Они вышли из Галереи, подальше от теплого запаха сладостей и от людей, на воздух набережной. Ветерок был свежим, но ласковым, потому что дул с юга. Мэри снова чувствовала себя превосходно: пугающее ощущение зыбкости исчезло без следа с появлением подруги, и Богнор снова стал прежним – уютным и дружелюбным. Он не приподнимал брови с удивлением и не отворачивался от нее из-за того, что она отважилась на такую авантюру, – он был с ней радушен, как всегда, и мягко увлекал ее в свою сонную вечернюю жизнь.

Привычные толпы ходили туда-сюда, бесцельно и лениво прогуливаясь после дня, проведенного на солнце; автобусные гости уехали, и набережная принадлежала ее законным владельцам. Кое-где в толпе сновали дети, и кое-где между ног прохожих пробегали собаки.

Немного погодя девушка взяла Мэри за руку и с улыбкой посмотрела на нее.

– Слушай, – сказала она, – а как мне тебя называть?

– Обычно все зовут меня Мэри.

– Отлично – значит, будешь Мэри. Меня зовут Джессика, но для большинства это слишком вычурно. Поэтому чаще всего меня называют Билли.

– И мне тоже называть тебя Билли?

– Да, конечно. Дальше они шагали молча, и Билли непринужденно и радостно глядела по сторонам. Мэри шла рядом с ней; решив последовать примеру Билли, она высоко вскинула голову и осматривалась без страха и робости. C приятным удивлением она обнаружила, что не боится: толпа была настроена благожелательно и добродушно, и Мэри чувствовала только живительную тягу к веселью и приключениям.

Мимо проходили компании молодых людей; они прогуливались, засунув руки в карманы свободных фланелевых брюк, лениво пинали камни и клочки бумаги, смеялись и переговаривались – чаще всего громко, иногда вполголоса. Все они оборачивались и смотрели обеим девушкам вслед; иногда кто-нибудь из них говорил: “Добрый вечер!” или “Привет!” – и Билли дружелюбно здоровалась в ответ и улыбалась; иногда проходившие мимо молодые люди смотрели молча, с искренним восхищением в глазах, потому что даже в толпе нарядных девушек Билли и ее подруга привлекали к себе внимание. Билли была намного выше большинства из них и при этом отличалась грациозностью и прекрасной осанкой. Мэри не могла не заметить, что к ним не подходят так же смело и развязно, как к другим девушкам. Молодые люди слегка робели перед Билли, которая, хотя всегда отвечала им приветливой улыбкой, недвусмысленно давала понять, что ее сети не предназначены для ловли мелких рыбешек в мягких кепках и мешковатых брюках.

Они подошли к западной эстраде и некоторое время слушали музыку, стоя у ограждения. Было приятно ненадолго отвлечься от ярких огней и шума толпы и погрузиться в прохладную умиротворенность полутемного уголка, где росла мягкая зеленая трава и люди молча полулежали в шезлонгах. Но пока они стояли и слушали, какой-то мужчина незаметно подошел поближе. Мэри увидела бледное пятно его лица; он смотрел на них, и постепенно в ее сердце начал закрадываться страх. В этом безмолвном пристальном взгляде было что-то жуткое – что-то угрожающее и злое.

Но Билли быстро успокоила ее, демонстративно повернувшись к этому человеку спиной и непринужденно заговорив о музыкантах.

– Некоторые из них славные ребята, – сказала она. – Видишь вон тех двоих, с флейтами, справа от дирижера? Они братья. Мы неплохо провели время на той неделе, но они деревенские, и примерно через час с ними становится чудовищно скучно. Пошли. – Последнее слово она произнесла так резко, что Мэри даже вздрогнула.

– Поосторожней с мужчинами, которые ходят сами по себе, вроде вон того, – заявила Билли, когда они отошли подальше. – В этих типах часто есть что-то подозрительное, так что всегда выбирай тех, кто гуляет не один. Если у человека есть друзья, сразу видно, что он порядочный.

Они почти дошли до конца набережной и уже подумывали о том, чтобы повернуть назад, когда Билли легонько, но выразительно подтолкнула Мэри локтем. Толпа здесь поредела, и Мэри, посмотрев на подругу, увидела, что та пристально разглядывает скамейку чуть впереди, за спинами немногочисленных гуляющих людей. Она стояла как раз в том месте, где набережная заканчивалась, переходя в тропинку, убегающую под деревья. На скамейке бок о бок сидели двое мужчин.

– Не глазей на них слишком, – шепнула Билли. Они поравнялись со скамейкой, и Мэри краем глаза увидела достаточно, чтобы понять намек подруги: эти двое были хорошо одеты – брюки гольф, элегантные фетровые шляпы – и заметно отличались от молодых людей в мешковатых брюках и узких пиджаках, которых они встречали до этого.

Оба они и виду не подали, когда девушки проходили мимо, и, казалось, просто не заметили их, потому что продолжали тихо разговаривать друг с другом. Но, отойдя немного, Мэри с трепетом почувствовала на себе их взгляды – почувствовала, что мужчины умолкли и наблюдают за ними…

Девушки не обернулись и не замедлили шаг; они дошли до конца набережной и двинулись по узкой тропинке между деревьями. Только когда они прошли сотню ярдов и сидевшие на скамейке уже не могли их видеть, Билли остановилась и посмотрела на свою подругу.

– Что думаешь? – спросила она. – Они тебе нравятся?

– Вроде да, – прошептала Мэри. – Кажутся довольно приятными.

Она гадала – насколько ей позволяло волнение, – понравились ли этим двоим они с Билли. На самом деле она не слишком хорошо их разглядела, потому что шляпы отбрасывали тень на их лица; она могла судить о них только по одежде и по той непринужденности, которая, несомненно, подсказывала, что они джентльмены…

Билли, по-видимому, не сомневалась в чувствах незнакомцев – на мгновение она задумалась, а потом сказала:

– Давай-ка еще разок пройдем мимо них. Не смотри на них и не останавливайся, пока мы не отойдем подальше. Потом встанем у парапета и будем смотреть на море. Тут-то они и подойдут к нам, а мы уж придумаем, что делать.

Их миновала какая-то парочка, державшаяся за руки, но они не обратили внимания на замешкавшихся девушек.

Билли отбросила волосы со лба и уверенно взяла Мэри под руку. Набережной не было видно, и только когда они вышли из-за темных, качающихся от ветра деревьев, она снова предстала перед ними. Если бы мужчины уже ушли, это было бы ужасно досадно, и сердце Мэри забилось быстрее, когда она увидела все те же две пары ног, выраставшие из тени вокруг скамейки. Она никогда не решилась бы пройти мимо еще раз, не будь с ней Билли, но спокойная беззаботность подруги придавала ей смелости, и Мэри изо всех сил старалась не выдать своего волнения. Мужчины, казалось, были по-прежнему поглощены разговором, когда девушки подошли к ним, но Мэри еще острее прежнего ощущала, что за ними следят испытующие глаза – холодные, оценивающие глаза…

Они прошли, должно быть, ярдов тридцать, и Билли мягко подвела свою подругу к парапету.

– Достаточно, – шепнула она, а потом, уже не понижая голос, беспечным тоном завела разговор о всяких пустяках. – Ну не чудесный ли вечер? Там, похоже, корабль – видишь огни в каюте? Наверное, он большой, раз огней так много…

Мэри поражалась самообладанию Билли: в ее абсолютной уверенности, в ее понимании того, что нужно делать, было что-то вдохновляющее, была дерзость и смелость, но сама Мэри и слова не могла вымолвить – ей приходилось бороться с непреодолимым желанием оглянуться через плечо на скамейку…

Море ощупью выбиралось на песок, черный горизонт тускло золотился в том месте, где за облаками отдыхала убывающая луна. Казалось, они ждут у парапета целую вечность; это было унизительно, и Мэри почувствовала злость – на себя и на мужчин: неужели с ними просто играют? До сих пор ей не приходило в голову, что Билли могла ошибиться. Она уловила в тоне Билли беспокойство – легкомысленная небрежность подруги начинала казаться напускной.

А потом это случилось – как раз в тот момент, когда Мэри потеряла всякую надежду. Билли болтала о парке развлечений и о катании на “бешеных машинках”, но внезапно умолкла, и Мэри почувствовала, как подруга легонько, но настойчиво толкает ее в бок. – Идут, – шепнула Билли.

Позади раздались шаги – неспешные, размеренные шаги, которые, казалось, приближались целую вечность; сердце Мэри колотилось где-то в горле, и она чуть было не вскрикнула, но тут, к счастью, негромкий приятный голос нарушил невыносимую тишину.

