Идти куда? Идти было некуда. Ее судьба решалась здесь.

Она почувствовала, что отец положил ей руку на плечо; он смотрел на нее взглядом, полным любви, но в то же время напряженным. Он пытался вернуть ее к действительности. Мэри посмотрела на него, не зная, улыбается ли она, хмурится или стоит с открытым ртом.

Левая рука, покрытая перчаткой, начала пульсировать, и она принялась массировать ее двумя пальцами правой. Она говорила себе, что это из-за холода, но в глубине души боялась, что это нечто большее: что это знак.

Потому что, если внимательно смотреть по сторонам, разве все на свете не является знаками?

Калеб Адамс спрашивал Абигейл Гезерс, видела ли она когда-нибудь, чтобы Томас Дирфилд бил Мэри, и никто нисколечко не удивился, когда она ответила отрицательно. В конце концов, она жила с матерью и отцом Мэри. Она не жила у Томаса и Мэри, ее и не должно было быть с ними в ту ночь, когда Томас перешел черту. Адамс задал вопрос исключительно затем, чтобы магистраты еще раз услышали, что Томас никогда не бил свою вторую жену.

Неужели ради этого Филип Бристол на днях брал у Абигейл показания и как адвокат Томаса вызвал ее сегодня в ратушу? Ни Мэри, ни ее родители не знали, что в точности девушка сказала адвокату и не открыла ли она ему что-нибудь компрометирующее.

— Что вы можете сказать о Мэри Дирфилд, какой она человек? — спрашивал ее теперь Калеб Адамс.

Прежде чем Абигейл успела ответить, Уайлдер повернулся к коллеге и сказал:

— Калеб, этот вопрос неуместен. Даже будь Мэри самой отъявленной грешницей, муж все равно не имеет права бить свою жену. Здесь мы обсуждаем наказание.

Адамс ткнул в него пальцем и осклабился:

— И месть? Мы знаем, чье это дело.

— Я бы поостерегся так об этом рассуждать, — сказал Уайлдер.

— Вопрос уместен, так как имеет отношение к справедливости заявлений Мэри и значимости ее прошения. Разве мы не имеем права больше узнать о ее характере?

Губернатор переводил взгляд с Адамса на Уайлдера, взвешивая их доводы.

— Вопрос допустим. Абигейл, вы можете отвечать на вопрос магистрата.

Абигейл как будто задумалась. Затем сказала:

— Она мне очень нравится. Она очень добрая.

— Благодарю вас, — сказал Уайлдер, но Адамс поднял указательный палец.

— Она грешница? — спросил Адамс.

— Разве не все мы грешники?

— Вы когда-нибудь замечали, чтобы она грешила? — спросил он, и Мэри испугалась, что он каким-то образом что-то прознал.

— Я не знаю, что таится в ее сердце, — ответила Абигейл.

— Но вам известно значение слова «прелюбодеяние», не так ли, Абигейл?

Девушка кивнула.

— И вы узнаете нечистую мысль, если она вошла в тело и поступки?

— Надеюсь. Я внимательно слушаю, когда мой хозяин Джеймс Берден читает псалтырь и когда преподобный Нортон произносит проповеди.

— Очень хорошо, Абигейл. Поэтому, пожалуйста, скажите: видели ли вы когда-нибудь, чтобы Мэри Дирфилд совершала нечистый поступок?

— Он просто пытается что-нибудь выудить, — шепнул Халл на ухо Мэри. — Он всего лишь хочет найти подтверждение словам матушки Хауленд.

Но Мэри видела, что Абигейл колеблется, когда та спросила:

— Нечистый?

— Поступок, который бы указывал на ее стремление отпустить на свободу ее порочную душу.

— Но я человек маленький, и мой взор затуманен юностью. К тому же…

— Да?

Абигейл оглянулась на Джеймса и Присциллу Берден. Мэри поняла, как тщательно нотариус или ее родители натаскали девушку.

— К тому же, — продолжала она, повернувшись обратно к судьям, но не поднимая взгляда, — кто я такая, чтобы бросать камень?

Адамс скрестил руки на груди. Он откашлялся и спросил голосом, в котором сквозило раздражение:

— Вы когда-нибудь видели, чтобы она грешила, Абигейл? И, отвечая, помните, что ваш Господь и Спаситель смотрят на вас так же пристально, как и я.

Абигейл едва заметно кивнула, и ее голос дрогнул, когда она ответила:

— Один раз. Может быть.

— Расскажите нам, дитя.

— Один раз — только один раз — я видела, как она и Генри Симмонс держались за руки и целовались. Нет, может быть, они только собирались поцеловаться. Все случилось так быстро.

— Собирались поцеловаться? — повторил Адамс в ожидании подробностей. У него самого в голосе зазвучали похотливые нотки.

— Я не уверена, что видела, как они на самом деле целовались.

— Вы хотите сказать, что они не стали этого делать, потому что увидели вас?

— Или потому, что пришли в себя. Они знали, что это неправильно — то, что они собирались сделать. Мэри Дирфилд добрая, сэр. Она хорошая.

У Абигейл был несчастный вид.

— Почему у меня осталось впечатление, что вы рассказали не все? — надавил Адамс.

— Я не знаю, что еще там могло случиться, — сказала Абигейл дрожащим голосом. Мэри подумала, что девушка сейчас расплачется, оттого что фактически предала хозяина и его семью.

— Говори, дитя! — взревел Адамс нетерпеливо и зло.

И девушка заговорила, хотя ее голос временами прерывался и дрожал:

— Возможно, они остановились, потому что я уронила миску с яйцами.

— Поясните.

— Я застала их врасплох, и я сама поразилась тому, что увидела: рука Мэри в его руке и их лица так близко. Я уронила миску.

— И они вас услышали?

Абигейл кивнула.

— Это серьезное обвинение, — сказал Уайлдер. — Вы абсолютно уверены, что ваши воспоминания точны?

Когда Абигейл отвечала ему, ее лицо было в слезах, а плечи сотрясались при каждом слоге.

— То, что я увидела, потрясло меня до глубины души. Я говорю как свидетель, не сплетничаю, — протараторила она. И продолжала говорить, но из-за плача слова трудно было разобрать, а Мэри почувствовала, как по коже побежали мурашки, и подумала: «Это цена моего греха. Я заслужила это, потому что я труслива и порочна, я сама навлекла на себя эту беду. Я заслужила каждый синяк и сломанную кость, и я заслужила гнев мужа и пролитый на меня кипящий суп, как будто я не более чем отходы и мусор. Я… обречена. Я ничтожество и потаскуха, я взяла любовь моего Господа Бога и обращалась с ней как с помоями». Ей хотелось исчезнуть, раствориться в воздухе, провалиться в пустоту.

