— «Согласие», да.

— Насколько он большой?

Генри пожал плечами.

— Не крошечный, но и не гигантский. Сто тридцать тонн, насколько помню. Четырнадцать-пятнадцать человек экипажа.

— А под Вест-Индией подразумевается Ямайка?

Генри кивнул.

— Хотите узнать, не возьмет ли он пассажиров?

— Только двоих, — ответила она.

— Возможно, но условия будут не такие комфортабельные, как в бостонских домах.

— Это не страшно. Учитывая происхождение корабля и его маршрут, не думаю, что среди его груза будут вилки.

— Нет. Хотя сомневаюсь, что матросы разобрались бы, что с ними делать, будь они на борту.

— Значит, им не придет в голову протыкать руку леди, — сказала Мэри.

— Не придет, — согласился Генри.

— Думаю, мне стоит взять одну треть денег, которые Томас хранит в доме.

— Наверное, это будет неправильно. И в этом нет необходимости.

— Нет?

— Нет. Мне не нужно от вас приданого.

Какое-то время они просто молчали и смотрели на океан. Затем, словно в танце, одновременно повернулись друг к другу и скрепили договор.

33

Мэри Дирфилд вместе со мной присутствовала при родах, и ее помощь была всегда кстати. И те дети по-прежнему живут и дышат. Показания повитухи Сюзанны Даунинг, из архивных записей губернаторского совета, Бостон, Массачусетс, 1663, том I
Рождество, не признанное в Бостоне, пришло и минуло. Корабли причаливали, оставляли груз, брали на борт сосновые доски, мех и соленую рыбу, но «Согласия» среди них не было. Мэри подготовила сумку, куда положила одежду — ее было очень немного, поскольку она не собиралась подогревать слухи насчет того, что на самом деле жива и сбежала, когда представилась возможность, — и расческу, исчезновение которой Томас вряд ли заметит. Она готова была уехать в любой момент.





Когда в следующее воскресенье они вышли из церкви и направились к дому ее родителей, где собирались пообедать, Мэри спросила отца, не запаздывают ли корабли и не докладывают ли капитаны о штормовой погоде.

— Ничего подобного, — расплывчато ответил тот.

— Значит, до тебя не доходили вести, что какие-то суда могли потеряться?

— Нет, — ответил он и закашлялся на морозном воздухе.

Томас, шедший рядом с женой, пристально посмотрел на нее, прищурив глаза. Но ничего не сказал.

И, когда за обедом их служанка помогала Абигейл и Ханне, никто, кроме Мэри, не заметил, что Кэтрин задержалась рядом с Томасом, наклонившись подложить ему еще оленины. Словно он был розой и она хотела вдохнуть ее аромат.





В тот вечер, когда они оба были в своей спальне, Томас спросил Мэри:

— С каких это пор ты стала так интересоваться кораблями?

— Мне всегда было интересно дело отца.

— Соглашусь, что оно интереснее моего. Постараюсь не счесть это за оскорбление, — он задул единственную свечу, и Мэри подумала, что на этом разговор закончится. Но, когда комната погрузилась во мрак, он продолжил тихим зловещим голосом: — И хоть я уверен, что у тебя в голове в основном одно белое мясо, — я уже говорил тебе, — но знаю, что там есть ошметки чего-то большего, темного, змеиного и гордого. Я пытался сломать тебя, как дрессировал бы дикую лошадь, чтобы она стала послушной. Но, Мэри, — она смотрела в темный пустой потолок, — эта часть может довести тебя до виселицы, — сказал он.

Она проглотила это и промолчала.

— Я знаю, что ты не спишь, — прорычал он.

— Не сплю.

— И?

— Ты обвиняешь собственную жену в одержимости? Если да, то что я сделала, чтобы заслужить такое оскорбление?

— Я чувствую, что ты что-то замышляешь. Но когда я узнаю больше и обличу злость в твоем сердце, чайник будет наименьшей из твоих забот.

Ей хотелось спросить его, почему бы ему не убить ее сегодня ночью, чтобы Кэтрин сразу забрала его себе, но сдержалась. Во-первых, она не знала, есть ли в нем хоть толика взаимности, было ли ему хоть какое-то дело до служанки, а во-вторых, она даже надеялась, что Кэтрин ему нравится.

Эти люди заслуживают друг друга.





Наконец перед самым Новым годом «Согласие» встало на якорь в бостонской гавани. Это был четверг. Корабль прибыл ближе к вечеру, солнце уже спускалось за холм Маяк. Мэри об этом никто не сообщил. Она узнала обо всем потому, что каждый день после обеда отправлялась в гавань, за исключением тех дней, когда они с Томасом ужинали у ее родителей и она могла напрямую спросить у отца, какие корабли приплыли и уплыли; она надеялась, что из-за этих вопросов ее заподозрят лишь в сребролюбии, а не в чем-то большем.