– Извините, что заставили вас ждать, – сказал голос. – У нас был важный разговор. Теперь мы свободны. К вашим услугам.

Мэри слишком растерялась, чтобы разозлиться или устыдиться, – это было совершенно неожиданно; в некотором роде они заслужили эту насмешку – и все же в приятном голосе говорящего было нечто такое, что эти слова не звучали грубо. Но Билли вспыхнула: Мэри видела, как раскраснелись щеки ее подруги, будто ее ударили по лицу, как она выпрямилась и встала спиной к парапету.

– Как вы смеете!.. Кто вы такой?..

– Да ладно вам, – отозвался ровный, дружелюбный голос.

– Если вы не оставите нас в покое, я…

– …позовете полицейского?

– Да! Позову полицейского! Их собеседник поднял руки в притворном ужасе. – Не стреляйте, – взмолился он, – не выдавайте нас! Этого мы не перенесем. Только посмотрите на нас! Двое несчастных, которые уже думали, что в Богноре нет ни одной красивой девушки.

– Тогда что все это значит? Как вы с нами разговариваете? – Билли еще пыталась притвориться рассерженной, но Мэри знала, что настоящая злость исчезла без следа.

– Извините, – сказал незнакомец, – я полнейший болван… Я не хотел, правда…

В тоне, которым он произнес эти слова, было что-то настолько обезоруживающее, что все четверо неожиданно для самих себя рассмеялись.

Мэри ничего не сказала; она просто стояла, наполовину отвернувшись к морю. Убывающая луна пробилась сквозь пелену облаков, но казалось, что она явилась из другого мира. С каждым робким взглядом на стоявших рядом мужчин Мэри все больше восхищалась прозорливостью Билли, потому что они были самыми красивыми из всех, кого она видела этим вечером.

Тот, кто заговорил с ними, был высоким и светловолосым; его друг был ниже ростом и моложе, почти мальчик. Странным образом они казались зеркальными отражениями Билли и ее самой, потому что высокий блондин явно верховодил стоявшим рядом с ним застенчивым темноволосым молодым человеком. Тот был чем-то похож на Дика, хотя немного шире в плечах и круглее лицом. Теперь Мэри видела его глаза под опущенными полями шляпы – темные дружелюбные глаза и большой добродушный рот; улыбаясь, он обнажал ряд белых зубов.

Но именно тот, кто первым заговорил с ними, вызывал у нее дрожь волнения: в нем чувствовалась невероятная сила, хоть он и не отличался могучим телосложением. Коричневый костюм из плотной ткани очень шел ему, а черты его лица, несмотря на суровое выражение, отнюдь не были грубыми. Наверное, именно голос привлекал ее больше всего: в нем была такая музыка, которую ей редко доводилось слышать даже со сцены, и, хотя его слова звучали легко и небрежно, в них таилась проникновенная искренность.

Она так и не поняла, как это произошло – возможно, потому, что все было так легко и естественно, – но вот Билли с молодым человеком уже шагают впереди, а сама она, в нескольких ярдах позади, идет рядом с этим прекрасным мужчиной. Она не сомневалась, что все будет наоборот и что именно ей достанется младший из двоих, потому что Билли и высокий незнакомец, казалось, были созданы друг для друга. Но, возможно, именно их сходство и привело к тому, что пары сложились иначе – разумеется, младший будет куда больше восхищаться Билли… Как, почему – да какая разница? Это случилось – просто случилось…

– Пойдемте-ка в другую сторону. А то ходим друг за другом, как школьницы.

Это была первая его фраза, обращенная к ней, – или, по крайней мере, это были первые его слова, которые дошли до нее сквозь пелену замешательства; она повернулась вслед за ним, как будто какая-то могучая сила направила ее в другую сторону одним мизинцем.

Он не пытался взять ее под руку – он просто шел рядом, как мог бы идти Дик. Только один раз, когда к ним приблизились трое развязных парней, он нежно положил ладонь ей на плечо, словно защищая ее, и парни, которые шли в ряд, разделились и молча обогнули их.

Он легко и шутливо говорил о всяких пустяках, а подойдя к скамейке, на которой недавно сидел с другом, остановился и коротко рассмеялся.

– Придется мне купить эту скамейку и оставить ее себе на память!

Улыбаясь, он жестом пригласил Мэри сесть, и только когда он сам опустился рядом, в его словах вспыхнул глубокий, живой смысл, и на мгновение у нее перехватило дыхание.



Золотые мгновения жизни не имеют четких очертаний, за которые может зацепиться память; от них не остается ни сказанных слов, ни жестов, ни мыслей – только глубокая благодарность, неподвластная времени.

Его звали Пэт, Пэт Маккензи. Он был актером и на этой неделе играл в местном городском театре. Он предпочитал играть в Лондоне, но летние гастроли на море ему тоже нравились: они позволяли отдохнуть, не прекращая работать. Он только сегодня днем приехал из Гастингса, а первое представление в театре состоится завтра вечером; пьеса ужасная, сказал он с кривой усмешкой, но довольно занимательная – остросюжетная вещица под названием “Багровый кинжал”.

Он сидел немного поодаль от Мэри, но смотрел на нее, слегка наклонившись к ней и положив одну руку на спинку скамейки.

Некоторое время Мэри сидела молча, почти не слушая и с легкой печалью думая лишь об одном: вот-вот она проснется.

Такое могло быть только во сне. Наяву с ней никто никогда так не говорил; его сперва насмешливый, шутливый тон сменился проникновенным и серьезным. Он не пытался глупо поддразнивать ее или льстить ей – он просто рассказывал о себе, о своей жизни, о своем искусстве, о сцене. И при этом в его словах не было ни тщеславия, ни самолюбования; он потому рассказывал ей о своей жизни, что хотел ее сочувствия и понимания, и время от времени он делал паузу и очень тихо спрашивал: “А вы бы что сделали?” – или: “А вы бы как поступили на моем месте?”

Постепенно она начала осознавать чудо происходящего: это все-таки не сон, это правда – восхитительная правда!

Он пытался преуменьшить свои достижения; он пытался показать, что его жизнь такая же обыкновенная, как ее собственная, – но ничто не могло лишить его жизнь романтики, ничто не могло разрушить ее очарования. Свобода, жажда странствий, невероятная преданность своему делу, бедность и богатство, мучительно тянущиеся до рассвета репетиции, горечь провала, гром аплодисментов…

И вдруг Мэри осознала, что он умолк, а она начала говорить. Он расспрашивал о ее жизни, о ней самой, – и она рассказывала ему все, а он смотрел на нее пристальным, задумчивым взглядом, время от времени понимающе кивая и улыбаясь…

Она ужаснулась, когда он вытащил часы и спросил, во сколько ей нужно быть дома.

– Я должна вернуться к десяти, – сказала она. Он запрокинул голову и рассмеялся.

– Так уже половина!

– Десятого?

– Нет, одиннадцатого! Она умоляла его не утруждаться и не провожать ее, но он настоял на том, чтобы довести ее до угла Сент-Мэтьюз-роуд, и все время, пока его длинные размеренные шаги примеривались к ее торопливой походке, он возбужденно говорил – говорил о завтрашнем дне. Его роль заканчивается в первом акте, и он будет свободен в десять минут десятого – не подойдет ли она к служебному входу, чтобы встретиться с ним? Она может подождать внутри.

А потом, на углу Сент-Мэтьюз-роуд, он впервые нежно взял ее за руку.

– Знаешь ли ты, – сказал он, – что сегодняшний вечер значил для меня?

Входная дверь была приоткрыта; Мэри помнила, как заглянула в гостиную и увидела там отца, который докуривал трубку, увидела вьющийся в воздухе голубой дымок и почувствовала запах табака. Она услышала голос отца, спрашивающий, как она провела время, и свой собственный голос, отвечающий: “Прекрасно, спасибо, папа. Спокойной ночи”.

Она помнила газовый рожок в своей комнате, который с присвистом направлял голубую струйку в темно-коричневое кольцо на потолке, помнила, как уткнулась лицом в подушку и прошептала: “Спи! Не думай! Если начнешь думать, то никогда не уснешь, никогда!”

Глава XXVI

Понедельник второй и последней недели отпуска вошел в историю семьи Стивенс как День Монтгомери. В некотором смысле чаепитие началось еще до рассвета, потому что мистер Стивенс дважды просыпался, когда было еще темно, и лежал, размышляя о предстоящем визите. Каждый раз он со все большей тревогой осознавал, насколько успех или неудача этого чаепития повлияют на его карьеру, и один раз, когда он задремал, ему приснилось, что Эрни назвал мистера Монтгомери ромовым шариком, и мистер Монтгомери позвонил в “Джексон и Тидмарш” и отменил все свои заказы, а сразу после этого позвонили из “Джексон и Тидмарш” и уволили мистера Стивенса. Это был очень неприятный сон, и он проснулся в холодном поту.