Она могла бы и дальше погружаться в эти мысли и в итоге, как Абигейл, разрыдаться на виду у всей ратуши, но тут толпа расступилась, и там — сначала она увидела его тень, темное пятно на полу, залитом солнечным светом из восточных окон, — был Генри Симмонс, и он направлялся к магистратам. Растерявшись, Мэри оглянулась на нотариуса и родителей. Они удивлены не менее ее? Этого она не поняла. Пристав, встревоженный то ли хныканьем Абигейл, то ли возмущением толпы, когда этот нарушитель порядка появился словно из ниоткуда, бросился к Симмонсу вместе со своим жезлом и встал между ним и магистратами, как будто боялся, что юноша набросится на кого-нибудь из важных персон за высокой деревянной балюстрадой. Свой металлический жезл он держал горизонтально над полом, словно возведя с его помощью баррикаду.

— Я хотел бы высказаться, губернатор, если будет позволено, — объявил Генри твердым голосом.

Эндикотт оглядел магистратов, задержав взгляд на Ричарде Уайлдере и Калебе Адамсе. Адамс провел рукой по волосам и объявил, обращаясь к нему:

— Это племянник Валентайна Хилла. Генри Симмонс.

Эндикотт хотел было спросить:

— Это его Мэри Дирфилд…

— Да, — подтвердил Уайлдер, и Мэри показалось, что он перебил губернатора, чтобы тот не успел озвучить преступление.

— Доброго дня, Генри, — продолжил Уайлдер, затем сказал констеблю: — Племянник Валентайна Хилла нам не враг. На нас никто не нападает. Вы можете отойти.

Пристав перекатывался с пяток на носки, меряя взглядом Генри, но в итоге отступил.

— Сэр, — заговорил Генри, — я благодарен, что вы уделяете мне время. Я пришел сюда, чтобы дать отчет о своем поведении и искупить свои грехи.

Он посмотрел на Абигейл, которая вытирала глаза рукавом и пыталась прийти в себя.

Губернатор кивнул:

— Абигейл, — и девушка заметно вздрогнула, услышав свое имя, — мы благодарим вас за вашу искренность. На этом все, вы можете возвращаться домой.

Она поклонилась и удалилась, стараясь держаться как можно дальше от Мэри и Берденов. Если бы Мэри могла оторвать взгляд от Генри, она бы, скорее всего, догнала Абигейл и сказала ей, чтобы та не корила себя, что она не произнесла ни единого слова лжи. Но на это не было времени, и к тому же Генри намеревался дать показания.

— Генри, что вы можете добавить? — спросил Уайлдер.

Тот ответил без колебаний:

— Я всего лишь песчинка в этом мире и недостоин вашего внимания. Я полагаюсь на милосердие суда, хотя знаю, что не заслужил его. Да, я пытался поцеловать Мэри Дирфилд — именно так, как сказала вам эта честная и порядочная служанка. Но мы не целовались, и причина тому — Мэри, которая воспротивилась моим увещеваниям. Она сказала — и сказала не раздумывая, — что она замужняя женщина и что она не пойдет на поводу у блудного искушения, которое покроет ее стыдом перед людьми и перед ее Господом и Спасителем.

Уайлдер прищурился почти доброжелательно.

— Значит, вы утверждаете, что нам не стоит записывать грех прелюбодеяния на ее счет?

— Это так.

— Только на ваш?

— Да.

Уайлдер что-то шепнул губернатору — Мэри не расслышала, что именно, — а затем тихо заговорил с Калебом Адамсом. В ушах у нее стоял рев, точно из кузнечной печи, и она думала о том, чтобы выйти вперед и признаться, что она тоже грешница, виновная и заслуживающая порицания не менее, чем Генри Симмонс. Ей следует сказать им, что Генри лжет, и пусть он лгал, чтобы защитить ее, он все равно тем самым навлекал на себя гнев Господа. Она шагнула было вперед, но почувствовала, что отец крепко ухватил ее за руку, его пальцы показались ей длинными щупальцами морских монстров, которых иногда для пущего эффекта рисовали на картах. Он крепко сжимал ее руку: Мэри поняла, что останется на своем месте. Так она и поступила, мысленно еще сильнее бичуя себя за то, что сама окрестила тошнотворной смесью трусости и покорности.

— Вы только однажды искушали Мэри Дирфилд? — спросил губернатор.

— Да. Только в тот раз.

— И она сопротивлялась?

— Да, твердо и решительно.

Адамс повернулся к остальным судьям:

— Не стоит ли нам попросить служанку вернуться? Посмотрим, подтвердит ли она слова этого человека.

— Нет, Калеб, — сказал губернатор. — Этого не требуется. Это племянник Валентайна Хилла. Я уверен, что мы с чистой совестью можем принять на веру его слова.

Затем Эндикотт облокотился на балюстраду и сказал:

— Очевидно, что блуда не было. Полагаю, плетей будет достаточно. Завтра в десять утра вам, Генри Симмонс, следует явиться на площадь, где вас высекут, — он сделал едва заметную паузу, — вы получите пятьдесят ударов по голой спине.

Губернатор кивнул, и Мэри подумала о квакере, которого секли у нее на глазах, хотя его наказание было куда более суровым и его прогнали по всем улицам. Но она видела, как секли других мужчин и женщин, как их спины краснели, кровоточили и расползались, пока не становились похожими на разделанное мясо. Мэри в последний раз оглянулась на отца, и тот едва заметно качнул головой. Мэри была уверена, что только она видела этот жест, и знала, что он означает. Ее охватили печаль и отвращение к самой себе, она знала, что даже если не была обречена на адовы муки прежде, то теперь ее участь наверняка определена; но, несмотря на все это, она стояла молча, неподвижно и ждала, что будет дальше.





Но дальше ничего не было, абсолютно. Никаких свидетелей, чтобы их слушать, никаких показаний, чтобы их рассматривать.

Губернатор, указав на небольшой кабинет, где Мэри впервые встретилась с Ричардом Уайлдером, оповестил:

— Мы удалимся в малый зал и обсудим прошение. Томас Дирфилд вернулся?

Пристав доложил, что нет.

— Будьте добры, приведите его. — Далее он обратился к Мэри: — Совещание не займет много времени.

— Стоит ли нам сходить пообедать? — спросил Джеймс Берден.

Эндикотт потер пальцы. Мэри видела, как опухли суставы на них.

— Нет, — ответил он. — Полагаю, мы вынесем решение быстро.

