Павел вернулся в Москву, ужаснулся буйству столичной жизни и на транссибирском экспрессе отправился в Пермь. Впереди его ждали полторы тысячи километров долгого путешествия на Урал, во время которого он пытался навести порядок в мыслях: разумно ли в другом месте снова начинать то, в чем он потерпел неудачу? Ему казалось, что он стоит перед непреодолимой стеной, и, однако, он не желал отрекаться от своих обетов, как предлагал ему митрополит. Все его вещи уместились в рюкзаке; он в сотый раз перечел тот отрывок в книге Базена, где будущий отец-траппист едет открывать тогда еще неизвестную страну Марокко и отрекается от суетного мира, чтобы найти смысл своей жизни: «Мой выбор прост: одиночество, постоянство, тишина».

Второй поезд довез Павла до Кунгура. Он спросил дорогу в Белогорский монастырь у парней, которые курили на скамейке у выхода из вокзала, они расхохотались: «Да отсюда еще километров пятьдесят пилить!» Он пошел в указанном направлении; по дороге его окликнул молодой парень на грязном, поцарапанном мотоцикле «Минск-125» красного цвета и предложил подвезти, сказав: «Батюшка, монастырь далеко, вы можете сбиться с дороги, а мне на работу только через час». Павел сел на заднее сиденье, и мотоцикл тронулся. Молодой человек говорил, не умолкая, но его заглушал треск выхлопной трубы. Павел ничего не слышал из того, что парень рассказывал, – он пытался справиться с рясой, которая развевалась на ветру. На выезде из села Калинино водитель остановился и выключил зажигание: «Мне надо развернуться и ехать на работу, а вам осталось несколько километров, благословите меня, святой отец». Впервые в жизни Павла просили о благословлении; после некоторого колебания он перекрестил ему лоб: «Иди с миром, сын мой, и не езди так быстро». Парень хотел поцеловать ему руку, но Павел ее отдернул.

Он продолжил путь через хвойный лес; по дороге там и сям виднелись деревенские дома; он подобрал палку, и с ней идти стало легче; он шел энергичным шагом, жадно вдыхая прозрачный, чистый воздух. Через два часа дорога повернула: он поднял голову и увидел на холме, возвышавшемся над лесом, собор в византийском стиле – Белогорский монастырь с позолоченным куполом на монументальном белом барабане и тремя также позолоченными куполами-луковками поменьше, сверкавшими в солнечных лучах.

По мере того как Павел поднимался на холм, стук молотков и грохот компрессоров звучали все громче; его обгоняли грузовики со строительными материалами: досками, песком, мешками цемента; подбегавшие рабочие быстро разгружали машины. Бригадир что-то громко кричал, стараясь перекрыть шум. Архимандрит Василий так тепло принял Павла, словно они были давным-давно знакомы; он провел его по монастырю, еще хранившему следы последних исторических потрясений. Здание, заброшенное после революции и расправы над монахами, а в тридцатые годы превращенное в дом инвалидов, постепенно пришло в упадок. В 1980 году пожар уничтожил деревянный каркас, и собор рухнул. Через десять лет Пермская епархия решила восстановить его; задача казалась настолько неподъемной, что восемь монахов, поселившихся там, приступили к работе в полной уверенности, что не увидят завершения стройки. Однако спустя несколько лет собор был реконструирован, в часовнях зазвонили девять новых колоколов, десятиметровый крест с наклонной поперечной перекладиной, установленный в 1901 году в честь Николая Первого, снова был водружен на купол, но понадобились еще годы, чтобы закончить эту грандиозную стройку.

– Простите, отец мой, произошло недоразумение: я ищу покой и отрешенность.

– Меня предупредили, сын мой, – ты поселишься в ските, где сможешь молиться, размышлять и искать Бога. Но это не подвижничество, не добровольная тюрьма, не терапия – можно спрятаться от всего мира, но не от себя.



Скит стоял среди густого леса в двадцати километрах западнее Белогорского монастыря. На одной из обширных прогалин, окруженной ольхой, рябиной и старыми березами, лесорубы когда-то построили деревянную хижину, обмазали ее глиной, смешанной с соломой, и сделали навес для хранения хвороста и дров. Если не считать кровати, сколоченной из грубых досок, покрытой соломенным тюфяком, которая стояла у окна без занавесок, и печи напротив двери, в этой лачуге был только шаткий квадратный стол с кувшином, табурет и полка с двумя иконами: Николая Чудотворца и Воздвижения Креста Господня. На столе лежала широкополая шляпа пчеловода с защитной сеткой. Павел задался вопросом, зачем она здесь нужна: поблизости он не заметил ульев.

На километры вокруг ни одной дороги с твердым покрытием; чтобы добраться сюда, нужно было идти по тропинке, которая тянулась вдоль реки, затем свернуть в сторону и углубиться в лес. А потом идти еще добрых четыре часа – да и то при условии, что нет ни дождя, ни снегопада. Послушник Степан, который сопровождал Павла и нес сумку с провизией и свечами, выглядел испуганным.

– Это такой бескрайний лес, что, если сойти с дороги, сразу заблудишься. Что вы будете делать, когда ляжет снег? Иногда он покрывает землю на целый метр высотой, и даже дикие звери не могут добраться до древесной коры. Зимой, когда ветер дует с севера, температура по ночам опускается до минус тридцати. Я буду приносить вам еду раз в неделю, по понедельникам, но как быть, когда начнутся дожди и будут лить целыми днями, без перерыва? А когда начнет таять снег, дороги превратятся в болото, в котором вязнешь по колено, и я не смогу до вас добраться – где вы найдете пропитание? Лучше вам вернуться в монастырь, никто вам слова не скажет.

– Прежний отшельник провел здесь одиннадцать лет. Как он выжил? Верно, полагался на милость Божию?

Павел привык к дождю и сырости, пробиравшей до костей; к морозу, который сковывал все его члены; к темноте, благодаря которой он не чувствовал голод так остро в те дни, когда Степан не мог вовремя пополнить запасы еды. Тогда он устраивал скудную трапезу раз в день, пересчитывая сухари, которых становилось все меньше; поднимался с утренней зарей и ложился с вечерней, даже если не мог заснуть до поздней ночи. Он отказался от козы, приведенной послушником, чтобы у него всегда было свежее молоко, и послушник увел ее обратно.

В первое время Павел проводил дни за чтением священных книг, полученных от архимандрита, но иногда его внимание рассеивалось; он каждое утро открывал эти книги, заставляя себя вникнуть в них, постичь их тайный смысл, извлечь истину, но проходил какой-нибудь час, и его взгляд начинал блуждать по кронам деревьев. В таком созерцании он пребывал до наступления темноты, к вящему любопытству рябчиков, которые, обнаружив его присутствие, принимали его за чучело – так же, как белые куропатки и тетерева.

Павлу удавалось поститься через день, но иногда его мучила жажда. Степан показал ему, как собирать по весне березовый сок, надрезав кору и подставив под струйку кружку. Павлу понравился этот сладковатый напиток, и он старался не сразу глотать его, а подольше держать во рту. В ноябре выпал снег. Ветви лиственницы окутал пухлый белоснежный покров, как на рождественской открытке. С каждым днем он становился все толще. Степан передал Павлу послание архимандрита, который призывал его вернуться на зиму в монастырь.

– Это приказ?

– Он беспокоится о вашем здоровье. Зима нынче слишком уж суровая.

