозначно подтверждают, что он пришел в почтовое отделение на улице Гарибальди в восемь пятьдесят пять. Далее он вынул семьдесят евро из банкомата в девять двадцать восемь. У меня есть копия чека. Потом отправился на рынок. Зеленщик подтверждает, что месье Брюн в тот день первым купил у него лисички.

Короче, бурная жизнь месье Брюна, по моему мнению, никак не может послужить основанием для ареста. Поэтому, комиссар, принимая во внимание, что врач подтвердил естественную смерть вследствие сердечного приступа, а также тот факт, что многочисленные свидетели подтверждают алиби моего клиента, прошу вас ответить: что мы тут делаем? С какой стати моего клиента продержали за решеткой более двадцати часов? Почему он находился в совершенно недопустимых условиях? Почему?

– А потому, что месье Брюн задержан по подозрению в предумышленном убийстве вследствие показаний двух свидетелей, данных по их собственной инициативе. Пока что мы предпочитаем не разглашать их персональные данные.

– А свидетели! Ну это верняк! Не трудитесь даже называть мне фамилии этих соседок. Мадам Жоли – известная пьянчужка, уже долгие годы заменяет выпивкой утренний чай. Мы все знаем, что именно поэтому она сиднем сидит дома, а то как-то раз она уже летела с третьего этажа, пересчитав все ступеньки. В тот момент, когда месье Брюн якобы сцепился с консьержкой, мадам Жоли была уже навеселе. А вторая ваша свидетельница, мадам Берже, клептоманка и частый гость комиссариата, давно точит зуб на моего клиента или, вернее, на покойную Дейзи, собаку месье Брюна. Ее персидский кот боялся Дейзи до смерти. Она пыталась подсунуть собаке крысиный яд, но та отказалась от отравленного мяса. Я это видела собственными глазами. Можете не верить мне на слово. Только я бы попросила вас изучить распорядок дня вашего свидетеля. Вы убедитесь, что в тот момент, когда, по ее словам, она слышала ссору, ее держали в подсобке супермаркета “Франпри” на улице Бурсо, потому что она стащила там тушь для ресниц. Она там сидела, пока не согласилась заплатить, то есть до самого закрытия в девятнадцать часов. Поэтому я вас и спрашиваю, комиссар, есть ли у вас неоспоримые доказательства вины моего клиента?

Балар посмотрел на своих помощников в поисках поддержки, но те отвели глаза.

– Молчание знак несогласия в данном случае. Значит, держать здесь моего клиента у вас причин нет. До нескорой встречи, надеюсь. Счастливо оставаться!

С этими словами Беатрис встала и, схватив Фердинана за руку, вывела его из кабинета.

Комиссар бросил ей вслед:

– Только не забудьте уплатить штраф в сто тридцать пять евро за парковку на инвалидном месте. – Встретив ее испепеляющий взгляд, он поспешил добавить: – Шучу! – и покосился на своего подчиненного, который буквально испарился на глазах.

– Я так и поняла, – сказала Беатрис. – Хватит с вас того, что вы нарушили права моего клиента. Вы же не заставите восьмидесятилетнего человека, страдающего от обезвоживания и гипогликемии, тащиться сто с лишним метров до машины. Прощайте!

Беатрис обернулась к Фердинану:

– Я не шучу, друг мой. Вы не в лучшей форме. Мы сейчас же едем в больницу. Вы должны срочно проконсультироваться с врачом. Надо зафиксировать факт дурного обращения, и тогда посмотрим еще, кто тут заплатит, и гораздо больше, чем сто тридцать пять евро!



Беатрис усадила его в свой черный “мини”. Высоченному Фердинану пришлось совершить чудеса эквилибристики, чтобы в него влезть, а он и так уже был на последнем издыхании.

В больницу прямым ходом, и поскорее! Не соизволив даже пристегнуться, Беатрис рывком тронулась с места и, не глядя по сторонам, вырулила с парковки в поток машин. Фердинан быстро застегнул ремень и изо всех сил вцепился в дверную ручку, ту самую, что впивалась ему в бедро.

– Помедленнее, мадам Клодель, нам некуда спешить.