Мэри оглянулась на нотариуса в страхе, что решение, которое губернатору представлялось очевидным, сулило ей несчастье, и в надежде, что ее интуиция ошибается. Однако нотариус не взглянул на нее, и лицо его оставалось непроницаемым.

19

Каждый раз, когда мы взвешиваем столь значительные прошения, я не могу не задать себе один вопрос. Если бы сейчас я умирал, за какие поступки в этой жизни мне не было бы стыдно? Что бы я лелеял в своей памяти и за что мне пришлось бы ответить перед нашим Господом Богом и Спасителем? Комментарии магистрата Ричарда Уайлдера, из архивных записей губернаторского совета, Бостон, Массачусетс, 1662, том III
Мэри необходимо было присесть, и она видела, что ее мать тоже устала, поэтому Бенджамин Халл предложил всем пройти в его контору, где у него были стул за столом и скамейка перед ним. Идти было недалеко, но Мэри заметила, как нетвердо ступает ее мать и как отчаянно она цепляется за локоть своего мужа. Мэри тем временем искала взглядом Генри. Она знала, что не осмелится заговорить с ним, даже если увидит его, но после того, что он для нее сделал, желание посмотреть на него стало почти невыносимым. Из-за нее он пойдет под плеть. Он сохранил то, что осталось от ее репутации. Мэри подумала, что ее строптивый и широкоплечий муж сказал бы, присутствуй он в ратуше в тот момент, когда Генри появился и заговорил с такой рыцарской самоотверженностью. Томас физически крупнее Генри Симмонса, но может ли он справиться с молодым человеком? Да, подумала Мэри, может. Помимо всего прочего, он еще и злобный пьяница, который не побрезгует дракой. Какой бы вердикт ни вынесли сегодня магистраты, будет ли она сегодня к вечеру свободной женщиной или вновь узницей Томаса Дирфилда, Генри Симмонсу стоит поберечься и быть начеку, как городские часовые.

Когда они оказались в кабинете нотариуса, Халл настоял на том, чтобы Присцилла села на его стул, а Мэри — на скамейку. У него не было пива, чтобы угостить их, поэтому он открыл бутылку мадеры: всем страшно хотелось пить. У него была только одна кружка, поэтому Бердены и Мэри делили ее, а сам он пил из бутылки. Халл прислонился к стене, а отец Мэри стоял у окна, бросая взгляд то на улицу, то на довольно вычурные часы-фонарь[9]: на бронзовом циферблате были изображены тюльпаны, которые нотариус держал на маленьком столике, стоявшем напротив его стола.

— Думаю, у нас есть немного времени, — сказал он остальным. — Обычно вердикты в губернаторском совете выносятся быстро, но сегодня мнения судей разошлись, и они все захотят их озвучить.

Мэри хотелось спросить Халла, что, по его мнению, они решат, но ей было страшно. И она была почти уверена, что ее мать чувствует то же самое. Поэтому Мэри постаралась отогнать тревогу, которая собиралась в ее мозгу, точно грозовые облака цвета обугленного дерева. Краем уха она слушала, о чем говорят ее отец и нотариус, но в основном мысленно перебирала всех свидетелей: говоривших в ее пользу и тех, кто навредил ей. Некоторые, думала она, были по обе стороны. На матушку Хауленд она злилась сильнее, чем на Томаса, и приписала это своему малодушию. Ее отец протянул кружку матери, но та осталась сидеть абсолютно неподвижно, крепко обхватив себя руками. Не отрывая взгляда от часов, она покачала головой.

— Возможно, Перегрин Кук пыталась отравить нас вчера вечером, — сказала Присцилла, когда мужчины замолчали.

— Присцилла… — начал Джеймс, но она перебила его.

— Наш нотариус должен знать об этом, — сказала она.

Халл ждал, и Джеймс разъяснил:

— Вчера вечером Перегрин принесла нам печеные яблоки, и одна из наших служанок слегла. Вероятно, это никак не связано с яблоками, а если и так, возможно, что это просто несчастный случай. Она приготовила яблоки и для Томаса, и с ним все хорошо.

— Это определенно связано с яблоками. Все мы почувствовали какую-то гниль и почти ничего не съели, кроме девушки, которая, видимо, очень любит печеные яблоки. И слегла именно она.

— Зачем Перегрин вас травить? — спросил Халл.

— Чтобы Мэри не смогла сегодня прийти сюда, — ответила Присцилла.

— А в итоге она?..

— Пришла ли она? Вам и без того известен ответ на вопрос. Но Перегрин могла этого не предвидеть. И, конечно, в присутствии Мэри Абигейл было намного тяжелее говорить о том, что она видела.

— Присцилла, — сказал Джеймс, — Абигейл готова была сказать все возможное, чтобы защитить нашу дочь, вне зависимости от того, присутствовала бы Мэри в ратуше или нет.

— Это могла быть матушка Купер, — тихо сказала Мэри.

— Ребекка? — спросила ее мать. — Она твоя подруга.

— Я упомянула ее только потому, что Перегрин и Ребекка готовили яблоки вместе. Если мы хотим учесть любую вероятность…

— Мэри, достаточно, — сказал ее отец.

Она посмотрела сначала на него, потом на мать, но Присцилла глядела в окно. Отец был прав. Не стоит больше думать об этой версии. И нотариус тоже прав: вряд ли Перегрин думала о суде, когда — если — она подмешала в яблоки что-то тухлое и ядовитое. Мэри вспомнила подозрения, над которыми размышляла ночью в одиночестве, в своей спальне: возможно, ее падчерица хочет, чтобы она заболела или даже умерла. Она хочет, чтобы Мэри держалась подальше от Джонатана. Разве она не ясно дала это понять, когда принесла угощение в дом Берденов? Но по тщательном размышлении даже такой вариант казался абсурдным: как Перегрин могла думать, что отравится только Мэри?

Или, может быть, ей все равно. Пусть бы остальные тоже заболели.

Мэри вздохнула. Почему люди не могут желать только тех людей, которыми благословил их Господь? Кэтрин (возможно) мечтает о Томасе; Перегрин боится, что Мэри имеет виды на Джонатана, и тот, судя по всему, слишком высокого о ней мнения; а сама она жаждет Генри Симмонса. Все так сложно.

— Мэри!

Она подняла взгляд. Ее окликнул Халл.

— Еще мадеры? — спросил он, наклонившись над столом.

— Может, через несколько минут, — сказала она. Мэри видела, как ее отец ласково похлопал мать по правой руке, и она невольно подумала о недавно сломанных костях в своей левой.