Чаепитие нависало над завтраком, как туча, и утро на пляже прошло невесело. Не то чтобы кто-то возражал против чаепития как такового, то есть против пирожных и бисквитного торта, – и уж тем более против поездки в большом автомобиле с шофером. Это все было хорошо, даже замечательно. Но о том, что чаепитие вторглось в один из драгоценных дней отпуска, нельзя было не сожалеть.

Теперь у них оставалось всего пять полных дней, и они бы многое отдали, чтобы этот понедельник полностью принадлежал им. Они не стали бы делать ничего особенного, это был бы самый обыкновенный, спокойный день – именно такие дни они любили больше всего: утренний крикет с получасовыми перерывами на купание, восхитительно бездеятельное начало дня, послеобеденный отдых в тени “Кадди”, потом спокойная прогулка по пляжу. Если бы только на мистера Монтгомери внезапно снизошло озарение, если бы только он доставил чаепитие им на дом, прислав самые разные пирожные и торт в картонных коробках, чтобы Стивенсы могли, ни о чем не беспокоясь, весело собраться у себя за столом! Но чудес на этом свете не бывает. Они изо всех сил старались забыть о предстоящем визите и решили сыграть в раундерс[9], но грузная тень мистера Монтгомери по-прежнему вставала на пути летящего мяча, который они то не могли поймать, то отбивали совсем неуклюже.

Затевать что-то серьезное после обеда не имело смысла, потому что в три нужно было начать собираться, и поэтому мистер Стивенс, Дик и Эрни отправились в город, чтобы зайти в фотолабораторию за катушкой пленки, отданной на проявку. Они сделали первые снимки в прошлую среду, почти неделю назад, и им не терпелось выйти на улицу и открыть конверт. С того дня произошло так много всего, что невозможно было точно вспомнить, что именно запечатлено на каждой фотографии, пока они их не вытащат и не начнут рассматривать.

– Все в порядке? – с тревогой спросил мистер Стивенс.

Проявщик кивнул и улыбнулся, протягивая конверт. Они испытали большое облегчение, когда он взял с них плату за шесть негативов и шесть карточек: это означало, что все кадры получились хорошими, потому что он никогда не печатал с неудачных негативов. К тому же он, в отличие от проявщика в Лондоне, был человеком тактичным и понимающим: он не портил Стивенсам удовольствие и не передавал им фотографии одну за другой между стоящими на прилавке бутылками, потому что знал, насколько интереснее уносить с собой запечатанный конверт и тихонько открывать его, отойдя в сторонку.

– Вот сюда, – сказал мистер Стивенс, когда они прошли по улице несколько ярдов, и все трое свернули в укромный уголок.

Дик и Эрни наблюдали, как пальцы отца шарят внутри конверта; он с волнением вытаскивал карточки и передавал их по кругу.

Первая оказалась удивительно четкой – конечно, тогда стояла прекрасная погода. На снимке была запечатлена вся семья, кроме Дика, который их фотографировал. Мистер Стивенс курил трубку, опираясь на перила террасы, а рядом, перегнувшись через них, стояла Мэри. Миссис Стивенс была слишком далеко, в тени, и видно было только ее лицо и шея в треугольном вырезе. Эрни сидел на ступеньках так близко к фотоаппарату, что его колени вышли огромными, и мистер Стивенс рассмеялся и воскликнул: “Только посмотрите, ноги как у Джамбо![10]” Мэри получилась лучше всех – она смеялась и выглядела чудесно. В глубине души мистер Стивенс был слегка разочарован тем, как получился он сам, потому что на ярком свету его волосы выглядели слишком тонкими, а намечающаяся лысина казалась больше, чем была на самом деле. Жаль, что на снимках он всегда выходил именно так.

Вторая фотография оказалась веселой: Дик и Мэри, в купальных костюмах, держались за руки и заходились от смеха – Дик уже не мог вспомнить, над чем именно они смеялись. На третьей был Эрни с яхтой под мышкой, нахмурившийся непонятно зачем, а еще один забавный снимок запечатлел мистера Стивенса в маленькой полосатой кепке Эрни, с сачком в одной руке и булочкой в другой. Увидев это, Эрни согнулся пополам и так расхохотался, что мистер Стивенс умолк и посмотрел на карточку еще раз. Не допустил ли он промашку и не вышел ли кадр смешнее, чем хотелось?

Следующим из конверта достали отличный портрет миссис Стивенс; они тайком сфотографировали ее, когда она сидела в шезлонге на пляже и вязала, и им не терпелось сделать ей сюрприз, когда они вернутся. На последнем снимке была просто пустая “Кадди”, двери которой были распахнуты, чтобы она казалась как можно больше.

– Глядите! – сказал Дик. – Можно даже название над дверью прочитать!

– Я никогда не видел такого четкого снимка, – отозвался мистер Стивенс. – Он даже лучше, чем фотография Пушка на подстилке.

– Ты имеешь в виду ту, которую мы сделали на лужайке?

– Да, в прошлом году.

– Эта намного лучше – такая четкая, что почти можно камешки пересчитать.

В целом карточки получились удачными, но на каждой в правом верхнем углу темнела странная полоска, похожая на травинку, – видимо, что-то прилипло к объективу, потому что на всех фотографиях было одно и то же. Это не испортило кадры, но мистер Стивенс решил, что проверит фотоаппарат, прежде чем снимать дальше.

Дик и Эрни в последний раз полюбовались карточками, а потом мистер Стивенс убрал их в конверт и со вздохом сунул в карман. Как же некстати это чаепитие! Было бы куда веселее отдыхать в тени старой доброй “Кадди”, сонно наблюдая за толпой. Выпить чаю в собственной гостиной, даже без пирожных, в сто раз приятней – но что вышло, то вышло, ничего не поделаешь…

– Пошли, ребята, – весело сказал он, – пора нам привести себя в порядок. Уже почти три.

Он думал о том, какой замечательной будет вечерняя прохлада, когда они наконец освободятся, особенно если чаепитие пройдет хорошо…

Нет ничего ужаснее, чем надевать жесткий воротничок после недели свободы в открытой рубашке для крикета. Шея кажется шершавой и теплой, а воротник – тугим и холодным. Мистер Стивенс решил не слишком наряжаться и надеть только воротничок, галстук и синий саржевый пиджак вместо спортивной куртки; он выбрал серые фланелевые брюки и белые туфли, потому что на море даже во время чаепития было бы глупо выглядеть слишком по-лондонски. Ему потребовалось немало времени, чтобы пригладить волосы и сделать аккуратный пробор, потому что всю неделю он ходил с непокрытой головой. Он всегда надеялся, что волосы станут лучше расти, если предоставить их ветру и солнцу, но почему-то, когда снова наставала пора расчесывать и смазывать их, они всегда как будто редели, и на расческе их оставалось довольно много.

Дик тоже надел воротничок и галстук, но остался в школьном пиджаке и фланелевых брюках, и мистер Стивенс почувствовал гордость за сына, когда тот спустился в гостиную. Дик отлично выглядел и казался посвежевшим.

Миссис Стивенс, которая выбрала свою лучшую блузку и чистый кружевной воротничок, была разочарована, когда Мэри появилась в светло-голубом платье. – Почему же ты не надела новое в цветочек? – воскликнула она.

– И так хорошо, мам, – сказала Мэри с легкой улыбкой. – Ни к чему одеваться слишком нарядно. Это же просто чаепитие.

Миссис Стивенс нерешительно посмотрела на Мэри и наконец согласилась: Мэри умела хорошо выглядеть в чем угодно, так что это не имело особого значения. И все же отказываться от красивого платья в цветочек было глупо – оно как нельзя кстати подходило для такого важного события.

С Эрни не было никакого сладу. Одежда, в которой он ходил на море, для чаепития в приличном обществе совершенно не годилась, и ему велели надеть синий саржевый костюм, в котором он приехал, – лучший его костюм, но Эрни его терпеть не мог.

Пиджак, конечно, стал ему немного тесноват – через несколько лет Эрни явно должен будет перерасти всю семью, – но миссис Стивенс была уверена, что он нарочно набирает в грудь побольше воздуха из чистого упрямства.

– Вот, смотри! – жаловался он. – Не сходится! Ну мам, давай я надену что-нибудь другое!