– “Мадам Клодель”? С каких пор вы перестали называть меня по имени? Бедняжка! Они вам совсем мозги запудрили. Посмотрели бы вы на себя! Бледный как полотно.

– Я уверен, что мне полегчает, если вы сбросите скорость. И вообще пустите меня за руль.

– В вашем-то состоянии? Авария нам гарантирована! А, черт, мы проскочили съезд. Посмотрите со своей стороны, есть там кто-нибудь.

– Вы же не собираетесь дать задний ход на трассе?!

– Есть там кто-нибудь или нет? Никого? Поехали!

Беатрис врубила заднюю и, отъехав на пятьдесят метров, на полном ходу свернула к больнице.

– Умоляю, по-мед-лен-нее, мы разобьемся!

– И ваше желание наконец исполнится! Шучу, мой дорогой. Нет, правда, автомобильные аварии в нашей семье – обычное дело. Мой муж был гонщиком “Формулы-3” и погиб на тренировочном заезде, царство ему небесное. Один из моих племянников попал под автобус в Англии. Посмотрел не в ту сторону. Он умер мгновенно. Так что не беспокойтесь, я теперь само благоразумие. Но все-таки держитесь крепче, мы проскочили на желтый.

Вдалеке уже показалась неоновая вывеска госпиталя. Им оставалось проехать совсем немного, и Фердинан вздохнул с облегчением. На скорости семьдесят Беатрис влетела на больничную стоянку и, заложив крутой, но удачно рассчитанный вираж, затормозила на парковке отделения неотложной помощи.

Совсем чокнулась, подумал Фердинан.

– Видите, мы с вами целы и невредимы. Пошли скорей.

Фердинан вылез из машины. Его качало. Он бессильно оперся на капот и оценил размер катастрофы: на правом крыле вмятина, задний бампер помят и исцарапан. Да уж, спору нет, Беатрис – само благоразумие, особенно за рулем!

Глава 32

От дождя да под капель

Палата, куда засунули Фердинана, оказалась вдвое меньше, чем в прошлый раз, и народу в ней было гораздо больше.

Справа от него лежала щуплая дамочка хорошо за восемьдесят, по виду вышедшая в тираж дикторша телевидения. Она была совершенно очарована его обществом.

Фердинан же страдал от боли в шее, а все потому, что, снобируя болтливую соседку, он отвернулся к окну. Он уже почти смирился с тем, что врачи не вспомнят о его существовании, когда наконец в дверях показался долговязый белый силуэт доктора Лабруса.

– А… Доктор! Вот и вы. Выпустите меня отсюда. Я больше не могу. У меня раскалывается голова, моя соседка болтает, не закрывая рта. И очень громко. Она что, глухая, что ли? Сделайте что-нибудь, умоляю вас.

– Мадам Пети? Очаровательная особа, не правда ли, у нее всегда есть в запасе смешная история.

– Ну вам виднее. Только вы полежите тут немного и скажете мне потом, понравилось ли вам слушать две ее истории по кругу. Уши вянут. А как она кашляет ночью! Это, кстати, не заразно? С чем она к вам поступила?

– Она упала у себя на кухне! Ее сегодня выпишут, не волнуйтесь. А, МАДАМ ПЕТИ? МЫ РАДЫ, ЧТО НАС ВЫПИСЫВАЮТ?

Доктор Лабрус снова повернулся к Фердинану:

– Между нами говоря, она к вам неравнодушна. Она сообщила всем медсестрам и своим внукам, что вы похожи на Клинта Иствуда или на Энтони Хопкинса, только в более зрелом варианте.

– Не уверен, что это комплимент. Помесь агрессивного копа и каннибала? Вот спасибо. Вы не хотите перевести меня в другую палату? Или вообще меня выписать? Я у вас уже два дня валяюсь. Еще подхвачу какую-нибудь заразу!

– Давайте успокоимся, месье Брюн. Во-первых, скажите мне, как поживает ваша челюсть?

– Нормально. Ну что я здесь делаю? Я прекрасно себя чувствую, если не считать жуткой мигрени. – Он бросил мрачный взгляд на соседнюю кровать. – Я хочу домой. Меня сюда привезли силой и держат тут без всяких оснований.