Следующие полчаса Мэри и ее мать почти не разговаривали. Халл и Джеймс иногда обменивались догадками насчет того, что происходит сейчас за закрытыми дверями ратуши, но это были всего лишь гипотезы. К тому времени посланник уже добрался до мельницы ее мужа, и теперь тот был в пути к центру. Мэри аккуратно сняла левую перчатку и осмотрела руку. Опухоль заметно спала, и раны заживали, но порой еще наступали моменты, когда вся ее валериана не смогла бы снять боль. Мэри проследила взглядом за пауком, пробежавшим по столу рядом с бутылкой. Попросила нотариуса снова наполнить кружку и сделала большой глоток, осушив ее в надежде смочить пересохший от жажды язык и заглушить ощутимую пульсацию в руке. Она надеялась, что это поможет ей успокоить нервы. Ей было тревожно, оттого что она до сих пор не знает, где будет спать сегодня ночью.

— Сильно болит? — спросила ее мать.

— Нет, — ответила она. — Я в порядке.

— Мэри, — сказал отец серьезным тоном, — что бы ни случилось, помни: Господу известно, что для нас лучше, и твоя жизнь в его руках. Не беспокойся: у тебя хороший нотариус.

Он покровительственно улыбнулся Халлу, и тот скромно пожал плечами.

Мэри постаралась не искать в словах отца скрытый смысл. Но они все равно казались ей дурным предзнаменованием. Она вспомнила, сколько раз за последние несколько недель чувствовала, что от нее что-то скрывают, — и все это ради…

Ради чего? Чтобы защитить ее?

Однако если она вернется к Томасу Дирфилду, это никак ее не защитит, если только ей не угрожают беды похуже его обычных жестоких выходок. Она поставила кружку на стол рядом с чернильницей и снова провела пальцами правой руки по ранам на тыльной стороне левой, думая о вилках, в том числе о той, которой Томас воспользовался в качестве оружия. Она вспомнила и о пестике.

— Мэри, ты с нами? — спросил отец.

Она наблюдала за тем, как сильный ветер с гавани гонит алые листья по мостовой, и поразилась их красоте. Даже высохшие и мертвые, они были прекрасны. Творение Господа. Мир Господа.

— Да, — ответила она.

Мужчины еще немного поговорили, ее мать молчала, хоть и не отрывала от нее встревоженного взгляда. А затем они вдруг увидели в окне мальчика лет четырнадцати, ученика одного из магистратов, бегущего к конторе. Не успел он постучать в дверь, как Халл хлопнул в ладоши и сказал:

— Пора. Они вынесли вердикт. Давайте вернемся.





Они были непроницаемы. Лица мужчин за балюстрадой. Был ли у Калеба Адамса самодовольный вид, рад ли он, что правосудие восторжествовало и брак сохранен? Мэри не могла понять. Злился ли Ричард Уайлдер, оттого что дочь его друга Джеймса Бердена отправляют обратно к чудовищу, или мог вздохнуть спокойно, потому что ее прошение удовлетворено и она сможет начать жизнь заново? По его взгляду ничего нельзя было прочитать. Дэниел Уинслоу как будто с головой ушел в лежавшие перед ним бумаги. Губернатор Эндикотт выглядел только утомленным. Когда ни один из магистратов не встретился с ней взглядом, Мэри почувствовала, что дрожит от напряжения.

А напротив нее стоял Томас. Он улыбнулся ей, но улыбкой насмешливой и злой. Она испугалась, что он что-то знает. Рядом с ним, заложив руки за спину и едва заметно перекатываясь с носков на пятки, стоял Филип Бристол. Мэри знала, что адвокат ниже ее мужа, но только сейчас поняла, насколько: Томас был выше того на целую голову.

Мэри услышала, как губернатор говорит приставу:

— Я вижу, что все вернулись. Давайте начнем.

Пристав ударил жезлом по полу, и все разговоры в ратуше смолкли.

— Ричард, вам предоставляется право огласить вердикт, — объявил Эндикотт, и на мгновение Мэри ощутила прилив уверенности. Мысль о том, что ее приговор озвучит именно Уайлдер, может быть знаком, что Господь улыбается ей и дарует спасение.

— Каждый раз, когда мы взвешиваем прошения столь значительные, я не могу не задать себе один вопрос, — начал Уайлдер. — Если бы сейчас я умирал, за какие поступки в этой жизни мне не было бы стыдно? Что бы я лелеял в своей памяти и за что мне пришлось бы ответить перед нашим Господом Богом и Спасителем? Суд, подобный нашему, — сосуд самый что ни на есть несовершенный, и наши суждения несут в себе яркий отпечаток наших слабостей и грехов. Мы не обладаем ни мудростью, ни величием нашего Творца. В сердце своем мы знаем, как каждый день — каждый день! — сотнями способов оскорбляем его.

Мэри ощущала боль в пояснице от долгого пребывания на ногах и подумала о матери и об отце, которые намного старше нее, но и вчера, и сегодня — все это время — они находились рядом с ней.

— Мы всего лишь крысы, таящиеся по углам. Однако мы делаем все, что можем, потому что таков наш долг. Несколько мыслей.

Он сурово посмотрел на ее отца.

— Джеймс, прошение вашей дочери никак не связано с вашей деятельностью. Нет закона, запрещающего ввозить трезубые вилки. Но вполне ожидаемо, что ваша самонадеянность до добра не доведет. Мы надеемся, что больше в этой ратуше мы никогда не услышим о трезубых вилках.

Он вскинул одну бровь и, несмотря на тон речи, в тот момент выглядел скорее смущенным, нежели разозленным. Джеймс робко кивнул.

— Мы обсудили прошение истицы и тщательно взвесили все прозвучавшие здесь слова. Мы благодарим всех за искренность, — продолжал Уайлдер, и тон его голоса вновь стал мрачным. — Вот что нам известно. Святой связан с Богом божественными узами. Мы заключаем духовный договор с Богом. Когда мужчина женится на женщине, происходит нечто подобное. В данном случае, конечно, речь идет о светском договоре. Но подумайте о сходствах. Бог любит смертного, невзирая на его глупость и грехи, так же как муж должен любить свою жену, невзирая на ее глупость и грехи. Бог любит смертного, невзирая на его слабости и малодушие, так же как муж должен любить свою жену, невзирая на ее слабости и малодушие. Женщина может быть своевольна, подвержена страстям, и ее поступки могут быть продиктованы гордыней, но это не причина для расторжения брака. Она подруга жизни, да, но она более слабая из двух сосудов, и о ней следует заботиться.

Обозленная этими нотациями Мэри оглянулась на отца: она начинала понимать, к чему все идет. Но тот не выглядел встревоженным, он только кивал, как будто соглашаясь с проповедью.