Павел коченел от холода, несмотря на то что укутывался в два одеяла, а в печке постоянно горел огонь. Он садился к нему лицом и протягивал руки, рискуя обжечь их, или поджаривал на огне ломоть хлеба, а потом медленно его жевал. Однажды январской ночью он услышал рядом со скитом тоскливый волчий вой, от которого у него кровь застыла в жилах; как-то в феврале раздались удары в дверь и какие-то странные хриплые звуки; Павел насторожился, ему показалось, что он слышит чье-то дыхание, но, возможно, этот звук издавали дрова в печи. Утром он опасливо приоткрыл дверь и увидел, что снег перед скитом утоптан, а в лес ведут следы медвежьих лап. Баранки кончились, хлебная буханка размокла, все было съедено до последней крошки. Теперь он постился поневоле. Так прошло четыре дня. Вставая с кровати, он не мог унять дрожь в ногах, голова кружилась; ему чудились тарелки, полные дымящейся еды. Павел подумал, что его ждет голодная смерть; он достал прозрачный конвертик с клевером-четырехлистником, зажал его губами, и ему наконец-то удалось заснуть. Его разбудил медведь – хитрый медведь, который пытался его обмануть, мерно ударяя лапой в дверь. Потом наступила угрожающая тишина, нарушаемая лишь воем метели. Под окном Павел обнаружил килограммовую буханку хлеба. Это не было чудом: на снегу появилась узкая траншея, ведущая из леса к хижине, а перед крыльцом виднелись следы сапог. Неужели Степан отважился прийти в такой мороз? Или его спас четырехлистник? Теперь каждую неделю Павел находил на подоконнике за окном буханку ржаного бородинского хлеба, но человек, его кормивший, больше не стучался в дверь, словно не хотел мешать его уединению. Каждый раз, выходя из скита, Павел оглядывал поляну и думал о том, что он – часть этого вечного, сурового покоя.



Однажды утром, набирая снег в кастрюлю, чтобы вскипятить воду, Павел заметил на снегу округлое темное пятно. Он подошел: это оказался волк, который лежал, свернувшись в клубок; при виде человека он встал, понуро опустив голову и поджав хвост. На его темно-серой шкуре виднелась серебристые полосы, ото лба к носу спускалась черная полоса; желтыми глазами он смотрел на Павла, остановившегося в десяти шагах. Так они несколько мгновений стояли и смотрели друг на друга. Впервые в жизни Павел видел волка так близко. Он повернул к скиту. Волк последовал за ним на расстоянии, прихрамывая на правую заднюю лапу. Решив поделиться с ним едой, Павел вернулся с пятью копчеными селедками и, помахав ими в воздухе, положил на пень вместе с половиной буханки. После этого он ушел в скит, оставив дверь слегка приоткрытой, чтобы наблюдать за реакцией своего гостя, но тот неподвижно сидел на снегу. Всю ночь до Павла доносился вой. На следующий день он обнаружил, что селедка и хлеб исчезли. Теперь, когда Степан приносил продукты, Павел оставлял долю волка на пне, а утром видел, что еда исчезла. Часто по ночам до него доносился тоскливый волчий вой, который эхом отдавался на поляне, но, возможно, он звучал угнетающе только для человеческого уха.



Павел провел тревожную ночь: повторялся один и тот же сон, словно он бредет по сосновому лесу и его зовет женский голос, называя прежним именем; он взбирается на холмы, спускается вниз, идет вперед, раздвигая высокие папоротники, видит вдалеке стройный, грациозный силуэт женщины в бежевом плаще; она зовет его: «Франк, Франк!» Но ему не удается увидеть ее лицо. Иногда он понимает, что она близко, потому что ее голос становится громче. Женщина прячется за стволом дерева, но, как только он бросается к ней, она исчезает, словно по волшебству.



В конце зимы в небе, долгие месяцы затянутом однотонной серой пеленой, сверкнула синь. Павел вздохнул с облегчением: он не сломался, выдержал испытание, ни на что не сетуя, каждый день благодаря Бога за дарованную ему жизнь: у него было время читать Священное Писание, размышлять над ним и каждодневно исполнять святые заповеди. Но весна оказалась хуже зимы: снег таял, земля набухла водой, каждый шаг требовал невероятных усилий, малейшее движение становилось испытанием, поляна превратилась в непроходимое болото, тучи комаров, мошек, слепней и прочих насекомых роились в воздухе, и тогда Павел понял, для чего нужна шляпа пчеловода. А ночью он опять увидел все тот же сон, в котором таинственная женщина звала его: «Франк!» Один раз она бросала в него камни. В другой раз камень ударил его по лбу, и, проснувшись, он почувствовал в этом месте боль.

На второй год, в очередной понедельник июня, Степан принес провизию; вместе с ним пришли молодые супруги, попросившие в монастыре отвести их к отшельнику. Женщину звали Валей, ее мужа – Алексеем. Они были женаты уже девять лет, но Валя так и не смогла зачать ребенка, которым Господь благословляет супружество. Старый врач в Кунгуре подтвердил, что жена не сможет родить, врач в пермской больнице провел обследование и посоветовал супругам набраться терпения, но женщина была уже в отчаянии: ей скоро исполнится тридцать два года, у обеих ее сестер уже по двое детей; она боялась, что останется бесплодной и ее супружеская жизнь потерпит крах. Павел удивился их просьбе.

– Но чем же я могу помочь? Я всего лишь простой монах.

– Прошу вас, отец мой, благословите нас, вы святой человек! – взмолилась Валя.

Взволнованный Павел удержался от возражений: отчаяние молодой женщины, ее искаженное горем лицо, умоляющий взгляд потрясли его; он осенил супругов крестным знамением, возложил руки на плоский живот Вали и, помолчав, сказал:

– Идите с миром, благословляю вас всем сердцем, во имя Пресвятой Богородицы; Она придет к вам на помощь, ибо любит нас.

Валя хотела поцеловать руку Павла, он попытался отдернуть ее, но она настаивала, ее лицо было залито слезами, и он уступил.

Бескрайний лес, возможность перемещаться только по протоптанным тропинкам не мешали окрестным жителям приходить к Павлу, особенно по воскресеньям. Они собирались на опушке в ожидании, когда отшельник выйдет из скита; одни, пройдя немного, останавливались в десяти шагах, некоторые падали на колени и, сложив руки, бормотали молитву; другие, расхрабрившись, подходили к самому крыльцу и оставляли на ступеньках корзинки с овощами, фруктами, яйцами, а самые смелые целовали ему руку.

В мае пришла деревенская женщина в цветастом платке и попросила благословить ее сына, отправлявшегося служить в Чечню. Павел возложил руки на голову парня, стоявшего перед ним на коленях, закрыл глаза, неслышно произнес молитву и, подняв призывника, крепко обнял его. В последующие дни еще три матери пришли со своими сыновьями, чтобы получить небесное покровительство перед уходом детей на эту жестокую войну.

Местные жители жаждали получить его благословление. Перед Павлом проходили молодожены, матери с новорожденными, студенты перед экзаменами, беременные женщины, те, у кого угнали автомобиль, те, кого бросила жена, и те, кто ожидал повышения по службе, мужчины и женщины, молящие об исцелении: у одних болела спина, поясница или голова, другие хромали, кашляли или харкали кровью. А кроме них – группка отверженных и никому не нужных людей, надеявшихся найти в нем родственную душу. Павел не делал различия между посетителями, принимая всех, не задавая вопросов; он осенял их крестным знамением, благословлял, возлагал руки на лбы, животы, позвонки, на раны от ожогов и даже на фотографии тех, кто не мог встать с постели или жил слишком далеко. Он сжимал своими загрубевшими пальцами руки страждущего, они вместе молились, и голоса их звучали в унисон. Каждый был ему братом, каждого он крепко обнимал, и все понимали, что он искренне сочувствует им, и не замечали его спутанных ветром волос, взлохмаченной бороды, рясы в пятнах, заляпанных грязью сапог, почерневших пальцев, исходившего от него запаха черной бузины.