Но в тот четверг она увидела большое судно, пришвартованное на краю пристани, со спущенными парусами на двух огромных мачтах, и Мэри спросила у проходившего мимо моряка название корабля. Он ответил, и Мэри, не думая о том, что может еще сильнее обеспокоить Валентайна Хилла, если он ее увидит, направилась прямо к его складу с намерением найти Генри. Валентайн уже ушел домой, но Генри был еще в кабинете. Он сказал ей, что разгружать корабль уже поздно, так что работы начнутся только с утра (при условии, добавил он, что моряки вечером не напьются до такого состояния, что к утру не смогут выйти на работу). Днем на корабль погрузят товар из Новой Англии, и в субботу он отплывет.

— Ты не сомневаешься в своем решении? — спросил он, держа ее руки в своих.

— Ни капельки.

— И я не сомневаюсь, — заверил он ее, широко улыбаясь с заразительной уверенностью. — К тому времени, когда все узнают, что ты жива, мы будем в Англии, а Томас разведется с тобой, потому что ты сбежала. И будет неважно, кто заключил сделку с Люцифером. Океан будет лежать между нами и твоей служанкой, матушкой Хауленд и им подобными.

— И как только я буду разведена, мы поженимся.

— Да, — согласился он, — мы поженимся.





В пятницу утром Мэри оделась потеплее и пошла в гости. Она отправилась после завтрака, не заботясь о том, что оставляет на Кэтрин уйму домашних дел, и по дороге любовалась синим небом. Облаков на нем не было, только росчерки дыма, который в неподвижном воздухе поднимался из труб прямо вверх. Мэри увидела свою мать, и та хоть удивилась, но не догадалась, что на самом деле побудило Мэри зайти к ней: желание дочери увидеть мать если и не в самый последний раз, то в последний раз перед долгой разлукой. Потом она отправилась к Ребекке Купер. Мэри по-прежнему сомневалась на ее счет из-за случая с печеными яблоками и ее дружбы с Перегрин, но у нее не было подруг ближе, чем эта женщина. И вновь ей пришлось охотно намекнуть на свой отъезд. Когда она вышла из дома матушки Купер, у нее защипало в глазах.

Наконец она отправилась на перешеек, чтобы попрощаться с Констанцией Уинстон. Она не зашла к ней, чтобы посидеть, как дома у родителей и матушки Купер, потому что ей нужно было вернуться домой к обеду. Она стояла перед входной дверью, и Констанция, поняв, что Мэри не зайдет к ней, накинула плащ с капюшоном и вышла на улицу.

— Ты покидаешь Бостон, — сказала она.

— Почему ты так решила? — спросила Мэри, слегка огорошенная интуицией Констанции.

— Если я ошиблась, то прошу прощения.

— О, тебе совершенно не за что извиняться.

Констанция улыбнулась, но лицо ее оставалось непроницаемым.

— Я ничего не слышала о болезнях в твоем доме или домах твоих друзей. Наверное, ты очень счастлива?

— Тебе известна правда.

— Нет. У тебя появились другие планы на яд Эдмунда Хоука?

— Я решила не использовать его.

— О, Святой Дух осенил тебя, — саркастически заметила Констанция.

— Мое сердце подсказало мне поступить иначе.

— Я молюсь, чтобы оно не привело тебя к погибели.

— Благодарю тебя.

— Скажи мне…

— Да?

— Ты так боишься остаться одна? — спросила Констанция.

— Я изменила свое решение не по этой причине.

— По какой?

— Это не по мне — использовать аконит. Я поняла это, когда у меня появилась возможность.

— Он злобен, Мэри, и опасен. Я не шутила, сказав, что буду молиться, чтобы твои поступки не привели тебя к могиле раньше срока.

— Не приведут. Я уверена.

— Почему? — настойчиво спросила Констанция, и Мэри была тронута ее заботой.

— Не бойся за меня, моя судьба определена. Давай сойдемся на этом.

Констанция видела, что больше ей не удастся ничего вытянуть из Мэри.

— Очень хорошо. В таком случае зачем ты пришла? Не зайдешь ко мне?

— Я хотела пожелать тебе всего самого лучшего и поблагодарить тебя. Ты замечательный человек, и я рада, что мне довелось познакомиться с тобой.

Констанция скрестила руки на груди.

— Ты уезжаешь. Теперь я в этом убеждена: вижу красноту в твоих глазах, что свидетельствует о расставании.

Мэри вздохнула. В голосе Констанции звучало участие, но она чувствовала внутреннюю дрожь, смесь сердечной боли и облегчения. Она ответила, косвенно подтвердив догадку Констанции, потому что та этого заслуживала:

— Позволь мне сказать, что, если наши пути больше не пересекутся, я желаю тебе здоровья и счастья и благодарна за все, что ты для меня сделала.

Констанция обняла ее, и Мэри удивилась. Она не предполагала, что эта женщина способна на такой жест. И Мэри наклонилась к ней и обняла в ответ. Она уткнулась лицом в ее шерстяной плащ, чтобы промокнуть слезы тканью.





По дороге домой ее настроение менялось со страшной скоростью. Мысль о том, что завтра она уедет, ввергала ее одновременно и в восторг, и в меланхолию. Она старалась думать только о том, какой прекрасной будет ее жизнь с Генри Симмонсом. Это тот человек, за которого ей стоит выйти замуж. Как только они поженятся, она посвятит все свое время прославлению Бога. Да, возможно, она обречена. Но до тех пор, пока не знает наверняка, она будет трудиться во славу Господа и Спасителя и любить своего второго мужа.