— Была ли жена неверна? Это может быть причиной для развода с ней; аналогично, если мужчина неверен, это, разумеется, повод развестись с ним. Однако в этом браке, судя по всему, не было прелюбодеяния. Могло быть искушение, и ничего более — и Генри Симмонс понесет соответствующее наказание. Поэтому давайте мы все сосредоточимся на прошении и только на нем, не забывая о том, как мудро и точно Бог определил наше положение в этом мире: Он властвует над человеком, человек властвует над животными. Аналогично родители властвуют над детьми, а муж властвует над женой.

Томас ухмыляется? Именно так, и Мэри ощутила острую боль в пояснице и руке. Она почувствовала, что может расплакаться прямо в ратуше.

— Мы в этом суде никогда не узнаем правды о том, что случилось в ту ночь, когда была сломана рука Мэри Дирфилд, а служанка Томаса Дирфилда сбежала. Было немало толков и множество обвинений. Только Томасу, Мэри и нашему Богу известно все, что произошло, и все, что было у них на душе. Имела ли место жестокость? — Уайлдер пристально посмотрел на Томаса. — Возможно. Возможно, это был не единичный случай. У меня есть свое мнение. У других сидящих на этой скамье — свое. Как отмечали многие великие проповедники, мы видим этот мир сквозь пелену своих грехов.

Затем он вновь повернулся к зрителям и продолжил:

— Как человек приходит к Господу, отмеченный распутством и стыдом, так же и муж и его жена вступают в брак. Поэтому мы обращаемся к апостолу Павлу и его наставлениям: мы должны стремиться очистить себя от грязи — плотской и духовной. Мы обязаны. Мы можем не преуспеть, но не преуспеть можно по-разному. Итак, данное прошение о разводе не основано ни на преступной нечистоте, ни на распутстве. Никто из супругов не сбегал из семьи — я вижу в этом зале и мужа, и жену. И, несмотря на отсутствие ребенка, нет причин полагать, что супружеский долг не исполнялся.

Он покачал головой.

— Это прошение имело под собой одно и только одно основание: крайняя жестокость. Но, увы, у нас нет свидетелей подобной жестокости, и мы также не имеем доказательств. У нас есть только противоречивые показания, на этом все. Поэтому мы отказываем Мэри Дирфилд в разводе. Постановлением суда ей приказывается сегодня — сегодня же днем — вернуться к своему мужу, Томасу Дирфилду. На этом все.

Вот оно. Все кончено. Мэри видела, как Томас активно трясет руку своего адвоката и какой у них обоих самодовольный вид. Калеб Адамс улыбался так приторно, что ее презрение к нему стало прочным и твердым: так тесто становится черствым хлебом, известь и песок — кирпичом. Ей было тошно от того, с каким пренебрежением он относился к ней — и ко всем женщинам. Мэри чувствовала: мать гладит ее по спине, шепчет на ухо, что все хорошо, все будет в порядке, что она в безопасности. Но слова «в безопасности» уязвили ее. В безопасности? Как она будет в безопасности, вернувшись к человеку, пытавшемуся пригвоздить ее вилкой к столу? А потом подошел Томас, и она увидела, что судьи вслед за приставом уходят в другую комнату, чтобы обсудить другие прошения, но она стояла на месте совершенно безмолвно. Она опустошена и растерянна; да, она знала, что таким выглядит ее лицо, но она чувствовала, как внутри нее что-то медленно вскипает. Она испытывала столько эмоций, что ими можно было заполнить склад отца, и среди них присутствовало знание, что ее брак настолько прогнил, что от такой еды и свиньи отвернулись бы, а вердикт суда — несправедливость, с которой нельзя мириться. После подобного снисхождения жестокость Томаса только усилится, в этом она была уверена. Когда он протянул руку и аккуратно взял ее за правую ладонь, она посмотрела ему в глаза — он был так доволен собой — и в его темных зрачках увидела две трезубые вилки. Было ли это видение или игра воображения, она не знала. Но ей было все равно. Да, месть принадлежит Господу. Но этот приговор несправедлив. Возможно, те вилки все-таки несли в себе знак — именно для нее. Мысль — неотчетливая, как клочья облаков, что предвосхищают страшную бурю, — начала формироваться в ее голове. Томас что-то говорил ей. И отец — тоже. Но слова потерялись в гомоне ратуши и ее памяти, потому что одна мысль крепко засела в ее голове: так тис глубоко пускает корни в землю. Да, думала она, месть принадлежит Господу. Но справедливость? Она останется за мной.

Книга ведьмы

20

Мэри Дирфилд, вы обвиняетесь в колдовстве. Есть множество свидетельств, подкрепляющих данное обвинение. Скажите нам прямо, чтобы мы понимали, из чего следует исходить: хотите ли вы признаться в том, что пали жертвой искушений Дьявола и заключили договор с Нечистым? Обвинение, зачитанное губернатором Джоном Эндикоттом, из архивных записей губернаторского совета, Бостон, Массачусетс, 1663, том I
Кэтрин приготовила ужин на троих: тыквенное пюре и моллюски, которые Томас в то утро наказал ей купить на рынке. К этому всему были кукурузный хлеб и сыр.

В какой-то момент Томас положил кулак рядом с тарелкой Кэтрин и спросил девушку:

— Ты по-прежнему думаешь, что твоя хозяйка одержима?

Мэри попыталась понять, к чему он клонит: тон звучал вроде бы снисходительно, но последнее слово он произнес с каким-то особым нажимом, что придало ему грозный оттенок.

Кэтрин мрачно покачала головой и поднесла ко рту моллюска, чтобы высосать вареное животное из раковины. Девочку загнали в угол. Что она могла сказать? В тот день они договорились, что она заберет свои пожитки от матушки Хауленд и вновь будет жить с Дирфилдами. Ночью она снова будет спать на кухне, как и все то время, что жила в Бостоне, за исключением дней, проведенных у Хаулендов. У Мэри было подозрение, что сегодня ночью служанка крепко не уснет, но не испытывала сочувствия по этому поводу. Если Кэтрин и желает Томаса, он, судя по всему, не отвечает на ее страсть; если она на самом деле считает, что Мэри ведьма, то теперь она заперта с ней в одном доме. Да, Мэри проиграла, но и Кэтрин, видимо, тоже.

— Хорошо, — сказал Томас. — Ты снова будешь счастлива здесь.

Он глотнул пива и благодушно улыбнулся. Потом рассказал, что попросил доктора зайти к ним и обследовать руку Мэри, чтобы узнать, как она заживает.

— Это необязательно, — сказала она ему.

— О нет, обязательно, — возразил он и передразнил ее слова в ратуше: — В конце концов, Мэри, чайник может стать наистрашнейшим оружием.