Он был их отцом.

И они уходили просветленные, чувствуя себя ближе к церкви Божией. Павел же ничего не просил. Он ненавидел разного рода ходатайства и торг. Давал тот, кто хотел и мог дать. А иногда было достаточно и благодарности. Павел не обманывался на свой счет, зная, что его действия не возымеют эффекта, что у него нет никакого чудотворного дара; он всего лишь привлекал внимание Господа к человеческим бедам, и если эти отчаявшиеся мужчины и женщины обретали немного надежды, значит его вмешательство было не напрасно. Однако верующие были убеждены, что от рук Павла исходит таинственная сила. Многие исцелились от паралича, другие навсегда забыли о мучившей их постоянной боли; они вставали, шли, продолжали жить, тогда как им уже советовали исповедоваться перед кончиной. Врачи терялись в догадках, не зная, как объяснить эти исцеления. Глава села Калинино говорил, что этим чудесам обязательно должно быть какое-то объяснение. Но какое?

Молва об отшельнике-чудотворце ширилась; десятки человек ежедневно одолевали долгий путь до скита отшельника; среди них встречались даже скептически настроенные москвичи и высокомерные петербуржцы, умоляющие Павла облегчить их страдания. И он возлагал на них руки, потому что не мог отказать в помощи, но твердил: «Я обычный человек, нет у меня никакого дара, есть только любовь; знайте, я не творю чудеса, я стою на распутье и действую по наитию».



У Павла начался тяжелый период, он совсем потерял сон. Прежде он недолго читал, перед тем как лечь, и после этого засыпал, хотя спал урывками и часто просыпался. Теперь, стоило ему присесть на табурет, как он мгновенно проваливался в сон, а очнувшись, обнаруживал, что сидит, уткнувшись лбом в столешницу. Каждую ночь его преследовало одно и то же видение: он шел по лесу, вдыхая запах сосен, слушая пение соловьев, как вдруг до него доносился женский голос, зовущий его прошлым именем: «Франк!» Он озирался, шел на звук этого голоса, перешагивал через поваленные деревья, взбирался на холмы, спускался с них, переходил вброд реки, но женщина оставалась невидимой. Иногда он слышал шаги за спиной: быстро оборачивался, но успевал увидеть только грациозную фигуру в бежевом плаще, которая тут же пряталась за деревом; он бежал за ней, бежал до изнеможения, но все было напрасно. Внезапно голос доносился сзади; он поворачивал обратно – голос замолкал; он выбивался из сил от этого бега, но еще больше оттого, что гнался за призраком. А когда он садился на пень передохнуть, женщина бросала в него камни, но он не видел, как она их бросает: они летели, один за другим, откуда-то из чащи и с силой ударяли его в грудь. Ему было больно. В растерянности он поворачивал назад, шатаясь и окончательно сбившись с пути. И тут ему вслед летел огромный камень, который грозил проломить ему голову; он снова бросался бежать, и в тот момент, когда камень уже почти настигал его, он просыпался, измученный, тяжело дыша, с колотящимся сердцем, и весь остаток ночи пытался растолковать себе этот кошмар.



Один крестьянин подарил Павлу овечий тулуп, чтобы он так не мерз зимой. Съестные припасы – приношения верующих – накапливались, и Павел, который сам ел очень мало, уже не зная, что с ними делать, раздавал все полученное со словами: «Берите то, что вам нужно, это ваше». Бывало, что Степан уносил с собой больше еды, чем приносил. Часто те, кто приходил к Павлу, оставляли бумажные деньги и мелочь в картонной коробке, некоторые клали конверты на подоконник, и Павел отдавал их Степану на нужды монастыря. Одна вдова, приходившая каждый день, сделала из веток метлу и подметала в хижине; ее сын починил провалившийся навес, укрепил расшатавшиеся доски крыльца и выгреб из очага золу. Двое парней установили на опушке большой деревянный крест. А Павел по-прежнему отвечал, как мог, на извечные вопросы: «Как вы думаете, отец мой? Что мне делать?» – убеждая людей, что нужно прощать зло, оскорбления, ложь, измены, непослушных детей, неверных друзей, идти людям навстречу, любить их.

Один житель Перми надумал совершить два преступления и попросил на это благословление. Он хотел убить негодяя, который изнасиловал его дочь и отказался признаться в содеянном, утверждая, что она – гулящая и пошла с ним добровольно, а милиция не возбудила уголовное дело, потому что насильник был из богатой семьи. Придя в отчаяние от такой несправедливости, отец девушки решил взять мщение на себя, а потом застрелиться, чтобы положить конец своим мучениям. Павел провел с ним два часа; держа его руки в своих, он тихо говорил ему на ухо: «Ты уверен, что принял правильное решение? А о дочери ты подумал? Что с ней будет, когда ты покинешь этот мир? Кто защитит ее? Ты должен заботиться о ней. Ты должен жить. Тобою движет месть. Ты должен от нее избавиться. Да, людское правосудие несовершенно, но оно не так уж важно, а я говорю тебе: однажды этот преступник понесет заслуженное наказание. Ты не должен позволять ненависти разрушить твою жизнь и жизнь твоей дочери. Если ты действительно ее любишь, прости виновного, но не ради него самого. Ради себя. И ради нее. Чтобы вновь обрести свободу. Если откажешься от мести, ты и твоя дочь еще долгие годы будете жить счастливо, ибо самое важное – любовь, которую вы несете друг другу». Несчастный отец долго молчал, потом поднял голову и заплакал. Поцеловав Павлу руку, он поблагодарил его и, вернувшись домой, рассказал всем, что Павел – святой, потому что исцелил его от гнева.



Но больше всего было паломников, приходивших для того, чтобы помолиться в этом месте, затерянном в лесах, где их охватывало чувство близости к Богу и Его творению, которое достигается только ценой такого паломничества. Сам архимандрит явился в этот скит пешком: выйдя на заре, он несколько раз останавливался в дороге, вконец выбившись из сил. И с радостью обнаружил, что около пятидесяти верующих уже ждут его там, на месте: это могло быть только проявлением божественной благодати. Архимандрит рукоположил Павла иеромонахом, дав ему тем самым право служить Божественную литургию; но Павел не для того отдалился от мира, чтобы стать священником, и воспользовался своим правом иначе: он никогда не признавал установленный порядок литургии святого Иоанна Златоуста, который, однако, знал наизусть – обряд был, на его взгляд, слишком длинным.

В этом заброшенном месте, не предназначенном для служения Слову Божьему, но воплощавшем его лучше, чем где бы то ни было, Павел решил сократить службу, оставив для этих истинно верующих только анафору[231] и причастие. Затем он благословлял свою паству, все брались за руки и пели псалмы, а потом трижды осеняли себя крестным знамением, кланялись, тепло обнимались и целовались, после чего пускались в долгий обратный путь, который возвращал их к мирской жизни.



В последующие годы произошли знаменательные события, которые подтвердили святость Павла, что для всех окружавших его было очевидно, – как и то, что им выпало редкое счастье говорить с ним, прислуживать ему и благодаря ему приблизиться к Господу.