Когда до ее дома осталось совсем немного, ей стало тревожно. Мэри твердила себе, что это из-за того, что сейчас время обедать и Томас разозлится, потому что ее не было дома, когда он вернулся. Но на самом деле она боялась, что случилось нечто более серьезное. Мэри стала подозревать, что за ней следят, и старалась убедить себя, что это не так.

Но интуиция — потрясающая вещь, в этом она уже убедилась сегодня на примере Констанции.

Именно поэтому, в какой бы ужас она ни пришла, открыв дверь и увидев тех, кто стоит за ней, какая-то часть ее — очень маленькая — была чуть ли не в восторге оттого, что она это предвидела. Она словно знала заранее. Как будто предсказала сама себе, что именно так все и закончится.

Внутри, в гостиной вокруг стола, стояли Томас, Кэтрин, констебль, тот самый капитан стражи, который исполнял наказание Генри Симмонса, и магистрат Калеб Адамс. На столе лежали ее фартук и две вилки с тремя зубьями, те самые, что привез ее отец. Не говоря ни слова, Адамс поднял вверх что-то еще, и, приглядевшись, она увидела сосновую монету размером чуть больше шиллинга с вырезанной на ней пятиконечной звездой Дьявола. Это был тот же знак, вырезанный кем-то на пороге ее дома, который, как подозревала Мэри, они уже обнаружили.

Она могла понадеяться, что они пришли арестовать служанку, но чувствовала, что это не так. Они намерены арестовать ее. В руках магистрата были ее маленькая сумка с вещами и записка, которую она спрятала в сундуке.

34

Вы видели знак Дьявола на пороге дома? Замечание магистрата Калеба Адамса, из архивных записей губернаторского совета, Бостон, Массачусетс, 1663, том I
Ее камера была в два раза меньше спальни у нее дома, а внешние каменные стены здания кое-где достигали толщины в три фута. Здесь не было очага, поэтому большую часть дня и ночи она куталась в одеяла, которые было разрешено принести ее родителям — ее мать безутешно плакала.

Тюремщик, высокий худощавый человек по имени Спенсер Питтс, был чуть старше Томаса, в его редеющих волосах тусклый рыжий сменялся яркой сединой. Он был учтив, хоть и непреклонен, когда к ней приходили гости, и невозмутим, как только она оставалась одна. Он приходился Ребекке Купер дядей и не пытался ни утешать Мэри, ни мучить ее. Но она чувствовала, что он добрый человек. Она замечала, что днем он читал Библию, а вечером следил, чтобы мальчик-служка приносил ей ужин и выносил ведро, прежде чем уйти. Однажды ночью Мэри смотрела во тьму между железными прутьями решетки, в темный коридор, где днем сидел тюремщик, и поняла, что сейчас она единственная узница в тюрьме. Если не считать крыс, она была совершенно, абсолютно одна.





На второй день ее заключения, несмотря на промозглый холод, ей пришлось раздеться, чтобы предстать перед комиссией из трех женщин, в числе которых была повитуха Сюзанна Даунинг: они должны были осмотреть ее тело на предмет метки Дьявола. Сюзанне, этой доброй христианке, было уже за сорок, у нее были седые волосы и орлиный нос. Мэри помогала ей принять в этот мир одну из дочерей Перегрин. Это была деловитая, работящая и уважаемая женщина, именно поэтому суд поручил ей осмотреть Мэри. Они изучили ее левую ногу, затем — правую, спину, ягодицы, груди, бесцеремонно поднимая их, а под конец руки, включая кисти.

Одна из женщин ахнула, увидев шрам на левой кисти Мэри.

— Это, вероятно, метка, — сказала она. Мэри не знала ее имени, а Сюзанна не представила их. Повитуха взглянула на новый синяк и старый рубец и произнесла:

— Нет, это просто след от чайника.

Мэри хотелось поправить ее, но какой в этом смысл? Она дрожала от холода и не хотела, чтобы это унижение длилось еще дольше. Та женщина довольствовалась объяснением Сюзанны.

Когда осмотр был окончен, повитуха хоть немного, но ободрила ее.

— Ничего нет, — сказала она, обращаясь сразу и к Мэри, и к своим помощницам. — Я не вижу метки.

Мэри поблагодарила ее и оделась. Ей казалось, что от ее одежды уже разит камнем и плесенью.





Спустя четыре дня, в том числе воскресенье, которое она провела в заключении в Тюремном переулке, Мэри до боли хотелось увидеть мир за пределами незастекленного, голого окна в ее камере. Помимо повитух, подвергших ее тело осмотру на предмет метки Сатаны, к ней постоянно приходили родители и нотариус Бенджамин Халл — каждый день, кроме воскресенья.

Томас, судя по всему, решил, что с него хватит. Суд разрешил ему навещать жену, но он предпочел этого не делать. Его отсутствие Мэри нисколько не огорчало и не удивляло.