Мэри не ответила. Она повернулась к Кэтрин и сказала:

— Я все еще скорблю по твоему брату. Мне жаль, что он ушел таким молодым.

— Он с Господом. Сейчас ему хорошо, — пробормотала та.

— Да, — согласилась Мэри. — Это так.

Когда они закончили обедать, Томас поехал обратно на мельницу. Мэри и Кэтрин убрали со стола. Кэтрин пошла к Хаулендам, а Мэри осталась сидеть одна за кухонным столом. В комнате стояла полнейшая тишина. Ее мысли вернулись к обеду. Томас прочитал короткую молитву и поблагодарил Господа за то, что тот вернул ему жену. Все это прозвучало мирно и без намека на какие-либо извинения с его стороны: как будто Мэри потерялась в море и вдруг, ко всеобщему изумлению, ее отыскали. Все, что он говорил, звучало либо зловеще, либо обыденно. В какой-то момент он попытался быть добрым и рассказал про фермера из Салема, с которым заключил сделку этим утром. А через какое-то время посмотрел на пюре и вслух спросил:

— Что вы обе думаете? Нужен ли мне виночерпий? Стоит ли мне поискать личного Неемию[10], чтобы знать наверняка, что моя еда не отравлена?

Мэри подумала о яблоках, которые отравила его дочь, но и она, и Кэтрин промолчали.

Теперь, сидя в одиночестве, Мэри поняла, что не знает, как быть дальше. Однажды этим летом она гуляла по окраине города и увидела, как ястреб пикирует на фермерское поле и взмывает с бурундуком в когтях. Бурундук был жив, но не вырывался. Он был ошеломлен. Парализован. Мэри понимала, что в ее случае все не настолько страшно: ей не грозит мгновенная смерть. Ее не съедят. Но она никак не могла осознать, что всего два часа назад стояла в ратуше в надежде услышать, что ее прошение удовлетворено и она свободна. Вместо этого она была — слово пришло к ней в голову, и она не сочла его излишне драматичным — узницей.

Она была узницей человека, внутри которого сидел монстр. Он жил среди четырех его гуморов, и человек жил согласно его прихотям. В пьяном состоянии он был особенно подвержен его свирепым фантазиям, и было бы ошибкой приписывать жестокость одному лишь пристрастию к сидру и пиву. Она знала, на что он способен, даже будучи трезвым. К тому же его зло было обдуманным: он (постоянно) нападал на нее, только когда они были одни.

Наконец Мэри встала. Подошла к ведру, где Кэтрин замочила ножи и вилки, и вытащила из воды нож. Мэри держала его в правой руке и вновь подумала о бурундуке в когтях ястреба. Она чувствовала себя выпотрошенной, эмоции возникали ниоткуда и буквально накрывали ее с головой, скорбь грызла ее глубоко изнутри — и она расплакалась. Она упала на пол, прислонилась спиной к стене и сквозь слезы продолжала смотреть на лезвие. Прижала его к левому запястью, размышляя, может ли она это сделать и стоит ли разрезать кожу и смотреть, как кровь стекает на деревянные доски.

Она перевернула руку, посмотрела на отметину от вилки и вспомнила, какую боль испытала в тот момент, когда он проткнул ее. Ей вспомнилось «Послание к коринфянам»: «Смерть! Где твое жало?». И ответ: «Жало же смерти — грех»[11].

Но она знала, как жгут зубья Дьявола. Нет, она знала, как жжет вилка.

Это был столовый прибор, не более дьявольский, чем этот нож в ее руке или другие, которые отмокали в ведре вместе с ложками, и с этих пор она будет называть ее только так и никак иначе. Это была… вилка. И будет ли жжение от ножевого пореза сильнее той агонии, в которую Томас вверг ее вилкой? Когда-нибудь она узнает, какой у Бога был для нее вселенский план, суждено ли ей быть с избранными или с обреченными. Так уж ли это важно, узнает она это через десять лет или через десять минут? Нет, Бог непостижим. Она может умереть здесь, и к тому времени, когда Кэтрин или Томас вернутся, от нее останутся только пот, слезы и вытекшие остатки ее горячих гуморов, а ее душа отправится в Рай либо в Ад.

Она повернула нож так, чтобы кончик касался запястья с внутренней стороны, и нажала, чтобы потекла кровь. Порез был небольшой, но достаточно глубокий, и она смотрела, как из него течет кровь. Она представляла, как режет свою плоть, точно потроша кабана. В правой руке было достаточно силы. Она больше не будет лежать здесь и предстанет перед Спасителем или Сатаной. Она может это сделать. Она посмотрела на громоздкий стол и окно за ним: оттуда лился дневной свет. Ей нравился свет в это время года. Она любовалась тем, как он играет на деревьях, когда листья окрашиваются во всевозможные оттенки красного и желтого, опадают и тонкие черные ветки дубов вырисовываются на фоне сапфирового неба. В какое-то время кажется, что смотришь на мир сквозь кисею, и солнце окрашивает все вокруг в умиротворяющие темно-желтые тона.

И к ней пришло слово, каждый слог звучал отчетливо и ясно: вставай. Был ли это ее Господь? Это определенно был приказ. Вставай. Вставай сейчас же. Она посмотрела в очаг, пламя в котором почти погасло, и в нем тоже увидела красоту огня. Голос, если он действительно был, исходил не от Создателя и не от Дьявола. Это был… ее голос. Это ее душа напоминала ей, что в конечном счете ее судьба — в руках Господа, и так было с начала времен, но эти мгновения на земле принадлежали ей. Они. Принадлежали. Ей. Жалость к себе копилась у нее внутри, как снег в январе на подоконнике, и застила ей зрение — с того самого момента, как она снова переступила порог этого дома. Ей стало страшно, что, не пошевелись она, она бы взяла нож, вырезала себе из руки кусок плоти и больше никогда не встала бы. А это не то, чего ей хочется. Совсем не то. Ей хочется большего, ей хочется жить. Где та женщина, которая стояла в городской ратуше и клялась, что добьется справедливости, после того как вынесли несправедливый приговор? Куда она исчезла? Мэри вспомнила свою решимость в тот момент, наклонилась, уронила нож в ведро и, опершись на обе руки — хотя левую, в которой кость только срасталась, тут же пронзила боль, чуть не вызвавшая судорогу, — поднялась на ноги. Она не станет упиваться горечью, лежа на полу. Она будет сражаться. Какой там военно-морской термин? Строй кораблей. Она развернет бортовую артиллерию в сторону Томаса и при этом не сдаст позиций всяким бостонским Кэтрин Штильман, матушкам Хауленд, Перегрин Кук и, может быть, даже Ребеккам Купер. Она выяснит, кто закопал вилки и пестик во дворе — и зачем. А главное — она будет свободна. Она не может и не будет так жить: жизнью существа, размышляющего над собственной кончиной от своих же рук; хозяйки, преследуемой собственной служанкой и боящейся своего мужа.