Началось с того, что в июне Валя родила. Близнецов – мальчика и девочку. Сына она назвала в знак благодарности Павлом, а дочку – Ольгой, в память о покойной бабушке. Через неделю после родов Валя вместе с мужем Алексеем, родителями и друзьями прошли пешком через лес; супруги несли близнецов. Павел, который присутствовал на многих обрядах в Черниговском монастыре, так уверенно провел службу, что никто из присутствующих даже не заподозрил, что это было его первое в жизни крещение. Он трижды перекрестил младенцев, трижды благословил их и приступил к троекратному отречению от Сатаны: читал «Верую», трижды погружал детей в купель с водой, передавал крестным, которые надевали на них крестильные рубашки, и в заключение мазал им лобики священным елеем, благодаря которому они воскресали во Христе и получали дар Духа Святого. Рождение близнецов через год после того, как Павел возложил руки на безнадежно плоский живот Вали, абсолютная уверенность в том, что между благословлением отшельника и этой неожиданной беременностью существует связь, только подтвердили, что Павел – посланник Божий. И хотя он упорно повторял, что тут нет никакого чуда, а есть чистая случайность из тех, что происходят каждый день, и единственная тайна кроется в человеческом теле и разуме, коими не управляют ни разум, ни наука, – никто ему не верил, и все приписывали слова монаха его смирению.



В августе, как и каждый год, пошли громыхать грозы, раскаты грома были похожи на разрывы снарядов и не давали Павлу заснуть; порывом ветра выбило окно вместе с рамой, проливной дождь смыл со стен скита глиняную обмазку, вода просочилась внутрь, намочила книги, лежавшие на полке; твердый переплет книги Базена о Фуко, изданной в 1921 году, постепенно разбух и местами полопался, задняя часть отошла от корешка, прошивка разорвалась, страницы рассыпались. Эта книга была единственным земным благом, за которое держался Павел; ему казалось, что он потерял старого друга, но он не имел права горевать и заставил себя очиститься от страсти обладания, сочтя эту потерю Божьим знаком; он больше не касался книги, но его охватила глубокая грусть, по щекам текли слезы, и он никак не мог унять их. «В чем же здесь зло? Эта история о святом, которая сопровождала меня всю жизнь, была мне маяком; без его примера я, возможно, никогда не прошел бы этот путь». Павел вскочил с табурета и бросился спасать то, что еще осталось от книги: подперев оконную раму брусом, он подкинул в печку дров, и воздух быстро нагрелся; потом натянул бельевые веревки и начал развешивать на них сброшюрованные страницы, но их было слишком много; он достал еще веревки и натянул их ниже, так что теперь невозможно было встать во весь рост и приходилось передвигаться, согнувшись в три погибели.

За день влага испарилась, но книжные листы остались скрученными; Павел как смог собрал книгу, зажал ее между двумя деревянными досками и обвязал веревкой; но две тетрадки слиплись намертво, и он не решился их выбросить, а подвесил перед печкой. Вечером ему бросился в глаза подсохший краешек страницы 338, на котором он с трудом различил несколько строчек, написанных словно специально для него:

«…Посреди этой молчаливой природы, на этой безлюдной земле, где нет и следа человеческого жилища, не требовалось усилий, чтобы вести жизнь в одиночестве и созерцании… но, подобно Моисею, мне нужно было увидеть Землю обетованную хотя бы издалека…»



Павел закрыл глаза. Где она, эта Земля обетованная? Мы мечтаем о ней, но ведь это мираж, название, которое мы даем своим иллюзиям; никто и никогда не достигнет ее. Он прижал к груди клочок бумаги. «Если мне не хватает смирения – что ж, Бог простит меня».



Павел читал страницу книги, висевшую на веревке перед его глазами, когда вдруг услышал мерные удары, словно кто-то бил молотком по стене. Спросив себя, какое животное может издавать такой шум, он вышел из хижины и увидел десяток монахов и рабочих с досками и слесарными инструментами. Он подошел ближе и спросил у Степана, который теперь был послушником, что они собираются строить на поляне. «Мы построим храм, отче, чтобы вы могли проводить службы и достойно принимать верующих, которые приходят молиться вместе с вами».

Пока одни раскладывали доски, пилили, сколачивали их гвоздями, строгали, красили, другие выгружали деревянные брусья, рейки, ящики с материалами. Степан объяснил, что сельские жители уже несколько недель расширяют и выравнивают грунтовую дорогу, чтобы можно было запрячь лошадь и доставлять продукты в скит на санях. Спустя неделю настоящая церковь с восьмиугольным барабаном и колоколом, с желтым куполом-луковицей, увенчанным железным крестом, гордо возвышалась на поляне и, судя по всему, могла вместить не меньше двухсот человек. Первая служба ожидалась на праздник Воздвижения креста Господня, который выпадал на 14 сентября.

Накануне группа монахов установила в церкви трехстворный иконостас высотой два с половиной метра, написанный отцами-монахами Белогорского монастыря, и повесила восемь больших икон, по четыре с каждой стороны. Архимандрит и сам пермский митрополит приехали на санях. Каково же было их удивление, когда после двух с половиной часов пути они увидели толпу в четыреста, а то и пятьсот человек, терпеливо ждавших на поляне, пока еще сотни две толпились в храме. Митрополит освятил новую церковь, дав ей имя Богородицы Заступницы Усердной, установил на алтаре покровительницу монастыря – Иверскую икону в великолепном золоченом окладе и с помощью архимандрита и Павла начал служить Божественную литургию.

В ноябре монахи возвели на опушке, в ста метрах от церкви, два строения: одно – на трех-четырех человек, а в другом, побольше, принимали верующих, их пожертвования, просьбы о поминовении усопших, чтении неусыпаемой псалтыри за здравие живых и за почивших. Здесь паломники могли купить иконы, свечи, платки, молитвенники, образки, религиозные книги.

Павел никогда не переступал их порога. Монахи возвели вокруг его хижины деревянный частокол высотой метра в полтора, и никому из посторонних не дозволялось входить внутрь. Павел подумал, что наконец-то жизнь пошла своим чередом, как четыре года назад, когда он только пришел сюда. Он снова мог целыми днями пребывать в одиночестве и ни о чем другом не мечтал. Отныне одному Степану разрешалось стучаться к нему в дверь, потому что Павел сказал: «Я не хочу, чтобы меня беспокоили»; к тому же ему нравился Степан с его мягкостью и спокойным нравом. Время от времени тот просил его выйти к верующим, но, если Павел отвечал: «Я устал» или «Сегодня мне не хочется», Степан отвечал: «Ничего страшного, как-нибудь справимся».



Однажды в воскресенье Степан пришел с известием: «Отче, четверо солдат, которых вы благословили три года назад, вернулись из Чечни; они сейчас в часовне со своими родителями, друзьями и командирами; хотят вас поблагодарить за то, что вы спасли их своими молитвами». Павел согласился с ними встретиться и подумал, что ребятам просто повезло и они не угодили в мясорубку, но промолчал. Поляна стала похожа на военный полигон: две-три сотни солдат в синей парадной форме, приехавшие из пермского военного городка «Звездный», приветствовали его. Павел подумал: «Невероятно, они же совсем юные!» К нему подошел мужчина со множеством орденских планок на груди; Степан почтительно упомянул его чин полковника, но Павел не расслышал имени. Полковник отдал честь и отрекомендовал ему кадетов: подростков и юношей от восьми до восемнадцати лет, одетых в голубую форму с красным кантом, пояснив, что они проходят курс патриотического военного воспитания, изучают основы духовной православной культуры, занимаются боевыми искусствами и во время школьных каникул ездят на военные сборы. Он попросил Павла благословить их. Когда тот поднял правую руку, чтобы перекрестить их троеперстием, все двести или триста кадетов, как один человек, преклонили колени и опустили головы, а Павел подумал: «Надеюсь, этих ребят не отправят в Чечню».