– Упокойтесь, ничего страшного с вами не случилось. Мы просто хотели поставить вас на ноги и, воспользовавшись вашим пребыванием у нас, сделать дополнительные анализы.

– Неудивительно, что у социального страхования такая дыра в бюджете. Кто платит за никому не нужные анализы? Надеюсь, не я!

– Не надо нервничать. Нет, платите не вы, месье Брюн. Должен вам сказать, что я весьма удивлен результатами.

– Вы и в прошлый раз были удивлены, – невозмутимо возразил Фердинан.

– Да, но тогда я был приятно удивлен. Сейчас меня удивляет, как ослабло ваше сердце. Вы не позволяли себе лишнего в последнее время? Я пытаюсь понять, что могло измениться за такой короткий промежуток времени.

– Ну… я не знаю. Я только что совершил путешествие в консервной банке со скоростью “Формулы-1”, только за рулем был не Шумахер, а безбашенная девяностолетняя фурия, к тому же полуслепая. Может, поэтому?

– Хм, не уверен. В любом случае вам надо о себе позаботиться. Берегите себя. Пусть ваши родственники вас холят и лелеют. Обойдитесь без ненужных физических усилий, эмоциональных потрясений и неосмотрительного флирта с мадам Пети. Это шутка! Ладно, дам вам что-нибудь от мигрени, и, если вечером все будет в норме, утром я вас выпишу. Потерпите, месье Брюн.

Глава 33

Душа нараспашку

Лекарства доктора Лабруса так хорошо подействовали, что Фердинан даже не слышал болтовни своей соседки. Он не смог бы с уверенностью сказать, находится ли она еще в палате или сам он где-то в другом месте.

Он на верху блаженства, тепло разливается по телу и баюкает его. Он медленно погружается в мечты и грезы. Жизнь внезапно кажется ему очень нежной, – вот сейчас пора бы остановиться и сделать закладку на этом мгновении. И хоть он и в больнице, где не лечат, а калечат, по его любимому выражению, он чувствует себя в безопасности. Все его проблемы, судя по всему, рассосались – мадам Суареш, обвинение в убийстве и даже этот бред с домом престарелых.

Остается разобраться с мадам Клодель. Фердинану правда очень стыдно. Он будет избегать ее и свое свободное время лучше проведет с девочкой, если ее отец согласится, само собой. А вот, кстати, и юная Жюльетта. Явилась без предупреждения. Руки ее заняты не цветами – она начинает понимать, с кем имеет дело, – а кульками со сладостями, перед которыми ее старший друг точно не устоит: тут и ириски (главное, зубы не поломать), и мармелад, глазированные каштаны и миндальные калиссоны.

– Ой, доченька, как же я рад тебя видеть! Давай обсудим твою идею о доме престарелых. Поверь, я в нем не нуждаюсь!

– Эй, Фердинан, я Жюльетта, а не Марион. Я принесла вам поесть.

– Прости, милая, что это со мной? Я рад тебя видеть, но не хочу, чтобы у тебя были из-за меня неприятности с отцом.

– Не волнуйтесь, я ему все объяснила. Он вас не любит, ну прям совсем не любит! Только ведь и вы ничего не сделали, чтобы разрядить ситуацию. Но папа согласен начать с нуля. Это пока что не решает проблему наших обедов, но лиха беда начало. Жалко будет, если я не смогу заходить к вам днем, и вообще у вас гораздо вкуснее, чем в столовке.

– Да я и готовить особенно не умею. Вот моя жена была настоящей мастерицей. Тушила всякие яства в соусе и пироги пекла. Пальчики оближешь, хотя в холодильнике было пусто. А я ее подбадривал: “Неплохо. Вполне съедобно. Можешь повторить”.

– Вы, что ли, всегда таким были? В смысле, что слова доброго от вас не дождешься?

– Я люблю пошутить. Что есть, то есть. Конечно, если меня не знать, то мои шутки могут показаться злыми, но Луиза знала меня как облупленного. Я всегда говорю правду, даже если она глаза колет.

– Как трехлетний ребенок, что ли?

– Или десятилетний! А что? Я называю вещи своими именами. Я врать никогда не умел и, кстати, ни разу не изменил своей жене.