Она молилась каждый день. Иногда молила о прощении, порой — о наставлении. А еще просто молила о помощи.

Мать приносила ей еду, сообщала новости и пыталась пересказывать городские байки с той же невозмутимостью, как если бы они сидели за шитьем у себя в гостиной, но в итоге она не выдерживала, и Мэри утешала ее, говоря, что в конце концов все будет хорошо. О Генри Симмонсе никаких новостей не было, но Присцилла рассказывала о том, какие корабли прибыли, какие новые стройки начались, и о людях, которых они обе знали: матушке Купер, Хиллах, Перегрин и ее детях, которых Присцилла видела на рынке, и Джонатане, которого видели ночью в компании моряков и на которого в ближайшее время точно наденут кандалы.

— Они отвратительная пара, — говорила Присцилла. — Знаю, что роняю свое достоинство, обсуждая их, но ты должна помнить, что яблочко от яблоньки недалеко упало: Перегрин такая же подлая, как и ее отец, и вышла замуж за человека, за чьим лицом, пусть и очень красивым, скрывается слабая душа.

— Как же так, мама, — сказала Мэри, которая не могла не подшутить над ней, — ты считаешь Джонатана Кука привлекательным? Никогда бы не подумала.

Присцилла фыркнула.

— Змеи сбрасывают кожу. Очевидно, что некоторые вместо нее надевают вполне благопристойные маски. Джонатан. Перегрин. Томас. Жаль, что я не разглядела, какой это клубок змей, до того как ты попала в их гнездо.

— У Перегрин и Джонатана милые дети.

— И Господь позаботился о том, чтобы больше они не плодились.

— Мама!

Присцилла покачала головой.

— Я не чувствую угрызений совести. Мир будет лучше, если из лона этой женщины не явится еще один демон.

И тогда, не в первый раз во время посещений матери, Мэри сменила тему.

— Что ты думаешь о моем тюремщике? — спросила она.

— Спенсере? — уточнила Присцилла. — Он тихий человек. Говорят, хорошо обращается с узниками, которые обречены томиться здесь.

Мэри кивнула. Ей хотелось продолжить разговор, но этот человек был настолько загадочен, что она даже не знала, о чем спросить.





Когда Бенджамин Халл приходил к ней в камеру, они обсуждали ее защиту и как спастись от смертной казни, как только Мэри вновь предстанет перед губернаторским советом. Но ей казалось, что на этот раз служанка блестяще обыграла ее. Мэри полагала, что это Кэтрин положила вилки и монету ей в карман передника. Кэтрин не знала, что в день ареста Мэри ходила к Констанции Уинстон, но она еще прежде проследила за хозяйкой до перешейка и все передала констеблю, когда поспешила явиться к нему с якобы внезапно найденными вилками и монетой. Она же указала следователям на такую же метку на пороге дома. Естественно, что после этого констебль обыскал дом и нашел письмо и сумку.

Такому количеству улик ничего нельзя было возразить, и Халл ясно дал это понять.

Увы, Мэри было известно то, что кроме нее знали только Констанция Уинстон и Эстер Хоук, больше никто, и она никому не расскажет об этом. Она собиралась убить своего мужа и сделать это так, чтобы в преступлении обвинили Кэтрин. То, что она пришла в себя и отказалась от первоначального плана, никак не отменяло вероятности, что Дьявол мог запустить в нее свои когти, что она одержима и, следовательно, заслуживает виселицы; ей остается только надеяться, что Господь по какой-то непостижимой причине избавит ее от адского пламени, которое наверняка уже поджидает ее.

С другой стороны, налицо были факты, неумолимые, точно волны в океане. Она не закапывала вилки и пестик у себя во дворе этой осенью. Она не вырезала метку Дьявола на пороге своего дома. Все это сделал кто-то другой.

Точно так же она не проклинала ни Уильяма Штильмана, ни ребенка, который умер в лоне Перегрин. Она понятия не имела, почему эти души покинули землю, из-за дьявольских козней или из-за болезни, но знала наверняка, что непричастна к этим смертям.

— Хорошо было бы, если бы нам удалось выяснить, кто закопал зубья Дьявола, — сказал Халл. — На первом процессе это не имело значения. На втором будет значить очень много.

— У Кэтрин самый очевидный мотив, и она выказывала ко мне сильнейшую неприязнь.

— Более сильную, чем матушка Хауленд?

— Пожалуй, нет, — согласилась Мэри.

— И у вас есть подозрения, что матушка Купер вовсе не такой хороший друг, каким притворяется.

— Верно.

— И Айзек Уиллард, разумеется?

— Да.

— Значит, есть и другие, кто может таить на вас злобу.

Мэри посмотрела вниз, на мышиный помет на полу. Его было так много. Здесь была уйма этих тварей, с которыми она делила маленькую темную клетку. Она размышляла над словами нотариуса. Каким образом она превратилась в такое испорченное создание, что нажила себе стольких врагов, но затем повторила про себя последние слова Бенджамина Халла и произнесла их вслух.

— Таить на вас злобу, — пробормотала она. — Таить на меня злобу.