Церковь была заполнена молодыми военными и их родителями; четверо солдат, некогда получивших благословление Павла, а за ними их матери и отцы бросились целовать ему руку. Павел счел своей обязанностью поговорить с этими парнями, и они начали признаваться ему в том, в чем никогда не признавались своим близким. Они рассказывали. Долго. Полушепотом. Забыв, что находятся в церкви, в окружении толпы, которая не спускала с них глаз, напрягая слух, что уловить сказанное. Солдаты вспоминали бесчисленные ужасы, пытки, резню; они были подавлены и деморализованы тем, что увидели, пережили и совершили; конечно, они вернулись живыми и невредимыми, но в их душах остались незримые раны. Все, что им пришлось вынести на этой несчастной земле при «восстановлении порядка», оживило его собственные воспоминания о том, что он видел, пережил и совершил в бытность свою солдатом сорок пять лет тому назад, в Алжире.

И его охватила дрожь.

До сегодняшнего дня он был уверен, что навсегда похоронил эти ужасы в глубине памяти. Но теперь вдруг осознал, что его зовут Франк, а не Павел. Что имя Павел было навязанной ему маской, что он не изменился и навсегда останется Франком. Прижимая к груди каждого солдата, он долго не выпускал его из объятий; все прихожане видели, как по его лицу текут слезы, чувствовали боль, которая теперь стала его болью, и говорили себе, что отец Павел действительно святой.



Многие бросали вызов суровой зиме, долгие часы шли по промерзшему насту, опустив голову, съежившись от холода, через бескрайний лес, стремясь искупить свои грехи этим тяжелым испытанием, подбадривая друг друга в надежде, что отец Павел примет их, возложит руки на разбитых параличом, исцелит раненых и калек, тех, кто даже не ведает названия своей хвори, кто теряет зрение, чья память угасла, кому предрекли скорую смерть, несчастных женщин, потерявших надежду родить, погорельцев, страдальцев, живущих в адском огне постоянной боли, неизлечимо больных детей. Когда сгущался туман и за десять шагов уже ничего нельзя было различить, когда лицо обжигала снежная буря, а мороз был так непереносим, что даже волки прятались в своих логовах, каждый шаг становился испытанием. Но и добравшись до места, они должны были терпеливо ждать: Павел редко выходил из скита; он читал, размышлял или смотрел на танцующее пламя в печке, думая о разном – о своей прошлой жизни, о той, которую хотел бы прожить, – а то и полностью отрешившись от всего.

Проходило несколько дней, и Степан говорил со своей кроткой улыбкой: «Их слишком много, отче, но, если вы не выйдете, они замерзнут до смерти или слишком ослабеют, чтобы вернуться домой». Павел вздыхал: «Таков мой удел. Было бы жестоко отказать им в помощи. Коли уж я однажды согласился помочь, то не могу отвергнуть их, они ждут от меня такой малости: взгляда, улыбки, молитвы, – и я могу утешить их, подарить немного надежды, немного света». И он вставал, надевал овечий тулуп и шел к несчастным людям, которые ждали его за оградой.

Как только Павел появлялся – изможденный, с запавшими от бессонных ночей глазами, в развевающемся армяке поверх рясы, с длинными спутанными волосами и густой бородой, покрытой инеем, – они безоговорочно верили, что перед ними древний пророк или один из тех святых, иконам которых они молились. Павел терпеливо выслушивал этих несчастных, говорил с каждым, хотя от холода у него немели руки и ноги; страстно молился вместе с ними, словно пытаясь передать им таинственную силу; возлагал свои застывшие ладони на больные места, неплодоносные лона и бельмы, на головы, в которых гасло сознание, и тела, уставшие жить; он возносил молитву Иисусу, а потом заклинал Богородицу, призывая Ее вмешаться, оказать милость этим убогим; обнимал их по-отечески, и они уходили счастливые – может быть, не исцеленные, но успокоенные, просветленные, ибо для всех этот отшельник был последней надеждой.

Следует признать, что, вопреки рациональным доводам, чудеса все-таки случались – ведь именно так называют восстановление зрения, заживление ожогов, внезапно зачавшее лоно, рассосавшуюся опухоль. Такое происходило несколько раз. Люди ободряли вновь прибывших, называя мужчин и женщин, известных им лично или по слухам, которых спасло паломничество к Богородице Заступнице Усердной. Скептики смеялись над этими ничтожными цифрами, несравнимыми с тысячами людей, совершивших паломничество: сомнительные исцеления и временные улучшения не превышают десятых долей процента от болезней всех прочих страждущих; стоит ли говорить, что это мало чем отличается от заклинаний, магии или попросту фокусов, не говоря уже о том, какую прибыль это приносит монастырю?!

Словом, столкнулись два непримиримых лагеря: верящие и не верящие, и каждая сторона приходила в ярость оттого, что не могла убедить другую. Было, однако, несколько случаев, которые взбудоражили врачей, неспособных объяснить выздоровление их пациентов. Таких случаев насчитывалось немного. Но достаточно, чтобы молва о них вышла за границы Кунгура и Пермской области и понеслась по стране, передаваясь из уст в уста.



На шестом году отшельничества, в апреле, к Павлу пришли молодые родители из села Калинино с просьбой помочь найти их трехлетнего сына, пропавшего в лесу три дня назад. Этот год выдался на редкость теплым; уже в феврале проклюнулись первые почки, и растаял снег. В воскресенье они пошли всей семьей на пикник; солнце пригревало, прямо как в июне; в какой-то момент они обнаружили, что Виталика с ними нет; они искали его повсюду, поставили на ноги соседей, полицию, организовали поиски, но все безрезультатно. Два дня и две ночи сотня человек прочесывала лес и его окрестности, обследовала речки, болота. Но мальчик бесследно исчез. Лесорубы обнаружили рядом с деревней не меньше десятка волков; мать пришла в отчаяние: только божественное вмешательство могло спасти их сына.

Павел не мог признаться этой насмерть перепуганной женщине, что от его молитв не будет никакого проку, ибо Бог сам сотворил диких зверей, и, когда они голодны, они ищут добычу, и Бог здесь бессилен, как бессилен Он прислушаться к молитвам животных, которых мы поедаем. А кроме того, если их сына похитил волк, его уже никогда не найдут, как не нашли двух других пропавших детей. «Не пришло еще время молиться, дочь моя; мальчик, может быть, еще жив, надо продолжать поиски».

Павел попросил отца мальчика показать ему на карте сектор, где поиски ничего не дали, собрал группу из паломников и монахов, и этот новый поисковый отряд из двадцати пяти человек отправился на участок, где мог находиться мальчик, прочесывая его в противоположном направлении. Вооружившись палками, люди шли в ряд на расстоянии пятидесяти шагов друг от друга, стучали по деревьям и звали: «Виталик! Виталик!» Они шли так часа три, потом остановились передохнуть и двинулись дальше. В конце дня Павел благословил каждого верующего и поблагодарил за помощь; мать ушла в деревню вместе с ними, с Павлом остались только отец Виталика и Степан, которому архимандрит дал указание присматривать за отшельником. Они продолжали идти до самой темноты, часто окликая мальчика и останавливаясь в надежде услышать отклик. Безрезультатно. Наступила ночь; они поделили между собой буханку бородинского хлеба, которую Степан захватил с собой в суме. Отец спросил:

– Отче, как вы думаете, найдем мы Виталика живым?