– Ты должен выглядеть достойно, – в двадцатый раз повторила миссис Стивенс. – Ты же не хочешь, чтобы отцу было стыдно за тебя? Не выпячивай грудь, несносный ты мальчишка!

К половине четвертого они были готовы, и маленькая гостиная напоминала зал ожидания на вокзале: они сидели молча и всякий раз, услышав вдалеке шум автомобиля, с тревогой косились на окно. Дважды они действительно слышали, как по дороге кто-то проехал, но это были всего лишь фургоны торговцев. Дик и мистер Стивенс то и дело приглаживали волосы и оттягивали пальцем неудобные воротнички. На самом деле за ними должны были заехать только без четверти четыре, но, как справедливо напомнила миссис Стивенс, мало ли что – машины ведь ездят быстро.

Но вот наступило без четверти четыре, часы на каминной полке тонко звякнули и затихли, однако автомобиля не было видно.

– Наверное, он приедет от Хай-стрит, – сказал мистер Стивенс, подходя к окну.

– Или со стороны набережной, – предположила миссис Стивенс.

Но он не приехал ни с той, ни с другой стороны. Прошло еще пять минут, и вялая беседа оборвалась совсем.

– Может, кому-нибудь выйти на дорогу и посмотреть? – спросила миссис Стивенс.

Мистер Стивенс отмахнулся от нее. Шоферы, отозвался он, обучены находить нужные адреса. Тем не менее, когда часы показали ровно четыре, он встал и неторопливо направился к воротам.

– До чего все это странно, – сказала миссис Стивенс, теребя блузку и меняя положение скрещенных ног. Она очень прямо сидела на жестком стуле, а ее сумка и перчатки лежали наготове на столе.

– Прогуляюсь-ка я до угла! – крикнул мистер Стивенс в окно гостиной.

Но стоило ему выйти за ворота, как большой синий автомобиль свернул с Хай-стрит и медленно двинулся в сторону “Прибрежного”. Мистер Стивенс быстро отступил за тонкую изгородь из лавровых кустов, а потом тихонько поднялся по ступенькам обратно в дом. Частные автомобили появлялись на Сент-Мэтьюз-роуд очень редко, и он не сомневался, что владельцем настолько большой машины может быть только такой человек, как мистер Монтгомери.

– Кажется, едет! Мистер Стивенс задел плечом картину с Грейс Дарлинг, и та угрожающе закачалась. Он поправил ее и потянулся за шляпой.

Эрни первым увидел, как большой блестящий нос автомобиля медленно показался в окне и остановился. Он наблюдал без малейшего смущения, и никто не оттаскивал его от окна – всем было не до того. Стивенсы стояли и ждали, но в дверь так и не постучали, и шофер так и не поднялся на крыльцо – он даже из машины не вышел. Может быть, шоферы и не должны этого делать, подумал мистер Стивенс. Может быть, надо идти самим? Он никак не мог припомнить, что происходит, когда частные автомобили подъезжают к частным домам, и, поразмыслив немного, решил проявить инициативу.

– Пойдемте, – сказал он. Они друг за другом вышли из маленькой гостиной и двинулись по темному узкому коридору к входной двери. В прихожей лежали бита и мяч для крикета, напоминавшие о счастливых временах свободы и о пляже, который теперь стал до странности далеким; казалось, что бита повернула к ним свое бледное лицо, что она шепчет: “Ничего, скоро все кончится, а я подожду!”

Они увидели, что шофер уже вышел из автомобиля и открыл заднюю дверцу. С презрением окинув взглядом узкий дом с выцветшими стенами, он перевел глаза на свою большую сверкающую машину. Это был высокий мужчина с густыми черными бровями и продолговатым, острым лицом. Рот у него был словно подвешен к носу на двух длинных темных ниточках, привязанных к уголкам губ. Он выглядел так, будто мрачными грозовыми ночами управлял летящими над пропастью призрачными каретами. Когда его губы растянулись в ледяной улыбке, Стивенсы увидели, что у него только два передних зуба, и лишь после этого, напрягая воображение, сумели разглядеть в нем что-то человеческое. Эрни не понимал, как этот шофер вообще появился на свет: его просто невозможно было представить маленьким ребенком.

Он не сделал ни малейшей попытки помочь Стивенсам, которые сгрудились у дверцы автомобиля, как маленькое стадо перепуганных овец, – он просто наблюдал, наслаждаясь их замешательством. Наконец мистер Стивенс повернулся, положил руку жене на талию и мягко подтолкнул ее вперед, но она совсем оробела и отпрянула.

– Пусть не я буду первой! – пролепетала она. В конце концов выйти вперед отважилась Мэри – она со смехом забралась в автомобиль, но в ее глазах читалась злость, а щеки раскраснелись. В окне напротив она мельком увидела молодых людей и девушек, и ей показалось, что постояльцы “Платанов” смеются над ними. Все семейство быстро последовало за Мэри; мистер и миссис Стивенс устроились рядом с ней, Эрни на маленьком сиденье лицом к ним, а Дик рядом с шофером. Автомобиль двинулся к морю, повернул на запад и с ровным гулом поехал по набережной.

Глава XXVII

Некоторые провожали их взглядами, и мистер Стивенс гадал, уж не считают ли эти люди его хозяином автомобиля. Ему очень хотелось встретить кого-нибудь из своих вечерних друзей из “Герба Кларендонов”, но не повезло – хотя один раз он с надеждой и в то же время со страхом подумал, что видит на тротуаре впереди широкую спину Рози. Днем у нее вполне могло быть свободное время, и если бы только она его увидела, а он притворился, что не замечает ее, вечером было бы очень весело: она бы принялась его отчитывать, а он – выдумывать всяческую ерунду, чтобы досадить ей… Но это оказалась не Рози – он глянул на нее краем глаза и увидел резко очерченный профиль совсем другой женщины. Они выехали на окраину города и свернули на узкую проселочную дорогу, с которой у мистера Стивенса были связаны приятные воспоминания. Обычно, отправляясь на очередную долгую прогулку, он сначала шел по ней пешком, а уже потом садился в автобус и поднимался на холмы. Раньше эта красивая дорога безмятежно петляла между высокими живыми изгородями и тучными пастбищами, но в последние годы она оказалась в руках строителей – и изгороди постепенно облысели, стали пыльными и кое-где зияли большими дырами, через которые въезжали грузовики с кирпичами, а там, где раньше подрастали жаворонки, теперь выросли виллы.

Именно рядом с такой виллой и притормозил автомобиль; они видели, как шофер наклонился, переключая передачу, а потом машина осторожно въехала в блестящие желтые ворота и двинулась по новой гравийной дорожке, сверкавшей в послеполуденных лучах. Стивенсы, нетерпеливо потянувшиеся к окнам, увидели ярко-красный дом, который ни одно дерево не укрывало от палящего солнца.

Автомобиль остановился, и шофер внезапно ожил. Он бодро вскочил со своего места и поспешно распахнул заднюю дверцу.

Навстречу им вышел сам мистер Монтгомери.

– Ага! – воскликнул он весело. – Добрались благополучно? Ну и чудесно!

Шофер помог Стивенсам выйти из машины, и мистер Монтгомери горячо пожал руку каждому члену семьи, которого мистер Стивенс ему поочередно представлял.

Одет мистер Монтгомери был примерно так же, как и в тот раз на пляже, но дети впервые могли рассмотреть его вблизи. Кроме того, теперь на нем не было шляпы, и они увидели, что голова у него совершенно лысая и блестящая. Казалось, кто-то пожадничал, расположив его глаза, нос и рот слишком близко друг к другу и оставив огромную площадь лица пустой, и, когда Стивенсы последовали за мистером Монтгомери в дом, Эрни подумал, что на затылке у него хватило бы места для еще одного лица.

Дом и в самом деле выглядел совсем новым, словно его закончили за пять минут до приезда Стивенсов, и трудно было представить, что какая-нибудь из его частей построена хоть на несколько дней раньше остальных. Это было большое здание из ярко-красного кирпича, частично отделанное белоснежной штукатуркой; по обеим сторонам крыльца высились две белые колонны, а входную дверь украшал цветной витраж, изображавший старинный корабль под всеми парусами. На каждом окне висели шторы в бело-зеленую полоску, и становилось понятно: солнце – обжигающее, безжалостное, вечное – светило на этот дом с того самого дня, как он был достроен, и будет светить на него и дальше с жаркого голубого неба.

– Ну что ж, – сказал мистер Монтгомери, когда они оказались в величественной прихожей, – будьте как дома! Обойдемся без церемоний.

– Это нам подходит, – со смехом отозвался мистер Стивенс, ища, куда бы положить шляпу.