– И что, вам теперь орден за это дать? Мой папа тоже маме никогда не изменял.

– Ну да, как же. Ладно, проехали. Ты еще маленькая, и вообще, что за тема для разговора.

– Вы говорили, что ваша жена под конец видеть вас не могла.

– А, ну да, она правду не любила и всегда все принимала на свой счет. Хотя я был предельно объективен. И потом, терпеть не могу идиотские вопросы. Когда она спрашивала: “Тебе не кажется, что у меня кожа на шее совсем обвисла?” – что я должен был ответить? Солгать? “Нет, красавица, у тебя лицо что яблочко налитое!” Мое тело ведь тоже увядало, и она это прекрасно видела, так зачем мне голову ей морочить. Мы бы не смогли больше доверять друг другу.

– И что же вы ответили?

– Ну что, я сказал, что у нее кожа как требуха болтается под подбородком, чистая индюшка.

– Быть не может! Богатое у вас воображение.

– Да само как-то получилось. Иногда она ничего меня не спрашивала, но я не мог удержаться и высказывал кое-какие свои соображения. Просто хотел ей помочь конструктивным советом. Иногда мне даже рта раскрывать не надо было, она все понимала по выражению моего лица. Например, если она интересовалась, нравится ли мне ее новое платье, я говорил правду: “Нет, это платье тебе совсем не идет. У тебя обнажаются дряблые руки и живот как у беременной. Ты не беременна, надеюсь?” Однажды она покрасилась в серебристый цвет! Она ничего не спросила, но ведь женщина, вернувшись от парикмахера, всегда ждет одобрения мужа. Ну а что, я за словом в карман не лезу: “Что ты еще удумала! Так, может, и дешевле обходится, но седые волосы ужасно тебя старят!” Как-то раз она психанула из-за трусов. Я просто положил их ей на подушку, не говоря ни слова, чтобы не давить на нее. Но она взвилась прямо, мол, я тебе что, прислуга? Ты бы еще телеграмму приложил: “Дырка тчк заштопать тчк срочно тчк”. Откуда мне знать, что обычные трусы могут спровоцировать такой скандал?! Дело в том, что она неплохо шила – даже одежду для Марион, кухонные полотенца и скатерти и всякие штучки-дрючки для дома. Всегда из одной и той же ткани виши красного цвета. С тех пор меня от нее воротит!

– Но вы хоть любили свою жену, я надеюсь?

– Конечно.

– А говорили ей об этом?

– Впрямую нет. По-моему, такие излияния чувств неуместны. Мне от этого становится не по себе. А когда она спрашивала ультимативным тоном “Ты меня еще любишь?”, я никак не мог себя заставить ответить “Конечно, дорогая”, чтобы оправдать ее надежды. Даже если таким образом мы выиграли бы время, сократив некоторое количество скандалов. Это было выше моих сил! Потому что у меня сердце уже не замирало, как в двадцать лет. И я отвечал ей шутя: “У нас неплохие отношения, мы привыкли друг к другу, от добра добра не ищут, да мне и лень”. Но мне с женщинами никогда не везло.

– В каком веке вы живете, Фердинан? Ни одна женщина не выдержит и сотой доли ваших слов и поступков! Либо вам нужна дама, страдающая амнезией. Если надумаете, я вам подкину адресок! И хватит сваливать все на невезуху. Женщины бросают вас, потому что вы обращаете их в бегство. И точка! А учиться на ошибках ниже вашего достоинства… Подумайте только, как вы себя ведете с мадам Клодель. Она то и дело протягивает вам руку помощи. Но еще не поздно все исправить. То же самое касается Марион. Так что давайте! Если бы только я могла повторить наш последний разговор с мамой. Я часто об этом думаю, знаете. Я ей часто грубила, потому что она уделяла Эмме больше внимания, чем мне, и я злилась. Злилась, что я не единственная ее принцесса! Мы все эгоисты в известной мере. Но не идиоты же! Вы когда-нибудь что-нибудь сделали, чтобы доставить удовольствие Луизе?