– Все мы в руках Божьих, и Ему решать.

Они встали на колени и долго молились, затем сгребли в груду сухие листья и улеглись на них. В лесу стояла таинственная тишина, сквозь кроны деревьев проглядывали звезды. Степан и отец мальчика заснули. А Павел стал вслушиваться во тьму. Через два или три часа он услышал голос, зовущий его: «Франк! Франк!» На этот раз он не собирался попадать в ловушку и бежать за призраком, но впервые голос прозвучал совсем рядом. Павел встал, на ощупь двинулся вперед, стараясь не натыкаться на деревья. «Франк, Франк»! – кричала женщина где-то вдалеке, и он шел в этом направлении. Он шел до первых солнечных лучей, на верхушках сосен туман рассеялся, и Павел подумал, что у него начались галлюцинации: раздался волчий вой, а следом за ним – женский голос. Павел шагнул вперед и вдруг увидел, что вместе с ним идут Степан и отец Виталика – но как могли они оказаться здесь в это время? Уж не сон ли все это? Так втроем они подлеском прошли километр и оказались на скалистом склоне, выступавшем из песка. Они спустились, пошли по песку и через двадцать метров увидели лежащего зверя – это был волк с серебристыми полосами на темно-серой шкуре и с черной полосой на морде; он смотрел на них желтыми глазами, а рядом с ним лежал спящий ребенок. Павел хотел подойти, но Степан удержал его за руку:

– Не подходите, отче, это волк-одиночка, они самые опасные, такой может вцепиться вам в горло; лучше вернемся в деревню за подмогой и тогда избавимся от этого отродья.

– Мы все в руках Божьих, и Ему решать.

Павел медленно подходил к волку. Когда он был уже в пяти метрах, зверь встал и отошел, припадая на правую заднюю лапу. Павел присел на корточки рядом с ребенком, осторожно взял его на руки и почувствовал тепло детского тела. Мальчик еще спал, когда они вышли из леса. Хромой волк следовал за ними на большом расстоянии. Время от времени они оборачивались и видели, что он не отстает. Когда они уже были на краю деревни, зверь остановился, посмотрел им вслед и скрылся в лесу.

* * *

Игорь вышел на пенсию. Если бы это зависело от него, он продолжал бы работать в кунгурской больнице, но директор считал, что есть возраст, пределы которого нельзя переходить, и в восемьдесят лет человеку пора на заслуженный отдых. Игорь считал такую логику нелепой: на здоровье он не жаловался и лечил лучше, чем его коллеги по больнице. Но делать нечего. Пациенты были недовольны новым врачом, который поминутно поглядывал на часы, тогда как у Игоря прием длился столько, сколько требовалось. Некоторые бывшие больные теперь приходили его проведать, поболтать с ним, при случае попросить совета и пожаловаться на недомогание, которое не проходило, несмотря на лечение, предписанное новым доктором. Игорь осматривал, ощупывал, прослушивал, прописывал травяные чаи собственного изобретения или звонил коллеге и объяснял ему, что, возможно, пациент страдает другим заболеванием и ему пришлось рекомендовать другие лекарства. Эти бесплатные консультации привели к тому, что Игорь стал незаменим: многие бывшие пациенты взяли в привычку вызывать его посреди ночи или в воскресенье, даже когда улицы были завалены снегом.

Они с Натальей совершали долгие прогулки в лесу или вдоль реки Сылвы. Игорь говорил себе, что ему невероятно повезло встретить такую женщину. Поначалу Наталья пыталась убедить Игоря, что вера преобразит его жизнь, но в конце концов сдалась: этот атеист был безнадежно потерян для религии.



В третью субботу апреля Наталья попросила Игоря поехать вместе с ней в Калинино, чтобы принять участие в крестном ходе к храму Богородицы Заступницы Усердной.

По такому случаю архимандрит Белогорского монастыря предоставил хоругвь XIX века Богородицы Иерусалимской, вышитую жемчугом, золотыми и серебряными нитями; икону же должен был нести отец Павел. Накануне бесконечные грозы превратили поля и дороги в сплошное болото. Небо местами прояснилось, но вдали громыхал гром, и огромные сизые тучи каждую минуту грозили пролиться дождем.

Игорь был уверен, что плохая погода заставит многих отказаться от намерения участвовать в процессии, и поразился, увидев спешащую толпу и поток машин, наводнивших сельские улицы. Сколько народу здесь собралось? Тысяч пять, а то и больше? Невозможно было определить даже примерно. Пришлось припарковаться на склоне в двух километрах от монастыря. Игорь собирался почитать книгу в местном кафе или прогуляться в ожидании Натальи, но она с таким волнением говорила об этой часовне, затерянной посреди леса, и о благоговении, которое вызывал у всех святой Павел, что он передумал. Его не переставала удивлять истовая религиозность, распространившаяся по стране с падением коммунизма, и, с недоверием глядя на людские реки, повсюду заполнявшие даже самые маленькие церквушки, он стремился разгадать эту тайну, найти причину такой страстной набожности. Теперь ему представилась возможность понаблюдать за этим действом и, может быть, понять его суть.

Шествие тронулось. Но участники, особенно женщины, беспорядочно двинулись вперед, сразу внеся хаос в его ряды. Наталья и Игорь пытались разглядеть героя дня, но с того места, где они находились, да еще в такой толпе, это было невозможно. Отец Павел шел далеко впереди, склонившись к древку вышитой хоругви и преодолевая сильные порывы ветра. Позади Степан и другой монах с трудом несли еще одну хоругвь и пели псалмы. Процессия вошла в лес, где деревья хоть немного защищали людей от сильного ветра. Гигантские тучи грозили вот-вот обрушить ливень на верующих, которые шли уже два часа, опустив головы и борясь со шквальным ветром. Наконец небо загромыхало грозовыми раскатами. И хлынул ливень. Все одновременно подняли головы, прикрылись брезентовыми накидками или раскрыли зонты; молнии чертили в небе огненные зигзаги. Под проливным дождем процессия вышла на большую поляну к скиту отшельника.

Внезапно пронзившая небо молния с такой силой ударила в древко главной хоругви, что Павла, несущего ее, подбросило в воздух. Находившихся рядом монахов и паломников мощный разряд повалил на землю. Женщины бросились к Павлу, лежащему без сознания. Страшное известие распространилось по всей процессии, толпу охватила паника, некоторые кинулись обратно в лес; послышались крики, что Павел умер, убит молнией. Игорь, за которым спешила Наталья, расталкивал толпу: «Я врач, дайте пройти!» Бездыханный Павел лежал посреди поляны, раскинув руки. Под проливным дождем монахи встали вокруг него на колени и начали молиться. Игорь наклонился, с трудом нащупал сонную артерию и крикнул: «Он жив!» Перевернув Павла на спину, он расстегнул его рясу, сделал массаж сердца, прижимая ладони к грудине и ритмично надавливая на нее, а затем – искусственное дыхание «рот в рот». После десяти вдохов уставший Игорь ненадолго остановился, а затем снова возобновил массаж сердца. На четвертом нажатии из горла Павла вырвался отрывистый вздох; его веки дрогнули, и он открыл глаза. «Помогите мне отнести его в дом!» – крикнул Игорь. Перепуганные монахи увидели, что волосы и борода отшельника стали совершенно белыми.