В углу стоял большой резной сундук из дуба, слишком изысканный, чтобы класть шляпу на него. Похожие сундуки можно увидеть в музеях, где у вас даже зонтик отбирают, чтобы вы не задели экспонаты. Мистер Стивенс увидел, что Эрни засовывает кепку в карман, и позавидовал ему. Дома он слегка пожурил Дика за то, что тот идет в гости с непокрытой головой, но теперь жалел, что сам не поступил так же. Тут, к счастью, его взгляд упал на диванчик в оконной нише, и он украдкой положил шляпу с краю.

– Проходите в зал! – крикнул мистер Монтгомери, и Стивенсы последовали за ним в огромную роскошную комнату, при виде которой Эрни послюнявил пальцы и пригладил волосы. Комната была выдержана в голубых тонах, и здесь стояло множество медных ваз с сухими папоротниками.

– Куда это подевалась моя жена? – прогремел мистер Монтгомери. Он вышел в прихожую и крикнул в сторону лестницы: – Дейзи!

Повисло молчание, а потом тонкий недовольный голос откуда-то сверху отозвался: “Иду” – таким тоном, который явно подразумевал: “И что тебе вздумалось приглашать этих людей, не спросив меня?”

Стол уже был накрыт к чаю: хозяин проявил несомненную щедрость. Шоколадные эклеры на большом блюде, маленькие булочки с изюмом, огромный бисквитный торт, два вида хлеба с маслом, но вот леденцов от Монтгомери Эрни так и не увидел.

– Ну что ж, – сказал мистер Монтгомери, возвращаясь в комнату, – будьте как дома. Легкость и непринужденность – вот мой девиз, когда я на море.

В комнате был роскошный диван и несколько очень низких, очень мягких на вид кресел. Миссис Стивенс присела на краешек одного из них – не столько из робости, сколько потому, что через пару минут ей придется поставить на колени чашку с чаем; но мистер Стивенс, не отличавшийся такой же предусмотрительностью, откинулся на спинку кресла, которое стало проседать под ним все глубже и глубже, пока ему не пришлось выпрямить ноги и они не перестали доставать до пола. Эрни наблюдал за отцовскими злоключениями со смесью любопытства и тревоги, смутно подозревая, что надо бежать за спасательным поясом, но вскоре мистер Стивенс выбрался из кресла и как раз успел встать, когда вошла миссис Монтгомери.

Увидев миссис Монтгомери, он удивился – на самом деле они все удивились. Вчера за ужином они сошлись на том, что она будет толстой и румяной, как миссис Буллевант, только, конечно, более величественной и не такой неуклюжей. Но теперь они видели перед собой поблекшую женщину, не толстую и не худую, с соломенными волосами, ярко-красными губами и розовыми пятнами на скулах. Она выглядела так, словно ее выварили в слишком большом количестве воды, а потом добавили приправы для вкуса. Она подала мягкую, вялую руку мистеру и миссис Стивенс, томно улыбнулась детям, села и позвонила в маленький колокольчик на подносе.

– Так жарко, – пробормотала она с тяжелым вздохом. – Нигде от солнца нет спасения, не правда ли? – Правда, – согласился мистер Стивенс, разглядывая сад, где не было ни клочка тени. Там росли чахлые деревца с бирками на тонких, высохших шеях. Казалось, их принесли в этот сад всего пять минут назад, а теперь они в панике зовут того, кто посадил их и ушел, умоляя его вернуться и забрать их с собой.

Вошла горничная с блестящим чайным сервизом, и, когда хозяйка начала разливать чай, Дик встал и предложил мистеру Монтгомери тарелку с ржаным хлебом и маслом. Мистер Стивенс с удовольствием отметил, что сыну не понадобилось никаких подсказок; Дик держался очень спокойно и скромно, дружелюбно улыбаясь мистеру Монтгомери. Мистер Стивенс заметил, что в маленьких глазках хозяина появилось странное выражение. Потом мистер Монтгомери потянулся за ломтиком хлеба с маслом, взял его и сложил – не съел, а просто сложил пополам, что вызвало у наблюдавшего за ними Эрни большой интерес. Маленький кусочек хлеба с маслом исчез как по волшебству, и Эрни уже готовился к тому, что мистер Монтгомери вытащит этот кусочек из уха. К его разочарованию, ничего такого не произошло.

Мистер Стивенс был доволен и уверен в себе, когда они вышли из автомобиля и двинулись за хозяином к дому, но теперь он начал беспокоиться. Не то чтобы члены семьи что-то сделали не так – напротив, они вели себя безупречно, и он радовался и гордился ими. Причина его тревоги и смятения заключалась в чем-то другом – было в этом чаепитии что-то странное, неожиданное и не до конца понятное. Возможно, неприятное впечатление производила сама комната: она была прохладной, однако в этой прохладе чувствовалась затхлость; она была новой, но при этом воздух, как ни удивительно, казался спертым – здесь пахло застарелым дымом сигар, лаком и духами. Чета Монтгомери тоже совершенно не оправдала ожиданий мистера Стивенса: его знакомство с мистером Монтгомери ограничивалось случайными встречами на работе, и он представлял себе простых и веселых людей. Он всегда думал, что в домашней обстановке значительный человек общителен и дружелюбен.

Не то чтобы он мог упрекнуть хозяев в недружелюбии. Голос мистера Монтгомери был вполне веселым, но в то же время гулким и громким, словно в горле у него стоял дешевый усилитель звука. Когда он смеялся, его маленькие глазки не улыбались и вокруг них не появлялось морщинок – только рот открывался и уголки губ поднимались вверх, но взгляд оставался неподвижным и пристальным.

Мистер Стивенс сидел на краешке кресла, его жена – напротив него, Эрни – на маленьком плетеном стуле рядом с ней. Дик и Мэри устроились рядом на роскошном диванчике, миссис Монтгомери опустилась в кресло у чайного столика, а сам хозяин стоял на коврике у камина.

Если бы только мистер Монтгомери сел! Тогда все могло бы пойти иначе.

В какой-то момент он наклонился к столу, взял тарелку с бисквитным тортом и торжественно поднес ее к Эрни:

– Это больше по твоей части, да, сынок? Он сказал это добродушным тоном, но Эрни терпеть не мог, когда его называли сынком; он сильно покраснел, улыбнулся, ответил: “Спасибо” – и взял большой кусок.

– Как поживает старина Уилкс? – спросил мистер Монтгомери.

Этот вопрос прозвучал так внезапно, что мистер Стивенс растерялся. Несколько секунд он недоуменно смотрел на своего собеседника, а потом улыбнулся, догадавшись, что мистер Монтгомери имеет в виду мистера Уилкинса, руководителя фирмы.

– У него было все хорошо, когда я уезжал, – сказал мистер Стивенс.

Хозяин шумно глотнул чаю.

– Не понимаю, как ваша фирма еще не развалилась – с таким-то начальником. Никогда не встречал настолько старомодных и отставших от жизни людей!

Слышать подобные слова было странно, а ответить на них – очень трудно, и мистер Стивенс только и сумел что улыбнуться. Ему нравился мистер Уилкинс – тот всегда был добр к нему. Когда Мэри, еще совсем малышка, серьезно заболела, мистер Уилкинс даже выходил из своего кабинета, чтобы поговорить с мистером Стивенсом: он спрашивал, знают ли они с женой хорошего врача, и предлагал ему пораньше уйти домой. Это был спокойный, учтивый пожилой джентльмен, и мистер Стивенс благоговел перед ним. Ему было неприятно слышать, как о мистере Уилкинсе высказываются в таком тоне.

– И сколько еще он собирается держаться за это место? – спросил мистер Монтгомери.

– Я не знаю. Конечно, сейчас он уже немолод…

– Вы, как я понимаю, довольно долго там работаете?

– Тридцать лет, – сказал мистер Стивенс с улыбкой.

– Так я и думал, что вы уже давным-давно сидите в этом своем углу.