– Нет, но пойди пойми, чего бабе хочется. Правда, как-то раз она мне прозрачно намекнула: “Знаешь, о чем я мечтаю? О путешествиях. Вот бы съездить за границу. Хотя бы разок. Посмотреть на Тадж-Махал в Индии”. А я никак не мог сообразить, чего это ей приспичило мчаться на другой конец света. Я ответил: “Это еще зачем? Ты же не любишь жару! Ты впадаешь в панику в толпе незнакомых людей и даже отказалась пойти со мной в горы в палаточный поход”. А когда она купила себе оранжевое сари, я, наверно, перегнул палку, заметив, что мы не на карнавале и оно ей идет как корове седло.

– Вы безнадежны, Фердинан. Не обижайтесь, но ордена заслуживает она. Сколько она с вами прожила в общей сложности?

– С восемнадцати до шестидесяти двух лет. Она заявила, что убила на меня лучшие годы. Представляешь? Ну и наглость! Сказать такое в момент развода, в котором она сама и была виновата.

– То есть как “была виновата”?

– Во-первых, она изменила мне с почтальоном, и я ей стал нужен как рыбке зонтик! Хотя даже зонтик достоин лучшего обращения. Так что мне надо было отвести душу и отомстить.

– Может быть, прервемся? У вас усталый вид.

– Нет, я думаю, мне полезно выговориться и потом забыть навсегда. Даже Марион я никогда не рассказывал, что тогда сделал.

– Вы меня пугаете, Фердинан. Вы, надеюсь, все-таки не маньяк-убийца?

– Нет, но я совершал ужасные поступки. Как-то раз, когда Луизы не было дома, я проник в дом, к ней в дом – у меня осталась связка ключей, о которой она не знала. И все там разворотил. Полил гербицидом ее цветы. Нарциссы. Представляешь? Я всегда терпеть не мог желтый цвет почтового фургона, но это уже был перебор! Такое впечатление, что она свой адюльтер хотела сделать достоянием всей деревни. Наставила мне рога – и с кем! С почтальоном! Я поцарапал этому гаду машину и проткнул шины. Обрезал провода у всех кухонных приборов, которые я сам ей подарил. И еще напихал крапивы в ее резиновые сапоги! Мало того, выпустил на свободу кур. Они, конечно, далеко не ушли, учитывая соседских собак и лис в округе. Когда она вернулась, я спрятался и смотрел, как она рыдает. По идее, мне следовало растрогаться, но не тут-то было. Так ей и надо! С тех пор она больше со мной не общалась, и они переехали на юг Франции. Я знаю только, что умерла она по-дурацки, упала, выходя из ванны. Вряд ли ее Господь покарал, потому что, если бы справедливость существовала, я бы поплатился первый. Горбатого могила исправит. Ну вот, собственно, и сказке конец.

– С вами водиться, что в крапиву садиться, в буквальном смысле. Вы правда надеялись, что после всего этого она к вам вернется? Это у вас не все дома, а не у меня! Ну а сейчас… вы все-таки о чем-то сожалеете?

– Скажу тебе как на духу, да, сожалею, но, если бы можно было все начать сначала, боюсь, я не смог бы поступить иначе. Просто я бы каждый день ждал, что она меня вот-вот бросит, и, когда бы этот момент настал, я бы не удивился. И мои сожаления относились бы только к самому себе, а не к нашему браку. Я бы сокрушался, что мне опять не повезло и я просто профукал свою жизнь. Вот что меня терзает, а вовсе не то, что ты думала.

– Еще не вечер. У вас же есть дочь и внук. Может быть, вы захотите изменить что-то в ваших отношениях?

– Уу! Сделанного не воротишь. С дочерью, возможно, я должен был вести себя иначе, свозить ее к морю, например. Ведь дети любят море? А теперь они на другом конце света. Марион все время меня зовет, но мне там делать нечего, у китаёз этих. Она даже хотела купить мне билет, а он стоит дороже четырехсот евро, представляешь? Об этом и речи быть не может. Она все время будет торчать на работе, я ее знаю. И потом, мне за границу неохота, я там не бывал. Внука я видел раз десять, не больше. Сейчас ему семнадцать, о чем нам с ним говорить. Так что лучше эти деньги сэкономить.

– И на жизни сэкономить можно в таком случае. Что-нибудь да выгадаем на себе самих и на чувствах, раз уж на то пошло, – съязвила Жюльетта.