— О чем вы думаете?

— Все это время мы предполагали, что целью проклятия была я, кто-то пытался навредить мне или даже убить меня.

— Продолжайте.

— Бенджамин, это предположение основано на самонадеянности, которая может оказаться неоправданной. Что, если на самом деле жертвой был Томас?

— Что ж, это любопытная версия. Но, увы, в таком случае в первую очередь заподозрят вас. Я не уверен…

— Или Кэтрин, — продолжила Мэри, перебив его.

— Зачем кому-либо проклинать служанку?

— А для чего кому-то проклинать меня? — огрызнулась она.

— Я понял вас.

— Но Томас — это существо достойно всех несчастий, какие бы на него ни обрушились.

— И все-таки, Мэри, кому кроме вас могло понадобиться рушить будущее Томаса и рисковать своим, вступив в сделку с Нечистым?

Мэри не ответила, потому что не знала ответа. Но, скользя взглядом по стенам и маленькому окну, она знала, что весь оставшийся день посвятит размышлениям над этим. Слова Халла навели ее еще на одну мысль, зацепку, но она была не готова озвучить ее.





На следующий день ее родители присоединились к ним, чтобы детальнее обсудить план защиты. Халл описал ей варианты, ни один из которых и близко не гарантировал ей оправдания. Мэри могла заявить, что Дьявол околдовал ее, но сейчас Господь изгнал Его и она более не одержима. Таким образом она бы фактически вверила свою судьбу магистратам. Но один из этих людей, узнав о ее аресте, назвал Мэри поганой женщиной с раздвоенным языком. Ни Мэри, ни Халл не верили, что эти люди пощадят жену, уже просившую о разводе, которая во время того, первого процесса говорила с такой прямолинейностью и откровенностью.

Также она могла отвергать обвинения в колдовстве, настаивая на том, что кто-то другой предпочел Дьявола Господу. Это могла быть Кэтрин или кто-то иной. Ей неизвестно, кто это, — ей известно только то, что она невиновна. Но как она объяснит, почему сразу же не сообщила о своем открытии? Это загвоздка, говорил нотариус. У Мэри не было логичного объяснения, которое, по мнению Халла, могло бы обелить ее.

К этому всему добавлялся адюльтер. Магистратам наверняка станет известно о ее прогулках в гавань и на склад Валентайна Хилла, и они сопоставят ее записку, влечение к Генри Симмонсу и его — к ней. Он также должен будет предстать перед советом, но к тому времени ее труп, скорее всего, уже будет качаться в петле на площади перед ратушей. Мэри утешалась тем, что они не бросили Генри в тюрьму. По словам Халла, он хотел признаться, что участвовал в заговоре с целью похитить жену Томаса Дирфилда, и предстать перед судом вместе с Мэри, но нотариус отговорил его, поскольку полагал, что обвинение в измене будет отклонено. Нет доказательств. Да, магистраты видели подлинное письмо Мэри — уловку, чтобы сбить всех со следа, когда она сбежит с Генри Симмонсом, — но Мэри может заявить, что писала его в забытьи, но Господь снизошел к ней, и разум вернулся к ней.

— Возможно, — тихо говорил Халл, размышляя вслух, — вы больше не могли выносить жестокость и плохое обращение Томаса. В таком случае вы писали письмо в страхе перед мужем и готовы были предпочесть смерть — и лучше Небеса — долгой жизни на земле с ним.

— Да, — согласилась Мэри, — возможно, что-то подобное может сработать.

От холода у нее немного стучали зубы, и мать набросила ей на плечи одеяло.

— К сожалению, — вмешался ее отец, — это очень рискованно, потому что самоубийство всегда предполагает абсолютнейшее расстройство рассудка и попирает мудрость нашего Господа. Они могут заявить, что подобное помешательство само по себе есть признак одержимости.

Мэри смотрела то на отца, то на нотариуса. Она была не в силах взглянуть на опечаленное лицо матери.

— Тогда вот что, — предложила она. — Возможно, я написала письмо именно потому, что кто-то меня околдовал. Осенью кто-то оставил во дворе вилки с целью отравить меня. Мы можем заявить в ратуше, что тот человек преуспел: он отравил мои сознание и рассудок.

— И этот человек — злобное дитя Кэтрин Штильман? — спросила Присцилла.

— Скорее всего, это она, — заметил нотариус. — Но мы с Мэри решили, что есть и другие, со своими наветами и обидами.

— Причем необоснованными, — дополнила Мэри, словно это имело значение. Но она хотела, чтобы родители знали: у матушки Хауленд, Айзека Уилларда и им подобных нет оснований желать ей зла.

— У тебя есть еще сомнения, что Кэтрин Штильман заслуживает подобного обвинения? — спросила Присцилла.

— Да.

— Почему? Она злобная тварь!

Мэри вздохнула и продолжила:

— Возможно. Но это не делает ее прислужницей Сатаны. Хотя вчера мне пришло кое-что на ум. Что неудивительно, здесь мне только и остается, что молиться и думать.

— Продолжай, — попросил Джеймс.