Павла осторожно уложили на соломенный тюфяк. Степан разжег огонь в печке, и тогда Игорь попросил всех выйти: «Отцу Павлу нужен покой». Когда они остались одни, Игорь помог ему снять мокрую рясу, облепившую тело.

– Как вы себя чувствуете?

– Как будто по мне проехал поезд. Я ничего не помню. Вы врач?

– Сейчас на пенсии; я долго работал в кунгурской больнице. В вас ударила молния. И повезло же вам, что обошлось без последствий.

Павел снял тельник, подошел к огню, и, пока он грелся, Игорь растирал ему спину полотенцем. На шее у Павла висел православный крест на кожаном шнурке и пластиковый конвертик на веревочке.

– Значит, не пришло еще мое время. А может быть, меня уже в который раз спас этот маленький талисман.

– О, у меня такой же!

Игорь достал кошелек и вынул из него клевер-четырехлистник в прозрачном конвертике.

– Мне давным-давно подарил его друг, это было в Израиле.

Павел взял из его рук клевер и сравнил со своим.

– Да, точно такой же!

– А кто вам его подарил?

– Мишель Марини.

– Но… это же мой брат!

– Его брата звали Франк, а не Павел, я знаю точно.

– Павел – это монашеское имя, данное мне при крещении. Меня зовут Франк Марини. Не понимаю, как могут существовать два четырехлистных клевера. Этот я получил от отца, когда бежал из Франции.

– Его отец – ваш отец – тоже отдал Мишелю свой.

– Как такое возможно? Так вы говорите по-французски? – спросил Павел на языке, который, казалось, совершенно забыл.

– Разумеется, я приехал в Париж в пятьдесят втором году и прожил там тринадцать лет. Работал таксистом. С Мишелем я познакомился в кафе на Данфер-Рошро, и он всегда был мне как сын. Помню, он рассказывал вашу армейскую историю, которая скверно окончилась.

Игорь устало опустился на табурет, Франк присел на край кровати. Так они и сидели оба, одинаково взволнованные воспоминаниями, которые уносили их на сорок лет назад. И долго беседовали, задавая друг другу вопросы, связывая разорванные нити, соединяя части головоломки, обнаруживая, что между ними есть некое родство.

– Поверить не могу… какая встреча! Для моей подруги, да и для всех вы – святой.

– Я ничего для этого не делал сам – жизнь заставила. Мне хотелось только одного – познать истину, быть в мире с собой. Но, став отшельником, я так и не нашел того, что искал, мне не хватает чего-то важного.

– Однако ваша вера двигает горы, вам повинуется толпа! Как объясните вы эту загадку?

– Я объясняю это нашими человеческими несчастьями. «Богом» мы называем нашу боль.

* * *

Дорогой Мишель,

надеюсь, у тебя все хорошо, и мое письмо найдет тебя по адресу твоего отца – это единственный адрес, который есть в моем распоряжении, а ты, наверно, уже много лет у него не живешь, но за последние дни я почти уверовал в чудеса. Прежде всего я хотел бы извиниться за свое молчание; когда-нибудь я тебе все объясню. Пишу тебе эти несколько строк, чтобы сообщить: я встретил Франка. Он живет недалеко от меня, под Кунгуром. Когда я спросил его, могу ли я связаться с тобой и рассказать о нашей встрече, он пожал плечами и ответил, что я волен поступать как захочу. Посылаю тебе номер своего телефона, электронный адрес и жду ответа. Обнимаю тебя,

Игорь Маркиш

* * *

Прошло двенадцать дней, и самолет компании «Аэрофлот», вылетевший из Москвы, приземлился на пермской земле. Мишеля Марини и Анну встречали Игорь и Наталья. В потоке прибывших пассажиров Игорь сразу узнал Мишеля, хотя последний раз они виделись сорок лет назад в Хайфе. Потрясенный, он подошел к нему. Они обнялись и долго хлопали друг друга по спине. Игорь не мог сдержать слез:

– Дурацкие слезы, но это сильнее меня – с возрастом становишься сентиментальным. Никогда бы не поверил, что нам доведется снова увидеться. За это время произошло столько всего невероятного!

Мишель представил им Анну:

– Это дочь Франка, но они не знакомы. Франк и не подозревал, что у него есть ребенок. Сесиль, мать Анны, поняла, что беременна, уже после его побега из Франции, а он с тех пор не подавал признаков жизни. Думаю, он узнал о существовании своей дочери только в девяносто третьем году, когда встретил мою мать в Москве.

Время от времени Игорь наклонялся к Наталье и переводил сказанное.

– Вы увидите его завтра. Павел, то есть Франк, живет отшельником посреди леса. Сегодня переночуете у меня дома, нам столько всего надо рассказать друг другу!

Наталья села за руль, а Игорь, обернувшись назад, всю дорогу разговаривал с Мишелем и Анной по-французски.

– Я живу здесь с начала семидесятых, тридцать лет проработал в кунгурской больнице; мне часто хотелось связаться с тобой, но не было такой возможности. Теперь, когда прошло время, я могу говорить об этом, и ты поймешь, почему я молчал столько лет.

– Как часто ты виделся с Франком? – спросил Мишель.

– Я видел его трижды. В основном он находится в своем скиту под присмотром послушника. Там он и принимал меня, и мы беседовали по нескольку часов. Мне казалось, что я обрел давно потерянного друга. Хотя я заметил, что он избегает говорить о себе. Зато он интересовался моей жизнью, семьей, Израилем. Что еще сказать? Он практически ничего не ест, от него остались кожа да кости; думаю, у него анемия, но он отказывается от осмотра.

– А я часто думала: как живет мой отец? – сказала Анна.

– Он православный монах Белогорского монастыря, но предпочел жить отшельником в лесу; придется очень долго идти пешком, чтобы добраться туда. Кажется, с ним связывают много чудес, ходит молва, что он святой; монахи построили часовню рядом с его скитом. Он рукоположен в иеромонахи и имеет право служить Божественную литургию – мессу православных. После того как в него ударила молния, его волосы и борода мгновенно поседели, и он действительно стал похож на пророка. Я был у него позавчера, и он сказал мне, что устал от сотен людей, которые приходят к нему, лишь когда попадают в беду и хотят что-то выклянчить у Бога. Он с трудом переносит тех, кто норовит прикоснуться к нему или получить его благословление, тогда как он, по его словам, обычный человек и желает только одного – отречься от мира. Сам я убежденный атеист, но должен признать, что стал свидетелем совершенно необъяснимых явлений: были примеры исцеления, которые выходят за пределы моего понимания, особенно в случае с Валей. Эта женщина лечилась у меня в больнице от бесплодия, не могла иметь детей; он всего лишь положил руки ей на живот, и через какое-то время она родила близнецов. Я могу сказать только одно: от этого человека исходит невероятное умиротворение.

– У вас есть его фотографии?

– Как ни странно, до сих пор никому не пришло в голову его сфотографировать. Это не запрещено, но вокруг него царит такая атмосфера набожности и отрешенности…



На следующее утро, несмотря на ранний час, улицы села были забиты автомобилями. При тусклом свете подернутого дымкой солнца Игорь, Наталья, Мишель и Анна отправились в лес по дороге, ведущей к скиту, но поток страждущих – стариков, увечных, родителей с детьми на руках – вынудил их замедлить шаг. Через два часа они присели на срубленное дерево, чтобы выпить горячего чаю из термоса, который Наталья захватила с собой. А затем двинулись дальше, обгоняя путников, и вышли наконец на поляну. Очередь в несколько сот метров змеилась до самого входа в церковь, где за порядком следили добровольцы. Еще сотни паломников ждали, сидя посреди поляны или около бараков, построенных на опушке.