В комнате воцарилась тишина, но потом ее нарушил нервный смешок мистера Стивенса, и Дик, сидевший напротив, почувствовал, как в нем поднимается холодная ярость. Он посмотрел на ухмыляющегося огромного толстяка, который стоял на коврике у камина, широко расставив ноги, потом на отца, застывшего на краю кресла с чашкой на коленях и умоляюще глядящего на мистера Монтгомери круглыми серыми глазами. Он видел, как тщательно отец расчесал редкие темно-русые волосы, видел складку на его фланелевых брюках, которые тот вчера вечером специально положил под матрас, видел дешевые серые носки и старые парусиновые туфли, которые тот тщательно начищал в саду сегодня утром. Отец сделал все, что мог, чтобы выглядеть достойно, и ярость Дика неожиданно превратилась в гордость – прежде он никогда не испытывал настолько сильных, почти неистовых чувств. Эта вспыхнувшая в нем гордость вдруг наполнила его благодарностью. За дешевой отцовской одеждой скрывался человек куда более достойный, чем толстый здоровяк в дорогом сером костюме и шелковой рубашке. Отец был простым клерком, который гордо и без жалоб сводил концы с концами на несколько фунтов в неделю, а доход этого человека исчислялся тысячами. Даже его второй дом на берегу моря был больше и в тысячу раз роскошнее их маленького домика на Корунна-роуд, и все здесь свидетельствовало о беспечной богатой жизни: толстые ковры, большие мягкие кресла, блестящие украшения, сверкающие драгоценности в наряде этой поблекшей женщины – но чего все это стоило? Глядя на загорелое лицо отца, Дик вспоминал море и песок, полет мяча и взрывы смеха; трости, удочки и трепещущих воздушных змеев; игры, от которых невозможно оторваться; книги, которые отец читал им вслух зимними вечерами. Он видел залоснившийся пиджак из синей саржи, но представлял крупицы морской соли на коже отца. Дик наблюдал, как тот нервно теребит галстук, видел его длинные чуткие пальцы и узкие тонкие ногти, а потом перевел глаза на хозяина дома, на его руку, держащую чашку с чаем, – толстую красную руку, бесформенную и вялую, большой палец которой – с маленьким, обкусанным, вросшим ногтем – напоминал воспалившийся палец ноги. Дик не променял бы отца даже на тысячу толстых Монтгомери, а то, что отец думал и делал, не стоило и миллиона банок со сливочными орешками. Мистер Монтгомери не хотел показаться грубым и не хотел унизить отца – просто он не знал, не чувствовал, не мог понять… Улыбаясь, Дик поднялся и взял чашку из покрытой красными пятнами руки толстяка.

– Налить вам еще чаю, мистер Монтгомери? И снова, когда тот посмотрел на Дика, его лицо приобрело прежнее странное выражение. Мистер Стивенс, подняв глаза, заметил это выражение; он перевел взгляд на поблекшую женщину у чайного столика и задумался, есть ли у мистера и миссис Монтгомери дети.

Благодаря Дику у мистера Стивенса появилась прекрасная возможность прервать неприятный разговор о работе. Он повернулся к хозяйке, которая нехотя обсуждала с миссис Стивенс отдых в Богноре. Миссис Монтгомери как раз сказала, что, по ее мнению, это слишком уж скучное место, а миссис Стивенс ответила, что не заметила ничего такого, и поспешно добавила: возможно, это потому, что она привыкла. Остальные тоже присоединились к беседе, однако Стивенсы были вынуждены тщательно следить за тем, что говорят. Сами они изучили каждый уголок приветливого старого города, но вскоре обнаружилось, что хозяева не знают о нем решительно ничего. Монтгомери объяснили, что хотели дом на море и открыли для себя Богнор, когда путешествовали на автомобиле вдоль побережья и останавливались в больших отелях. Решив, что это именно тот вариант, который им подходит, они обратились к агенту по продаже недвижимости и попросили найти им лучший участок земли в этом месте. Просьба была выполнена – и вот они поселились здесь. Они хотели жить подальше от побережья, потому что шум моря действовал миссис Монтгомери на нервы.

Мягко и ненавязчиво Стивенсы пытались дать Монтгомери понять, сколько всего чудесного ждет их в Богноре, – но под пустыми взглядами слушателей все эти чудесные вещи одна за другой блекли и таяли. Дик начал было рассказывать о том, как весело на пирсе среди автоматов, – о захватывающих играх, где можно попытать счастья и иногда получить свою весело позвякивающую монетку обратно; о настольном футболе, где надо уметь управлять одиннадцатью парами маленьких ног, сражаясь с командой противника; о доме с привидениями, где платишь пенни и из потайных дверей, которые так сразу и не увидишь, появляются жуткие призраки, – и постепенно умолк: миссис Монтгомери не сводила с него выцветших, ничего не выражающих глаз. Она кивнула и сказала:

– Да… Должно быть, это очень забавно.

– Ну что же вы? – воскликнул мистер Монтгомери. – Ешьте в свое удовольствие! Угощайтесь! Здесь полным-полно всего – и еще столько же могут принести!

Еда была вкусной, и Стивенсы изо всех сил старались отдать ей должное, но кусок не лез в горло. И если Эрни все нравилось до тех пор, пока мистер Монтгомери не призвал его есть в свое удовольствие, то остальным чаепитие с самого начала не доставляло никакой радости; в нем было что-то странное и натянутое, а море и песок, казалось, отодвинулись в невероятную даль…

Наконец хозяин отошел от камина и поставил свою чашку на поднос. Потом направился в угол комнаты у окна и вернулся с большим серебряным ящичком сигарет и коробкой сигар.

Мистер Стивенс любил хорошие сигары, и ему страшно хотелось положить в карман ту, которая досталась ему, и спокойно выкурить ее вечером. Курить днем ему не нравилось. Дик и Мэри взяли по сигарете, и под воздействием табачного дыма неловкость немного рассеялась.

– Наверное, вы хотели бы осмотреть комнаты? – спросил у них хозяин.

– Очень хотели бы, – сказал мистер Стивенс, и миссис Стивенс прибавила, что было бы чудесно осмотреть такой великолепный дом.

Они встали и вышли в прихожую, где мистер Монтгомери непонятным таинственным жестом указал на маленькую дверь, которая, как догадался мистер Стивенс, вела в уборную.

– Не хотите ли вы… э-э… ну вы понимаете… – пробормотал он.

– Не нужно, спасибо, – заверил его мистер Стивенс.

– Точно? Вы всегда можете…

– Совершенно точно. Спасибо.

– А вы не думаете, что ваш младший сын…

– Нет. Я думаю, что и ему не нужно.

– Ну что ж, отлично! – снова громко и оживленно воскликнул мистер Монтгомери. – С чего начнем? С верхнего этажа?

Миссис Стивенс сказала, что, по ее мнению, начать с верхнего этажа было бы чудесно.

– Надеюсь, вы меня извините, – пробормотала миссис Монтгомери. – Здесь так жарко, а я так плохо переношу жару.

– Чаепитие было замечательным, – сказала миссис Стивенс, когда хозяйка собралась уходить.

– Очень рада, – вяло улыбнувшись, ответила миссис Монтгомери, прошла в зал и закрыла за собой дверь.

Лестница оказалась широкой и пологой, совсем не такой крутой и узкой, как в “Прибрежном”, и Стивенсы поймали себя на том, что поднимают ноги намного выше, чем нужно. Ковры были мягкими и роскошными, а на стенах висела коллекция карикатур, изображавших охоту.

– Это моя спальня, – сказал мистер Монтгомери, останавливаясь у двери просторной, изысканно обставленной комнаты.

На мгновение он преградил Стивенсам дорогу и огляделся, раздуваясь от гордости. Казалось, он вбирает комнату в себя, когда делает вдох, а потом снова выдыхает ее. Наконец он отступил, и Стивенсы по очереди почтительно вошли внутрь.

– Смотрите, как устроено освещение. Вот тут можно зажечь свет над туалетным столиком, а вот этот выключатель гасит его и зажигает над кроватью. Как видите, даже вставать не нужно.

– Какая чудесная раковина! – воскликнула миссис Стивенс.

Она читала объявления о продаже домов с умывальниками в каждой спальне, но собственными глазами видела такую раковину впервые: величественная, как аппарат для приготовления газированной воды, белая, эмалированная, с зеркалом и серебристыми приспособлениями для туалетных принадлежностей. – А такое вы видели? – спросил мистер Монтгомери с улыбкой. Он включил еще одну лампочку, и на этот раз она таинственным образом зажглась прямо где-то внутри зеркальца для бритья, висящего на стене. – Посмотрите, – сказал он мистеру Стивенсу.

– Да, вот это я понимаю – удобно! – воскликнул мистер Стивенс.

В зеркальце отражалось его собственное лицо, увеличенное до огромных размеров и освещенное снизу. Прежде ему казалось, что он выбрился гладко, но теперь он видел у себя на подбородке множество жестких черных волосков разной толщины – как на лесной поляне, где от деревьев остались одни пеньки.

– Сразу понятно, что бритва старая! – засмеялся мистер Монтгомери, и мистер Стивенс, улыбаясь, ответил, что да, действительно.

– Отсюда видно море! – воскликнула Мэри, подойдя к окну.