— Во-первых, мы не имеем права утверждать, что заклятие с вилками и пестиком направлено на меня.

— Конечно, имеем! — воскликнула ее мать.

— Нет. Его целью могла быть и сама Кэтрин. Ею мог быть и Томас. Могли быть Томас и я — муж и жена. Бенджамин, скажите мне кое-что.

— Конечно, спрашивайте.

— Если Томас может быть жертвой, не способен ли он с той же вероятностью быть охотником? Почему никто из нас не предположил, что Томас мог столкнуться с Дьяволом? Что он и есть самый преданный Его слуга?

Все смотрели на нее, и в камере стало тихо.

— Я говорю серьезно, — продолжила Мэри. — Разве он не мог закопать вилки, вырезать метку Дьявола на пороге? Или это не его дом?

— Он… — Халл запнулся. — Он мужчина.

— Для Дьявола это принципиально? Я не знала.

— Нет, конечно, нет, — ответил Халл. — Я только хотел сказать…

— Знаю, что вы хотели сказать. Но всем нам также известно: это страшный человек. Если кто и выказывает признаки одержимости, так это тот, кто вгоняет вилку в руку другого. Вы и о половине его зверств не знаете.

— Ты намерена обвинить его, а не Кэтрин? — спросил Джеймс.

— Никого я не собираюсь обвинять!

— Но ты обязана, — возразила Присцилла.

— Посмотрим. Но, мама, я много думала об этом. Пожалуйста, пойми: я готова сражаться. Правда. Не потому, что надеюсь увидеть грядущую весну, а потому что, к добру или нет, но Господь создал меня такой.

— Продолжай, — попросил Джеймс.

— Если я проиграю — а мы все знаем, что это более чем вероятно, — то найду утешение в знании, что Господу известны мои печали и что Он чувствует мою боль. Он чувствовал каждый шип в венке Его сына. Он чувствовал укус каждой римской плети. Он чувствовал агонию каждый раз, когда в крест вгоняли гвоздь. В такие минуты соединяются любовь и плач, и в эти моменты мы обретаем Господа.

Присцилла, плача, осела на пол, и Джеймс и Мэри присели рядом с ней. Мэри поцеловала мокрые щеки матери и прошептала ей на ухо:

— Дьявол искушал меня. Но в итоге я воспротивилась. Я верю, что Господь читает в моем сердце и — если до этого дойдет — почувствует хватку петли и опечалится.

35

Она потеряла ребенка, и, по моему мнению, ребенок скончался от злобы, которая, точно пот, испаряется с кожи Мэри Дирфилд. Показания Бет Хауленд, из архивных записей губернаторского совета, Бостон, Массачусетс, 1663, том I
Вместе с Бенджамином Халлом Мэри прошла по темному коридору, который вел к входной двери с внушительными железными шипами, — в первый раз за много дней ей позволили выйти. На ней была одежда, которую вычистили слуги родителей, и от нее не доносилось ни ее собственного запаха, ни вони тюремного камня.

Халл заверил Мэри, что обошел свидетелей, собирающихся засвидетельствовать ее доброту и веру, в том числе встретился с преподобным Джоном Элиотом — он расскажет о ее работе с Хоуками. Многое будет зависеть от ее слова против Кэтрин Штильман, но это значит: в итоге Мэри придется перевести стрелки на служанку, что может вылиться в смерть последней. И Мэри не была уверена, что сможет подтвердить без веских доказательств, что Кэтрин одержима и заслуживает виселицы. Эта девушка вызывает у нее отвращение, но в тот миг, когда Мэри опрокинула кружку Томаса с ядом, она осознала, что неспособна на убийство.

По крайней мере, Кэтрин ничего не знает про аконит. Никто из ее противников — также. Даже ее нотариусу неизвестно, потому что она не собирается рассказывать ему. О ее замысле осведомлены только два изгнанника в Натике и Констанция Уинстон. У всех них свои причины не делиться тайной с бостонскими магистратами.





Мэри знала, что, несмотря на чистую одежду, выглядит очень плохо, когда подошла к своей матери у подножия лестницы в ратуше. Она увидела это в глазах Присциллы. Мэри попыталась развеселить ее, сказав:

— Как только меня оправдают, Томас больше не захочет меня видеть. Он со мной разведется, и я все-таки получу то, чего хочу. Просто потребуется чуть больше времени, чем мы предполагали.

Но ее мать не улыбнулась, а капитан стражи не позволил ей побыть с родителями. Он подтолкнул ее к лестнице, и Джеймс и Присцилла последовали за ними.

Сегодня дело Мэри рассматривали первым, но в зале было уже многолюдно. В конце концов, судили ведьму и стоял безоблачный зимний день. Бездельничать никто не хотел, так же как и пропустить такое зрелище. Однако Томаса в зале не оказалось. Нотариус предупредил Мэри, что ее мужа могут вызвать для дачи показаний, но это маловероятно: ему нечего добавить ни к обвинению суда, ни к свидетельству Кэтрин.