Глава 34

Диво дивное

На следующий день она опять его навестила. Вчерашнего разговора словно и не было, как, впрочем, и обещания врача выписать его наутро. Судя по всему, старика опять все забыли. Фердинан чувствовал себя совершенно разбитым. Уж не приснилась ли ему собственная тирада о непризнанных ошибках? Наверняка приснилась. В противном случае Жюльетта вряд ли пришла бы снова.

Они болтали о том о сем, как вдруг в палате раздался электронный сигнал, несколько раз подряд. Фердинан удивленно огляделся в поисках источника назойливого звука, опасаясь, что он опять что-то не так сделал. Но Жюльетта вынула из сумки планшет.

– Мне кажется, ваша дочь хотела бы с вами поговорить. У вас же есть что обсудить?

Она протянула планшет Фердинану, который посмотрел на него как кролик на удава. Откуда раздается знакомый голос? Поймав его отчаянный взгляд, Жюльетта повернула к нему экран. И Фердинан увидел на нем лицо собственной дочери. Марион ведь так далеко, а кажется, что совсем рядом. Ему заметны даже следы волнения и усталости на ее лице.

– Здравствуй, папа.

– Как эта штука работает? Где микрофон? А она меня видит? Я так дрожу, что у нее начнется морская болезнь! Сделай погромче! Я ничего не слышу. МАРИОН??? ТЫ МЕНЯ СЛЫШИШЬ?

– Да, папа, я прекрасно тебя слышу. Кричать необязательно. Говори, как по телефону. Как ты поживаешь?

– Нормально… я в больнице. Но бывало и хуже. Странно говорить в эту штуку. Я немного ослаб, и у меня кружится голова. Тебя плохо видно, Марион. Скорее бы выйти отсюда… А, вот теперь картинка получше стала!

– Да, но я ужасно себя ругаю. Особенно потому что пропустила твой звонок. Из-за этого в комиссариате все так затянулось. Ты бы не был в таком состоянии, получи я сразу твое сообщение. Это все я виновата, но главное Эрик. Я позвонила ему, чтобы он мне объяснил, что происходит, и он уши-то прижал. Ну я до него еще доберусь!

– Извини, конечно, но ты тоже выглядишь не очень. Ты нормально спишь?

– Сейчас не особенно. Ты опять в больнице, и твой внук Александр проходит обследование…

– А что с ним?

– Пока не понятно. Так что волноваться рано. Но ты же знаешь, я дергаюсь по любому поводу. У меня бессонница, и меня все время рвет, что бы я ни съела.

– Скажи, могу я чем-то помочь?

– Очень мило с твоей стороны. И извини меня за эту идею с домом престарелых. Я просто очень боялась тебя потерять, особенно после маминой смерти. У меня, кроме тебя и сына, близких не осталось, уж не взыщи. Я была неправа.

– Ну что ты, Марион, какие пустяки. Мне не вредно было убрать в квартире. Тапочки теперь шаркают по чистому. Вот вытерпеть мадам Суареш оказалось сложнее.

– Папа, я все обдумала. Дом престарелых – это не выход. Ты в последнее время как-то изменился. Предложил помочь Александру. Я такого не припомню. Но все равно я очень беспокоюсь: ты весь день сидишь в одиночестве и бездельничаешь. Может, тебе опять завести собаку? Я была против, но тебе это пошло бы на пользу.

– Мне не нужна собака. Я не могу начинать все по новой – воспитывать, любить… а потом она умрет раньше меня. К тому же у меня теперь есть Жюльетта. Один черт, такая же обжора, разве что выгуливать ее не надо. Очень милая девочка.

– Это меня тоже расстраивает. В итоге чужой ребенок станет тебе ближе собственного внука. Ему нужен настоящий дед, а не заместитель.

– Ну не я же решил переехать в Сингапур!

У Фердинана особый талант подлить масла в огонь.