Мистер Монтгомери рассеянно посмотрел на нее. – Да. Его видно, – сказал он, – зато не слышно. Правда, где-то вдалеке время от времени завывает эта проклятая сирена, но, похоже, без нее им обойтись нельзя.

Они переходили из комнаты в комнату, и все оказались одинаково роскошными: толстые ковры, глубокие мягкие кресла, блестящая мебель. В ванной были весы, огромная банка с фиолетовой солью для ванн и душ. Стивенсы следовали за мистером Монтгомери, широко раскрыв глаза от изумления; те, кто шел позади, шепотом переговаривались между собой, а те, кто оказывался во главе процессии, рядом с хозяином, бесконечно повторяли восторженное “Ничего себе!” и “Подумать только!”. Сам же мистер Монтгомери с каждым шагом все больше оживлялся и раздувался от гордости.

В какой-то момент Дик мельком взглянул на отца и увидел, что его лицо приняло печальное и задумчивое выражение – он не замечал, что на него смотрят. Дик знал, о чем думает отец, потому что сам он тоже думал о крошечной ванной комнате у них дома и о газовой колонке, которая по утрам плевалась теплой водой, когда они выстраивались в очередь с кувшинами.

– А теперь в сад, – сказал мистер Монтгомери, и Стивенсы двинулись за ним вниз по лестнице.

Мистеру Монтгомери не стоило показывать им сад – или, по крайней мере, надо было показать его вначале, чтобы великолепие дома загладило неприятное впечатление.

Однако по какой-то необъяснимой причине хозяин безмерно гордился садом. Он театрально остановился у французских окон, положив руку на задвижку, и объяснил, что три месяца назад на этом месте было просто голое поле. Обрисовав ужасную картину, которую раньше представлял собой сад, он распахнул окна.

– А теперь смотрите! – воскликнул он. Веранду озарял яркий солнечный свет, но бело-зеленые шторы не пропускали его в комнату. С внезапным чувством благодарности за освобождение Стивенсы друг за другом вышли на свежий воздух.

От окон до забора из проволочной сетки в глубине сада тянулась длинная шпалера из натурального отполированного дерева, и за нее в паническом одиночестве цеплялись несколько тощих кустиков роз. По обе стороны от шпалеры раскинулась лужайка, состоящая из зеленых и коричневых островков разных оттенков: одни квадратики дерна прижились, другие засохли. Вдоль забора выстроились крошечные золотистые побеги бирючины, а цветы на клумбах выглядели так, словно порыв ветра мог вырвать их вместе с хрупкими корнями.

– Через пару лет они подрастут, и здесь будет тень, – сказал мистер Монтгомери, поглаживая тонкую шейку маленького засохшего бука. – Я люблю деревья.

– Да, с ними совсем другое дело, – согласился мистер Стивенс, беспокойно оглядываясь по сторонам.

Здесь не было ни клочка тени, и солнце жгло сухую пыль с мрачной тропической яростью. Он как раз собирался отметить, насколько лучше будет выглядеть сад, когда строители уберут кучу мусора в углу, но хозяин подошел к ней и сказал:

– А вот эта декоративная горка в следующем году зацветет яркими красками.

Мистер Стивенс возблагодарил судьбу за то, что не успел открыть рот. Счастливые случайности, которые не дают человеку ляпнуть что-нибудь не то, выпадают очень редко.

– Еще бы! – воскликнул он. – Представляю! Хозяин водил гостей от одного цветка к другому, подталкивая их тростью из ротанга и объясняя, какого цвета они будут в следующем году, и когда в несчастные растения тыкали палкой, казалось, что они поднимают голову и шепчут: “Воды! Ради всего святого, воды!” Мистер Стивенс снова и снова поглядывал на луг за забором, по-прежнему пышный и зеленый, и чувствовал, что здесь скрыта какая-то мораль. Это было послание от природы, которое гласило: “Много чего можно купить за деньги, мистер Монтгомери, но всего на свете не купишь”.

– Беседку, которая будет стоять в этом углу, уже начали строить, – сказал мистер Монтгомери, – и мы проведем в нее электричество, чтобы можно было выпить кофе после ужина.

– Это будет просто чудесно! – воскликнула миссис Стивенс, и как раз в этот момент мистер Стивенс поймал ее взгляд. Он вытащил часы, с изумлением уставился на них и поднял глаза на хозяина.

– Боже милостивый, – вскричал он, – уже половина шестого!

Мистер Монтгомери рассмеялся.

– Иногда время пролетает незаметно, – отозвался он.

– Нам уже пора, – сказал мистер Стивенс, – мы… мы должны кое-что купить в городе.

– Не останетесь? – спросил хозяин.

– Нам действительно пора.

– Тогда я вызову шофера, чтобы он отвез вас обратно.

– Нет-нет – мы спокойно дойдем пешком, – сказал мистер Стивенс.

– Поверьте, это меня нисколько не затруднит.

– Мы всегда гуляем днем.

– Ну что ж… Как вам угодно. Они вернулись в прихожую, и их снова окутала затхлая прохлада. Мистер Монтгомери крикнул:

– Дейзи! Они уходят. Ответа из зала не последовало, но через минуту миссис Монтгомери лениво спустилась вниз. У Стивенсов возникло неприятное чувство, что она проверяла, не пропало ли что-нибудь.

– Как же так? Уже уходите? – спросила она.

– Им нужно кое-что купить, – объяснил мистер Монтгомери.

– Ну что ж, приходите к нам еще.

– Огромное спасибо, – сказала миссис Стивенс, – это было чудесно.

– Не за что, – ответила миссис Монтгомери, и Стивенсы снова пожали дряблую и теплую руку этой поблекшей женщины. Они отступали к двери, улыбаясь и кланяясь, пока не оказались на солнце.

Мистер Монтгомери проводил их по гравийной дорожке к воротам и обернулся полюбоваться на дом, прежде чем попрощаться с гостями. Мистер Стивенс прекрасно понимал, что должен что-нибудь сказать. Что-нибудь приятное, чтобы доставить хозяину удовольствие.

– Как здесь хорошо! – сказал он. – Я никогда не видел более красивого дома.

Вот тогда-то мистер Монтгомери и задал ему этот ужасный вопрос. С минуту он молча смотрел на мистера Стивенса, а потом поинтересовался:

– Как по-вашему, сколько он стоил? Угадаете? Судьба, вынудившая мистера Стивенса отвечать на такой вопрос, когда испытание чаепитием уже подходило к концу, обошлась с ним крайне жестоко – ведь только что, идя по дорожке рядом с мистером Монтгомери, он тешил себя мыслью о том, как безупречно все прошло. Ни сам он, ни члены его семьи ни разу не поставили себя в неловкое положение, но теперь от него ни с того с сего требуют дать ответ, который может серьезно оскорбить хозяина и испортить весь день.

Что же ему ответить? Положим, мистер Монтгомери гордится тем, что потратил внушительную сумму, – но тогда он рассердится, если мистер Стивенс назовет еще более внушительную цифру. С другой стороны, если мистер Монтгомери рад, что дом достался ему задешево, для него будет оскорбительно услышать меньшую цифру.

Конечно, польстить легко, когда вы знаете, что сделка, по мнению вашего друга, была очень выгодной, – в таком случае вам только и нужно что назвать цену, намного превышающую ту, которую он мог заплатить на самом деле.

Но тут все было иначе, совсем иначе, и мистер Монтгомери смотрел на мистера Стивенса сверху вниз с торжеством и предвкушением. Надо выиграть время – любой ценой потянуть время!

– Я даже не представляю, – сказал мистер Стивенс. – Я совсем ничего не смыслю в ценах на такие большие дома.

Но мистер Монтгомери вздернул его на дыбе – и потянул за веревку.

– Да просто попробуйте угадать. Все без толку. Он должен что-то сказать, хоть что-то, если не хочет, чтобы его заклеймили круглым дураком. Сколько стоил его собственный дом на Корунна-роуд? Пятьсот пятьдесят фунтов – но это было много лет назад, до того как цены выросли. Лучше умножить на два – нет! – на четыре. – Две тысячи? – пробормотал он дрожащим голосом.

Глаза мистера Монтгомери расширились и стали похожи на маленькие блестящие камешки, а потом мистер Стивенс увидел только большой багровый двойной подбородок, потому что хозяин, расхохотавшись, запрокинул голову.

– А вы оптимист, как я погляжу! – воскликнул он.

– Сколько же он тогда стоил? – спросил мистер Стивенс хриплым сдавленным голосом.

Толстяк опять перевел взгляд на гостя и посмотрел на него с веселым интересом и одновременно с презрением.