Мэри подошла к окну, чтобы посмотреть на мир и созданный Богом свет, на этот бесценный дар, — и какое-то время любовалась им. Но прекрасному мгновению не суждено было продлиться долго. Она увидела врача Роджера Пикеринга верхом на грациозной серо-белой лошади: он как раз подъехал к их двору. Когда он спешился, их глаза встретились. Он приподнял шляпу и принялся привязывать животное. Мэри прижала рукав блузки к запястью в том месте, где она проткнула кожу кончиком ножа, и вытерла кровь, засохшую вокруг ранки. Она сомневалась, что доктор вообще ее заметит.





В ту ночь Томас грубо овладел ею, и от боли она вцеплялась пальцами в одеяло. Он схватил ее за волосы так, что ее голова откинулась назад, и шептал ей на ухо, что она грешница, шлюха и ослушница. Ее голые ноги были на полу, она старалась сосредоточиться только на кусочке шершавого дерева под правой пяткой, но сознание не могло отвлечься от боли между ног и кожи головы, когда ей казалось, что Томас сейчас выдернет ей пряди волос. Он задрал ей голову так сильно, что, открыв глаза, она увидела крышу и балки, протянувшиеся между скатами. Она подумала: сейчас им движет только ненависть? Пытался ли он вообще контролировать свою звериную похоть или это был еще один способ наказания? Он не был пьян, это она знала. После всех заявлений и замечаний в суде за ужином он пил заметно меньше пива.

Закончив, он отпустил ее волосы и толкнул на одеяло. Она подумала, что на этом все, и потянулась за своей сорочкой. Но он схватил ее за правую руку, резко развернул и притянул к себе. Затем, когда она почувствовала, как его семя стекает по ее ногам, он взял ее за левую руку и угрожающе сказал:

— Доктор говорит, что твоя рука заживает. Ты должна вести себя осторожнее, Мэри. Я знаю, ты считаешь, что я ударил тебя без причины, но это не так. Тебя нужно объезжать, как лошадь. Смирять, как падшего ангела. Ты просто тупа или в тебе сидит что похуже? Что-то гордое? Что-то, что навлечет на тебя вечное проклятие?

Ей хотелось напомнить ему, что ее спасение или падение давным-давно предопределено[12]. Но она понимала, что сейчас опасно раскрывать рот.

— Наверняка я знаю только одно, — продолжал он. — Ты не выдержишь еще одну случайность вроде того несчастного случая, — он сделал короткую паузу, — с чайником. Я чувствую твою агонию, Мэри. Я чувствую.

Он довольно долго держал ее левую руку в своей, в тусклом свете единственной свечи изучая сломанную им же кисть.

— Да, она заживает, — сказал он теперь задумчивым тоном, как будто убедившись. Но она видела, что у него в голове зреет какая-то мысль — недобрая мысль. — И эти пальцы непохожи на ведьмины когти.

Она ждала молча и настороженно.

— Ты знаешь, почему я солгал в ратуше?

Его прямолинейность застала ее врасплох. Она знала, что может дать множество ответов, от расплывчатых и ложных до самых обличительных и правдивых. Она могла сказать, что он любит ее, и могла сказать, что он гордец и хотел спасти остатки репутации. Она могла предположить, что потерять треть собственности было для него невыносимо. Могла даже сказать, что он рискнул своей бессмертной душой потому, что на самом деле никакого риска не было: он и без того знал, что спасение ему не суждено, а в таком случае какой еще может быть вред от лжи, пусть даже настолько наглой?

Возможно, знай она, каким будет ее последнее слово — окончательное последнее слово, слово справедливости, не последнее слово за сегодняшнюю ночь, — она бы понимала, что ему ответить. Но она этого не знала, поэтому просто сказала:

— Я не знаю. Но…

— Но что?

— Мне приятно, что ты признаешь истину — по крайней мере, со мной, здесь, в нашей постели.

Он отпустил ее руку. Вскинул бровь и сказал ей:

— Мне пришлось солгать. О, конечно, это было и в моих интересах. Это очевидно как демонам, так и ангелам. Это был единственный способ вернуть тебя под крышу, где тебе, моей жене, самое место. Но слушай внимательно то, что я сейчас тебе скажу, потому что это правда: я сделал это и для тебя.

— Для меня?

Он кивнул.

— Мы сделали это для тебя, — сказал он, подчеркнув первое местоимение. — Твой отец и его друг в ратуше, магистрат.

Мэри была удивлена, но больше тому, что он рассказывал ей все это, а не тому, что подтвердились ее догадки насчет заговора за ее спиной. Она подозревала это с того самого дня, когда она с родителями впервые пришла к Ричарду Уайлдеру.

Томас продолжал:

— Это был — и да, мы с твоим отцом и тем магистратом обсуждали это дважды — единственный верный способ защитить тебя от обвинений в колдовстве. Вспомни обвинения от нашей служанки. Вспомни инсинуации, которые матушка Хауленд изложила как факты. Подумай о смерти Уильяма Штильмана. Я несовершенный муж и несовершенный человек. Это тоже факт. Но я пекусь о тебе в достаточной мере, чтобы наставлять тебя, даже если иногда это знание преподносится таким образом, что доставляет нам обоим боль. И знаешь что, Мэри, подумай хорошенько вот над чем: я намного привлекательнее петли.

Она попыталась что-то сказать, но он приложил палец к ее губам.

— Все время, с самого начала, у твоего прошения было шансов на успех не больше, чем у маленькой ласточки в ураган. Даже нет, не так. Чем у бабочки в метель. Твой нотариус выполнил свою работу, но ты всего лишь женщина, чье поведение вызвало большее подозрение, чем жестокость ее мужа. Да, у тебя могущественный отец. Но, как мы видели здесь и в Хартфорде, даже самые могущественные люди бессильны против толпы — особенно если это толпа магистратов, — которая увидела ведьму у себя под боком.

Он положил руку на ее шею, но не сжал. Прикосновение было столь же нежным, сколь и грозным.

— Знаю, что, по твоему мнению, мои руки причинили тебе зло. Но они не веревка. И я тоже это знаю. Мы можем жить дальше как муж и жена. Мы можем. Я могу стать лучше. Но ты должна идти мне на уступки, чтобы твой отец и я могли тебя защитить.