– Я хотела сбежать подальше от вас с мамой! Мне надоело служить разменной монетой в ваших разборках. Всякий раз, когда я к вам заезжала, вы скандалили. А еще ваши вечные “Поговори с ним! Тебя он послушает!” и “Поезжай к ней и попроси ее вернуться, я готов выслушать ее извинения!”. Как ни печально, но все успокоилось только после маминой смерти. И я уже другая. С годами я стала понимать, что для меня действительно важно. За полгода я дважды чуть тебя не потеряла. Так жить нельзя, ни тебе, ни мне, ни Алексу. – Сделав глубокий вдох, Марион бросилась головой в омут. – Я приняла серьезное решение, папа. Я продам квартиру, и ты переедешь к нам в Сингапур. Что скажешь?

– Милая моя, я не уверен, что правильно тебя расслышал, нас прервали. Но мне все равно пора закругляться, сейчас мне будут делать процедуры. Медсестра уже вошла в палату. Целую тебя!

– Папа, не разъединяйся. Ты услышал мое предложение?

Они долго молчат. Лицо Фердинана по-прежнему непроницаемо. Наконец он выдавливает из себя:

– Думаю, да.

– Я понимаю, что для тебя это огромные перемены. Но мы – твоя семья! Я не требую от тебя немедленного ответа и ни к чему тебя не принуждаю. Просто знай, что я была бы этому рада. Ладно, иди к своим медсестрам, но не особо увлекайся! Позвони, когда вернешься домой. Мы все обсудим. Целую, папа. Люблю тебя.

– Ладно, пока, Марион. Как эта штука выключается? ЖЮЛЬЕЕЕТТААА!!!!

Глава 35

Любовь-морковь

Фердинан уже два дня как дома. Он провалялся в больнице дольше, чем думал, и счастлив был наконец оказаться у себя. По просьбе Марион он сообщил ей о своем возвращении, побив мировой рекорд самого короткого телефонного звонка: одиннадцать секунд. Главное было не дать ей возможности снова завести разговор о переезде к ним. Фердинан всегда ненавидел переезды и не мог себя заставить всерьез задуматься о предложении дочери.

Уже два дня он вел жизнь затворника: ни Жюльетта, ни Беатрис не знали, что его выписали. Хорошо бы они вообще забыли о его существовании, тогда в одиночестве он сможет все спокойно обдумать. Эта Беатрис ему уже попрек горла. Сначала заигрывает, рассказывает ему случаи из жизни и делится своими чувствами, потом посылает ко всем чертям, в последний момент спасает его от несправедливого приговора и, наконец, заставляет вернуться в больницу, притом что он ненавидит зеленые стены и бесконечные пиканья приборов, которые, такое впечатление, распоряжаются его жизнью и смертью. Не говоря уже об увлекательной поездке на машине, когда она несколько раз его чуть не угробила. Вот ненормальная!

Ладно, нельзя не признать, что и у него самого крыша едет. Но главное – он человек гордый. Разве он сможет снова с ней общаться? С чего начать? С упреков? Извинений? С поцелуя? Пока что он решил, что будет ее избегать и пропустит вечернюю партию в бридж.

Пластмассовый будильник показывает 17.52. Фердинан слоняется по квартире. Чем ближе час встречи, тем тревожнее ему становится. Он прокручивает в уме все их разговоры, посматривает в окно, словно надеясь найти там решение, и снова переводит взгляд на часы.

17.53. Через семь минут Беатрис встанет у меня под дверью, умоляя, чтобы я пришел на бридж. Но я не пойду. Не пойду!

И не то чтобы он так уж на нее злился. Просто восьмидесятилетний жизненный опыт дает себя знать.

С бабами всегда так. Просят любить их покрепче и выгоняют, стоит наконец проникнуться к ним чувством! Не пойду играть! Ни за что! Ей даже не придется звонить в дверь: листок с результатами лежит у нее на коврике. Она правильно истолкует его послание.

17.54. Нет, ну правда, этот будильник еле тащится! Такое чувство, что он на стороне Беатрис: поджаривает меня на медленном огне.

17.56. Фердинан вздохнул. Пошел посмотреть в глазок. Листок лежал на месте. Скоро Беатрис его обнаружит.

Интересно, какую она скорчит гримасу, когда поймет, что я не приду. Что между нами все кончено.

Он метался как зверь в клетке, потом снова застыл у окна, уставившись в пустоту.