Увидев Степана, Игорь подошел к нему: «Отче, со мной младший брат отца Павла, он приехал из Франции повидаться с ним, отец Павел предупрежден». Степан взглянул на Мишеля: «Следуйте за мной». Толпа терпеливо ждала у входа в часовню, повинуясь указаниям послушника, который регулировал поток паломников: когда два человека выходили, он впускал еще двоих.



Отец Павел причащал молодого солдата, когда увидел Игоря, перед ним – незнакомого мужчину, а рядом женщину, которую он узнал мгновенно: она совсем не изменилась… Павел вздрогнул; ложка в его пальцах задрожала, в смятении он уронил ее и протянул руку к женщине: «…Сесиль!» Он сделал два шага и остановился прямо перед ней: «Сесиль!» Мужчина, стоявший слева, не спускал с него пристального взгляда.

– Франк, это я, Мишель. А это не Сесиль, а Анна.

Потрясенный Франк зажал рот рукой, словно увидел призрак. Его губы задрожали, он схватил Анну за руку и сильно ее сжал:

– Прошу тебя, умоляю, прости меня!

Анна с недоумением взглянула на отца:

– Простить вас?

Она не поняла. И вдруг увидела, что он едва дышит; его лицо исказилось, побледнело, ноги задрожали, словно под ним закачалась земля, и он рухнул на пол, потеряв сознание.



Мишель и Анна ждали, сидя на лавке у двери скита; каждый думал о своем. Анна вздохнула.

– Никак не могу осознать, что этот человек – мой отец.

– Сам я ни за что не узнал бы его с этой седой бородой и длинными волосами; вдобавок он так исхудал; напрасно мы приехали и нарушили его покой, не нужно было форсировать события. Как мы можем его понять?! Я так радовался, что найду брата, обниму его. Мне его очень не хватало всю жизнь. Но эта идея – возобновить родственную связь – оказалась неудачной, и лучше оставить его в покое.

Наконец из скита вышел Игорь.

– Франк сильно ослаб, он плачет, как ребенок, и не позволяет осмотреть себя. Ему нужен отдых.

– Возвращаемся во Францию, – сказал Мишель. – Нам вообще не нужно было приезжать.

– Подождите, я спрошу его, хочет ли он вас видеть, – ответил Игорь и вернулся в дом. Через минуту он появился снова. – Можете войти. Только не переутомляйте его.

Франк лежал на кровати, укрытый одеялом; он сделал им знак подойти.

Мишель наклонился к брату.

– Не волнуйся, Франк. Мы вернемся в Париж. Увидимся когда-нибудь позже, когда тебе станет лучше. Тогда ты сообщишь нам, и мы опять приедем.

– Я так рад тебя видеть, Мишель.

Франк нащупал руку брата и сжал ее что было сил, затем жестом подозвал Анну:

– Садись… Ты очень красивая, дочка, ты похожа на свою мать, даже не представляешь, до какой степени. Мы должны были любить друг друга, прожить вместе долгую жизнь. Я один виноват в том, что ничего не получилось. Мне нет никакого оправдания. Я вел себя как последний дурак. Искал что-то немыслимое. Звезду, которой не существует. Хотел, чтобы наши мечты стали реальностью. Не получилось. Мы не можем изменить мир… Я так хотел иметь детей, ты не представляешь, я всю жизнь мечтал о них. Но вышло иначе… Очень прошу тебя: прости за то, что я натворил. Умоляю, ты должна меня простить. Невозможно вернуться в прошлое, невозможно исправить свои ошибки, можно только плакать.

Он взял руку дочери, поднес ее к губам и разразился рыданиями. Приступ кашля сотряс его тело; обессиленный, он с трудом кивнул им и знаком велел уходить. Анна встала, едва сдерживая слезы, и они покинули хижину.



На поляну, освещенную оранжевой луной, вернулась тишина; паломники давно разошлись. Франк наконец успокоился, он спит; его дыхание стало ровным, лицо разгладилось. Ему чудится, что он снова бредет по лесу, очарованный весенними цветами, пением птиц. Внезапно он слышит какой-то тихий звук, оборачивается и видит: прямо к его ногам падает камешек; он успевает заметить стройную фигуру в плаще, которая сразу прячется за дерево. Франк бежит к ней… Она исчезает. Чуть дальше он замечает край ее плаща, выглядывающий из-за сосны. Он подкрадывается и одним прыжком настигает женщину, обхватив обеими руками. Наконец-то! И видит, что перед ним Сесиль.

Или Анна? Как понять?.. Разве что Анна и Сесиль – один и тот же призрак. Франк резко садится в кровати, задыхаясь, все еще во власти сновидения. И долго сидит, вглядываясь в темноту. Говоря себе, что жизнь такова, какой мы сами ее делаем. Пусть нельзя вернуться назад и все отменить, но жизнь на этом не заканчивается. Главное – не пройти мимо нее снова. Он встает, зажигает свечу. Находит в картонной коробке маленькие, с пятнами ржавчины, ножницы и начинает обрезать свои длинные волосы. Медленно. Методично. В оконном стекле отражается человек с грустными, устремленными вдаль глазами.



Утренний туман медленно рассеивается под лучами солнца. Одинокий деревянный дом, срубленный из массивных бревен, смотрит окнами со своего взгорка на вечную Сылву, исчезающую на горизонте. Все четверо завтракают, сидя за столом.

– На самом деле, – говорит Мишель, – был только один настоящий клевер-четырехлистник – тот, который отец нашел в померанском концлагере. По его словам, талисман не только спас ему жизнь, но и помог найти друга. Именно этот клевер он подарил Франку перед тем, как тот спешно покинул Францию и отправился в свою долгую одиссею; это был самый лучший подарок из всех, что он мог ему сделать. А потом у отца наступила в жизни полоса неудач, или же он испытывал угрызения совести, поэтому он изготовил четырехлистник для себя. На всякий случай. Но поскольку ему были дороги оба сына, он склеил еще один и дал его мне, когда я поехал искать Камиллу. Потом, перед отъездом из Израиля, я оставил его вам: тебе и Леониду. Никто из нас не верил в магические свойства этого клевера, но ведь мечтать никому не заказано. И мы бережно его хранили. Так, на всякий случай… Потому что самое важное – надеяться, верить всем сердцем, а когда приходит счастье, мы говорим себе, что это судьба. Самое смешное, что отец рассказал мне правду о трилистнике только на прошлой неделе, когда я ему сообщил, что мы едем в Россию. Он хранил свой секрет больше сорока лет. А настоящий четырехлистник – у Франка.

Игорь переводит рассказ Мишеля Наталье, пока она нарезает ломтями большой пряник в виде медведя.

– Спасибо, – говорит Анна, – я уже сыта.

– Тебе обязательно надо его попробовать, – возражает Игорь, – это местный деликатес, очень вкусно.

Внезапно с крыльца доносятся какие-то еле слышные звуки. Игорь выглядывает из окна и видит исхудалого старика в овечьем тулупе, с изнуренным лицом сибирского каторжника, косматой бородой и клочковатыми волосами. Анна, а за ней Мишель бросаются к двери. Франк стоит на пороге с кроткой улыбкой:

– Думаю, я поеду с вами.

В один прекрасный вечер будущее оказывается позади и становится прошлым.
И тогда, обернувшись, мы видим свою молодость.
Луи Арагон