Она тяжело сглотнула, зная, что он почувствует, как двигаются ее мышцы. У нее пересохло во рту.

— Идти тебе на уступки? Что именно это значит? — спросила она вдруг охрипшим голосом.

— Я понятия не имею, какие планы ты вынашивала и зачем тебе понадобились зубья Дьявола; я понятия не имею, как далеко зашла твоя интрижка с Генри Симмонсом. Я даже не знаю, продолжаешь ли ты навещать ту странную женщину с перешейка, Констанцию Уинстон. — Он убрал руку с ее горла. — Но пойми, что ты должна быть осторожна. Не заигрывай с Дьяволом. Он куда более жестокий господин, чем я.

Он натянул свою сорочку. Потом отвернулся от нее, взял с пола ночной горшок и направился в угол комнаты. Она сидела на кровати, кутаясь в одеяло, огорошенная его словами, но не удивленная до глубины души. Она вспоминала все, что случилось с ней в ратуше.

Но она думала и вот еще что: она не сделала ничего дурного и — как-нибудь, каким-то образом — все равно освободится от ига этого человека. Более того, ее освобождение наступит не потому, что магистраты, приговорившие ее к жизни с этим человеком, пополнят свой личный список подлостей, отправив ее из этого мира в другой посредством эшафота.

— Мэри.

Он уже вернулся и сидел рядом с ней на кровати.

— Да?

— Тебе нужно отдохнуть после всего, что ты пережила. Закрой глаза и успокой свой разум.

Она кивнула, внешне повинуясь. Но прошло несколько часов, прежде чем ее сознание успокоилось настолько, что она смогла заснуть.





А ночью ей снился сон, и он казался настолько реальным, что, проснувшись, она долго смотрела в дальнюю стену и размышляла, не было ли это знаком — и если да, то что он значит. Она записала сон в свой дневник, потому что навеки хотела сохранить в памяти увиденное.

Во сне (если это был сон) она видела маленькую девочку, не старше шести лет, одетую в сорочку небесного цвета, она ела малину из небесно-голубой миски. Волосы у девочки были золотистые, завязанные в хвост розовой шелковой лентой, они падали ей на спину, а глаза у нее были такие зеленые, что Мэри сразу подумала о кошке. На ногах у нее были изящные домашние туфельки, Мэри сама носила такие в детстве: друг отца привез их из Бомбея. Однако девочка говорила не как ребенок, а как взрослый человек, мудрый и рассудительный, проживший долгую и разумную жизнь.

Во сне Томас спал рядом с Мэри и не пошевелился, когда она заметила девочку с малиной. Комната была залита лунным светом, и девочка светилась. Мэри не боялась ее. И ее не встревожило то, что это юное создание ходит по ночам в одиночестве и носит одежду, бесполезную от холодов Новой Англии. Мэри только удивилась. Она села, опустила ноги на пол и спросила, кто она и видела ли Кэтрин, как она вошла в дом и поднялась по лестнице.

— Кэтрин не знает, что я пришла, — ответила девочка.

— А ягоды? У нас давным-давно не было свежих ягод.

Девочка взяла одну и протянула ее Мэри, словно хлеб во время причастия, и Мэри съела ее, словно она была из теста. Она долго держала ягоду на языке, прежде чем проглотить. Вкус был изумительный, идеальное сочетание кислого и сладкого.

— Но кто ты? — снова спросила Мэри. — Или что ты? Ангел? Пожалуйста, скажи мне, что ты ангел.

— Меня нарекли именем Дезире[13], и для всех вокруг я буду самой желанной.

— Для всех?

Девочка улыбнулась, как будто это был глупый вопрос, словно его задал ребенок.

— Для тех, кто узнает меня, — повторила она.

— Ты моя?

Девочка молчала, и по ее молчанию ничего нельзя было понять. Но Мэри не сдавалась:

— По твоему молчанию я могу заключить, что я небесплодная и еще могу иметь ребенка?

На этот раз Дезире подняла указательный палец, кончик которого окрасился красным ягодным соком. Она сделала шаг и прижала его ко лбу Мэри, а затем отошла, чтобы посмотреть на свою работу. Палец был теплым, прикосновение — твердым.

— Вот, — сказала девочка, — я тебя отметила.

— Пожалуйста, скажи мне, — взмолилась Мэри, — ты мое дитя? Ты дочь, о которой я молила, до тех пор пока…

— Пока что? Пока не отказалась от всяческой надежды? Пока не потеряла веру?

Мэри выпрямилась.

— До тех пор пока я не поняла, что Бог не предначертал мне растить детей.

На этот раз девочка не ответила, потому что она исчезла. Испарилась.

Утром, когда Мэри записывала в дневник все, что могла вспомнить, она пожалела, что не может вспомнить, как именно исчезла девочка. Она вышла из комнаты и спустилась по лестнице? Или она вознеслась на небо, чтобы сесть перед — не рядом, нет, конечно — их божественным Отцом? Только когда она закончила писать, а Томас заворочался, просыпаясь, ей пришла в голову мысль подойти к зеркалу и посмотреть, есть ли у нее на лбу метка.

Метки не было, и только тогда у нее защипало в глазах, и, невзирая на присутствие ничего не понимающего Томаса, она заплакала.

21

Если вы виновны, то не ждите от суда снисхождения. Замечание губернатора Джона Эндикотта, из архивных записей губернаторского совета, Бостон, Массачусетс, 1663, том I
После того как Томас ушел на мельницу, Кэтрин выстирала их одежду в воде, которую вскипятила в большом котле, а затем развесила перед очагом, потому что снаружи было слишком холодно, чтобы что-то сушить. Шел слабый снег, и Мэри подумала, что унылое серое небо на западе предвещает в скором времени полноценные снегопады. Возможно, не за горами первая метель этой зимы. И вновь наутро она и Кэтрин обнаружили на земле слой инея, когда пошли собрать яйца в курятнике и покормить скотину. Они собирались варить мыло во дворе, но было уже слишком холодно.

— Я рада, что матушка Хауленд хорошо обходилась с тобой, — сказала Мэри Кэтрин, зашивая прореху на рукаве рубашки Томаса.

— Да, это правда, — ответила девушка.

— Ты скучаешь по ним? Тебе там больше нравилось? — Мэри не планировала поднимать эту тему, но вопросы не выходили у нее из головы, и она сказала, не подумав.

— Мне многого не надо. Меня все устраивало.

— А здесь?

Девушка вешала шерстяные чулки Мэри рядом с одним из подъюбников.

— Можно я скажу честно?

— Конечно.

— Ваш муж намного лучше, чем вы хотите признавать. Лучше и добрее. Я принимаю то место, которое отвел мне Господь.