Обидно уезжать именно сейчас. Консьержка больше не будет меня доставать, соседки строят мне глазки, Жюльетта угощает мармеладом…

Звонок в дверь.

Звонок? Но сейчас только 17.57. Какая же она стала невоспитанная, Беатрис эта, является раньше времени! Даже не надейтесь, меня нет дома.

Все тихо. Фердинан прислонился к стене и замер, затаив дыхание. Потом спохватился.

Черт, я не догадался выключить свет. Конечно, она заметит полоску света под дверью.

Фердинан прокрался к выключателю в передней, по-прежнему стараясь не дышать. Раз, два, три. Он жмет на кнопку: свет гаснет. Уф!

Но желание увидеть умоляющую рожу соседки пересилило. Указательным пальцем он приподнял крышечку глазка. Поправив очки, прижался к двери: ничего не видно, на лестнице темно. Внезапно раздался встревоженный голосок:

– Эй, кто-нибудь есть дома? Куда делся этот проклятый свет?

Это явно не Беатрис… Но кто-то там все же есть. И этот кто-то снова звонит в дверь…

Свет на лестнице зажегся снова, и появился силуэт. Женский. Со спины. Она высокая. Стройная. Блондинка. В длинной белой шубе. Она повернулась, пристально посмотрела на дверь, словно пытаясь пробуравить ее взглядом. Фердинану показалось, что пронизывающий, жгучий взгляд незнакомки щекочет его по животу. Он всмотрелся в ее черты. Серо-голубые глаза, кукольное личико, слегка тронутое возрастом, тонко очерченные и подведенные помадой губы. Красивая женщина, лет шестидесяти пяти, не старше. Фердинан никогда ее здесь не видел, он бы точно ее не пропустил, а то и заговорил бы с ней! Внезапно белый силуэт практически бросился к нему, и снова раздался звонок.

Черт, Фердинан закрыл глаза и рот как можно крепче, словно надеясь исчезнуть.

Она меня заметила.

Незнакомка позвонила снова.

– Здравствуйте. Тут кто-нибудь есть? Я немного опоздала. Потерялась в подъезде. У вас не обозначены номера этажей. Я пришла на партию в бридж.

Какое облегчение! Фердинан выдохнул, полностью опустошая легкие.

Уф! Она не ко мне явилась, то есть не лично ко мне.

Приоткрыв дверь, Фердинан высунул голову наружу.

– Вам в квартиру напротив, мадам. Там листок на коврике.

– А, спасибо! Ну да, я уже вообще… Могла бы сама сообразить. Извините, что побеспокоила вас.

Она глубоко вздыхает, руки ее дрожат.

– Можно опереться на вашу руку, чтобы пройти эти несколько шагов? А то у меня ноги подкашиваются. Я правда перепугалась в темноте…

– Ну, я вам помогу, конечно, но видите ли… Дело в том, что…

Фердинан взял ключи и закрыл за собой дверь.

– Благодарю вас за помощь, месье. Мне повезло, что я встретила такого галантного кавалера. Просто чудо, правда? Я ошибаюсь дверью и знакомлюсь с обаятельным мужчиной, и к тому же игроком в бридж. С кем имею честь, позвольте узнать? Меня зовут Мадлен, – говорит она, хватая его за руку.

У Фердинана голова идет кругом. Ему бы самому на кого-нибудь опереться. Он потрясен. Он-то собирался залечь на дно, а вместо этого очутился на лестничной площадке и собирается позвонить в дверь Беатрис, держа под руку соблазнительную даму, которая свалилась на него как снег на голову. И как ему теперь сбежать, пока его не увидела соседка, и при этом произвести приятное впечатление на прекрасную Мадлен (чем черт не шутит?).

Но Беатрис уже открыла дверь.

– Ах, то-то мне показалось, что ваша дверь хлопнула. Как я счастлива, что вы пришли, Фердинан. Я вижу, вы уже познакомились с Мадлен, она наш новый партнер. Самый опытный игрок из всех моих знакомых. Давайте, заходите. Вы же прекрасно играете, Фердинан, а Мадлен – достойная соперница. Жюльетта вам наверняка о ней рассказывала: Мадлен – ее бабушка!