— А что, если я обвиню его? — спросила Мэри у Халла, пока они ждали начала заседания. — Например, скажу: «Я видела, как Томас вырезал метку Дьявола на пороге в ночь перед тем, как меня арестовали, и он угрожал убить меня, если произнесу хоть слово»? Разве мужчины, которые, по их собственным словам, хотят правосудия, не потребуют, чтобы он явился? И не будет ли этого достаточно, чтобы магистраты всё-таки открыли глаза на зло, процветающее в том месте, которое некогда было моим домом?

— Вы намерены выдвинуть подобное обвинение? — спросил нотариус, и по его тону Мэри не поняла, встревожило или порадовало его это предположение. Они обсуждали такую возможность, когда продумывали ее защиту, но не всерьез.

— Нет, — сказала она. — Никто этому не поверит и даже не подумает позвать его — так я считаю.

Джеймс Берден посмотрел на дочь.

— Но, по-твоему, это возможно — что твой муж одержим? — спросил он. — Знаю, что ты не видела своими глазами, что он вырезал метку. Но возможно ли, что он одержим?

— Я в это не верю. А верю только в то, что он чудовище и, бесспорно, заслуживает того пламени, которое Господь уготовил ему.

В другом конце зала она заметила Кэтрин. Служанка стояла у стены и демонстративно смотрела куда угодно, только не туда, где находилась ее бывшая госпожа. Можно было подумать, что Кэтрин нервничает, вероятно, так оно и было. А может быть, это просто игра. Мэри известно, какой это грозный и хитроумный противник.

Магистраты вошли в зал, и вновь пристав ударил жезлом по полу. Но это был уже другой суд: на этот раз Мэри была не горожанкой, обратившейся к судьям с прошением, а женщиной, обвиняемой в чудовищном преступлении. Она попыталась поймать взгляд Ричарда Уайлдера, друга ее отца, но он намеренно не смотрел на нее. Тревожный знак, но такое поведение скорее разозлило Мэри, чем испугало. Она на самом деле была в ярости, и пять дней в заточении не сломили ее боевого духа, а только разожгли его.

Она стояла перед магистратами, в аккуратно повязанном чепце, и слушала, как губернатор Джон Эндикотт зачитывает обвинение:

— Мэри Дирфилд, вы обвиняетесь в колдовстве. Есть множество свидетельств, подкрепляющих данное обвинение. Скажите нам прямо, чтобы мы понимали, из чего следует исходить: хотите ли вы признаться в том, что пали жертвой искушений Дьявола и заключили договор с Нечистым?

Иными словами, подумала она, стану ли я просить милости у суда, милости, которую они вряд ли окажут? Разумеется, она не станет это делать.

— Нет, — ответила она твердым голосом. — Я не хочу говорить это, потому что эти слова были бы ложью. Я не состою в сговоре с Дьяволом. Скорее всего, я стала жертвой самой что ни на есть коварной и одержимой ведьмы.

— Очень хорошо. Если вы виновны, то не ждите от суда снисхождения.

Мэри кивнула и отступила.

Эндикотт посмотрел на Калеба Адамса. Очевидно, Адамс будет выступать обвинителем. Все-таки этот человек получил то, чего хотел: суд над ведьмой.

— Кэтрин Штильман, вы будете выступать первой, — объявил он, возвысив голос: видимо, подумала Мэри, он считает себя преисполненным величия. Кэтрин вышла в центр зала и принесла присягу. — Пожалуйста, расскажите, что вам известно о вашей хозяйке в связи с обвинениями.

— Все началось еще осенью, сэр. До того, как она подала прошение о разводе. Вы, наверное, помните, что Мэри Дирфилд заявила, что нашла во дворе зубья Дьявола, и обвинила меня в колдовстве. Но потом я своими глазами увидела, как она закапывает их в землю.

— Да, мы это помним, — подтвердил Адамс.

— Потом, на прошлой неделе, в пятницу утром, я собиралась готовить обед и взяла свой передник. Мой хозяин был на мельнице. По ошибке я взяла фартук госпожи и заметила, что в кармане что-то есть, а когда опустила в него руку, нащупала зубья Дьявола. Двое. Я уронила передник на пол и тогда поняла, что взяла не свой фартук, а госпожи.

— А где была Мэри? — спросил Адамс.

— Я не знаю.

— Значит, вас оставили одну готовить обед?

— И выполнять всю работу по дому, — добавила она с ноткой возмущения в голосе.

— Продолжайте.

— Когда я подняла передник, нащупала в кармане что-то еще. Я протянула руку…

— Несмотря на то что уже поняли, что это не ваша вещь? — спросил Уайлдер, перебив ее, и Мэри понадеялась, что он все-таки неокончательно отвернулся от нее.

— Простите меня, — поправилась Кэтрин. — Я не залезала рукой в карман. Что-то выпало из него, когда я вешала передник обратно. Я потянулась за упавшей вещью. Она была размером с монету. С шиллинг. Но это был не шиллинг. Она была из дерева с нарисованным кругом и пятиконечной звездой внутри: знак Нечистого.

По залу пробежал шепоток. Слова Кэтрин взволновали зевак и сплетников, и Мэри почувствовала, как часто забилось ее сердце. Да, она злилась, но и боялась. Суд только начался, а эти уже ждут, что их зимнюю скуку развеет наиболее интересное зрелище: смотреть, как веревка задушит в ней жизнь.

— И что вы сделали? — спросил Адамс.

— Я надела плащ, чтобы пойти к констеблю. Но, когда подошла к двери, споткнулась, потому что торопилась. Я упала и увидела, что Мэри вырезала метку Дьявола на пороге.

Губернатор наклонился вперед и сказал:

— Я ценю вашу прямоту, но мы еще не установили, что именно Мэри Дирфилд вырезала метку на пороге.

— Простите, — сказала Кэтрин, а Мэри осталось только гадать, не испытывает ли Джон Эндикотт, человек, приговоривший к смерти Анну Гиббенс, такие угрызения совести, что готов будет пощадить ее, — что, если он не хочет, чтобы от его рук погибли сразу две женщины?

— Вам не требуется мое прощение, — сказал губернатор. — Продолжайте.

— Извините, у меня есть вопрос, — вмешался Уайлдер. — Почему вы сразу же побежали к констеблю, а не дождались возвращения хозяина или хозяйки?

— Я никого не ослушалась, сэр. Уверяю вас. Я вспомнила, как осенью Мэри закапывала во дворе зубья Дьявола и пестик, и очень испугалась.

— Хорошо.

— Тогда я пошла к констеблю, и он сказал, чтобы мы привели мистера Дирфилда. А поскольку все это было так ужасно, мы также пригласили капитана стражи.

— Потому что, — ехидно сказал Уайлдер, указав на Мэри, — ваша хозяйка так вас пугает?

— Потому что я искренне боюсь Люцифера, — ответила служанка.

— Кэтрин, скажите нам, — спросил губернатор, — замечали ли вы за Мэри Дирфилд признаки одержимости?

— Я не уверена, — сказала девушка.

— Вы не уверены? Одержимость проявляется довольно явственно. Вы когда-нибудь слышали, чтобы она пронзительно вопила, видели, как она рвет на себе волосы?

— Нет, сэр.

— Вы видели, чтобы с ней случались припадки?

Кэтрин покачала головой, и Мэри подумала, как легко та могла бы сейчас солгать. Девушка могла бы заявить, что видела какой-нибудь из названных признаков. Они обсуждали такую возможность с Бенджамином Халлом, и в таком случае они спросили бы, почему Кэтрин заявила об этом только теперь. Но Кэтрин не солгала, что Мэри одновременно и удивило, и обрадовало. Конечно, именно из-за служанки перед ней сейчас маячит виселица, но, может быть, девушка искренне верит, что ее хозяйка сговорилась с Дьяволом. Она не пыталась обвинить Мэри в преступлениях, которые на самом деле совершала сама, она действительно верит, что Мэри одержима.

— Вы никогда не видели никаких припадков? — с нажимом произнес Адамс, который, судя по всему, тоже удивился.

— Я видела…

— Продолжайте.

— Я видела уныние. Я видела грусть, которая при той жизни, что Господь Бог отвел ей, и благословениях, которыми Он осыпал ее, казалась мне странной.

Адамс кивнул, но вмешался Уайлдер.

— Эта грусть, Кэтрин: не могла ли она происходить оттого, что Мэри не подарили дитя?

— У меня недостаточно знаний, чтобы ответить на этот вопрос, — сказала Кэтрин, чуть ли не сделав реверанс.

— И, Ричард, — продолжил Адамс, — давайте не будем забывать, что во время осеннего процесса выдвигалась версия, что Мэри могла заключить договор с Сатаной и закапывать зубья Дьявола именно потому, что она бесплодна и хотела от Него помощи.

— Я не забыл, — ответил Уайлдер с ноткой раздражения.

— Но я не закапывала вилки, — воскликнула Мэри и не сразу поняла, что сказала это вслух. Она думала только о том, какие нелепости говорят магистраты, и произнесла это инстинктивно. Однако многие услышали ее слова, в зале снова поднялся шум, и губернатор постучал кулаком по столу и приказал Мэри замолчать.

Мэри почувствовала, как нотариус положил ей руку на плечо, и сделала шаг назад в попытке смягчить бесцеремонность. Она вспомнила совет Халла: быть послушной и спокойной. Однако замечание губернатора возымело эффект не сразу: кто-то в толпе возмущенно обсуждал, как Мэри смеет отвергать обвинения в колдовстве.

— Вы когда-нибудь спрашивали Мэри, почему она грустит? — спросил Уайлдер.

— Я никогда не знала, что делать, когда видела госпожу в таком настроении, — ответила девушка. — Но я знаю свое место. Иногда я молилась за нее.

— Вы говорили об этом хозяину?

— Нет, к сожалению. Я надеялась, что ошибаюсь и моя хозяйка на самом деле не выдерживает ежедневных нападок Сатаны.

— Что еще вы можете сообщить нам? — спросил Адамс.

— Она… моя хозяйка… дружит с женщиной, которая живет на перешейке. С женщиной самой…

— Прошу вас, — сказал Уайлдер, — просто назовите ее имя.