– Умножьте вашу сумму на два – и прибавьте еще тысячу, и эта цена включает всю внутреннюю отделку.

Он помахал Стивенсам вслед, и они слышали, как он усмехнулся, когда зашагал обратно по гравийной дорожке. Некоторое время никто не произносил ни слова: они шли рядом и молчали. Вдруг их лица овеял свежий ветерок, и справа, за полями, послышался шум моря.

Глава XXVIII

Чтобы подойти к служебному входу, надо было нырнуть в старинную узкую арку здания, которое явно было построено намного раньше, чем сам театр.

Стивенсы часто смотрели спектакли, когда отдыхали в Богноре, но понятия не имели, где находится служебный вход. Мэри не могла припомнить никаких других способов попасть внутрь, кроме одного: сначала они проходили в вестибюль, а оттуда – в зал к своим местам. Она решила во что бы то ни стало обследовать театр и найти служебный вход заранее, при свете дня. Было бы ужасно бродить в темноте в поисках потайной двери – и так ее и не обнаружить.

К счастью, ей подвернулся великолепный предлог, потому что за завтраком миссис Стивенс предложила им сходить в город вдвоем и купить миссис Хейкин подставку для гренков.

– Потом ты пойдешь дальше по магазинам, – сказала Мэри, – а я отправлюсь на пляж. И по дороге занесу подставку в “Прибрежный”.

Они не смогли найти такой подарок, который сочетался бы с предыдущими, но выбрали очень красивую подставку из бежевого фарфора. “В конце концов, – сказала миссис Стивенс, – не так уж и важно, что она немного отличается”.

Они ненадолго задержались у магазина, а потом Мэри с улыбкой повернулась, собираясь уходить.

– Пока, мам! Увидимся в “Кадди” в одиннадцать! – И с этими словами она поспешила со свертком в руке к дальнему концу галереи, где находился театр.

Уже тогда та самая дверь таила в себе нечто романтическое – даже в свете утреннего солнца, даже несмотря на то, что на дороге стояла тележка молочника. Но вечером, в темноте, когда одно бледное мерцание уличного фонаря нарушало покой таинственного мрака, Мэри поняла, почему в Лондоне, несмотря на пронизывающий ветер и моросящий дождь, девушки готовы ждать у служебного входа лишь для того, чтобы мельком увидеть спешащую тень.

Чтобы добраться до двери, надо было пройти под аркой в узкий внутренний дворик под открытым небом. Лишь одна-единственная полоска света озаряла мрачную стену театра, который возвышался перед Мэри темной и неприступной громадой. Пэт просил ее подождать внутри, но ей не хватало духу пересечь двор и войти. Он не сможет не заметить ее, если она будет ждать здесь, у арки. Она надеялась, что никто больше не пойдет этим путем, иначе люди начнут гадать, кто она такая – а в темноте так странно и жутко… И раньше она не делала ничего подобного…

Время от времени ей казалось, что она слышит голоса, отзывающиеся слабым эхом внутри здания; голоса, которые становились то громче, то тише, а иногда разражались гневом. Один раз до нее донесся странный дребезжащий звук, словно проливной дождь забарабанил по рифленой крыше, и она подумала, что это, наверное, аплодисменты. Пэт сейчас должен быть на сцене: только что пробило девять. Она представила, как он стоит в ярком свете рампы, как за ним наблюдают сотни глаз, как толпы девушек смотрят на него снизу вверх – влюбленные, восторженные. Ждать здесь в одиночестве было сладостно и страшно.

Казалось, это было в далеком прошлом, много лет назад: она лежала в постели, пытаясь урезонить и превозмочь страх, который убеждал ее, что все произошедшее там, на набережной, – это всего лишь сон. Но постепенно, трепеща от гордости и сгорая от волнения, она поняла, что такое не могло ей присниться. Воспоминания были слишком яркими; будь это просто сон, его драгоценные фрагменты не смогли бы так убедительно собраться в общую картину. Пэт был настоящим, его смех и его слова были настоящими. Ей не могло присниться это чудесное, страстное пожатие его руки…

Восхитительная реальность случившегося заставила ее вскочить и начать одеваться с таким пылом, что на чулке поползла длинная стрелка. Сжав в кулаке другую пару чулок, полуодетая, она опять растянулась на кровати и лежала с полузакрытыми глазами, улыбаясь в потолок.



Изнутри послышался раскатистый треск аплодисментов, который зазвучал громче, потом тише, потом снова громче – и умолк окончательно. По каменным ступеням застучали шаги, и голоса стали слышнее; в двух-трех окнах над головой Мэри вспыхнули огоньки. Первый акт, должно быть, закончился, и Пэт скоро выйдет.

Она не задумывалась ни о том, что они будут делать, ни о том, что она скажет, когда появится Пэт и возьмет ее под руку. Ей казалось напрасным и даже нескромным размышлять о собственной ничтожной роли перед лицом силы, которая свела их вместе в водовороте судьбы, в самой середине потока, вдали от берегов здравого смысла. Она испытывала лишь глубокую благодарность судьбе за то, что та выбрала ее и сочла ее достойной покровительства.

И все же, несмотря на произошедшее с ней чудо, в глубине души Мэри понимала: она знала – знала с тех пор, как они уехали из Далиджа, – что, прежде чем отпуск подойдет к концу, случится нечто очень значительное. Когда они вместе ждали поезда на Клэпем-джакшен, когда Хоршем остался позади и они вместе принялись за сандвичи, когда они вместе шли в “Прибрежный” по улицам Богнора – снова и снова она чувствовала, что это в последний раз, что эти минуты с отцом и матерью, с Диком и Эрни больше не повторятся. Чувство было невеселым, тоскливым, и только теперь она поняла его значение. Эти прекрасные времена – недели, проведенные в Богноре, – не могли длиться вечно, не могли повторяться год за годом – и тщетно было пытаться раздуть тлеющие угольки детства. Но с ней навсегда останутся воспоминания – и чудесный конец этого детства…

Узкая дверь распахнулась внезапным рывком, двор пересекла яркая полоска света, потом ее заслонила тень, и дверь захлопнулась. Снова стало темно, но из этой темноты кто-то приближался.

– Это ты, Мэри?

– Я здесь, Пэт!

– Почему же ты не зашла внутрь?

– Не могла – и всё! Он рассмеялся и нежно взял ее под руку.

– Глупышка, – сказал он. Они вместе прошли под аркой; на минуту вокруг сомкнулись тени, а потом они оказались на ярко освещенной улице.

– Пойдем опять на набережную? – вполголоса спросил он.

– Хорошо.

– Может, лучше на пирс? Там приятнее гулять.

– Да, и в самом деле! Пирс – море, окружающее их со всех сторон, – и шум ветра!

– Твоя подруга в зале, – сказал Пэт. – Она смотрит спектакль. Томми освободится только в самом конце, так что ей придется подождать.

– Это Томми был с тобой прошлым вечером?

– Да, он самый. Славный малый, но еще совсем мальчишка.

Они проходили мимо фасада театра, и некоторые зрители, вышедшие подышать свежим воздухом, как раз возвращались ко второму акту. Какой-то молодой человек втаптывал в землю окурок и случайно поднял глаза, когда Пэт проходил мимо. Мэри заметила, что ленивая заинтересованность на его лице сменилась живым азартом; он обернулся к своей спутнице и торопливо зашептал: “Смотри! Быстрее! Это же детектив! Тот самый, которого застрелили!” Оглянувшись через плечо, Мэри мельком увидела широко распахнутые, засиявшие глаза девушки.

Они узнали Пэта, они смотрели ему вслед – и она в порыве гордости крепче ухватилась за его руку. Стоило свету фонаря упасть на его лицо, как люди поняли, кто он такой, и принялись возбужденно перешептываться, но он предпочел уйти в какой-нибудь тихий уголок вместе с ней, побыть с ней наедине. Она всеми силами пыталась унять восторженный трепет: любой ценой нужно держаться спокойно и естественно, потому что он хочет видеть ее именно такой, устал от толпы и ждет понимания – ждет более спокойного отношения к себе, которое куда приятней откровенного восхищения незнакомцев.

– Был полный зал, – сказал он, – хотя сегодня понедельник.

– Значит, понедельники – неудачные дни? – спросила она.

– Чаще всего – не очень. К выходным дело обычно налаживается, но на море все зависит от погоды. Актерам только того и надо, чтобы вечером лило как из ведра – он помолчал немного, а затем посмотрел на нее с улыбкой, – за исключением, конечно, определенных обстоятельств.

Он прижал локоть к боку и стиснул ее ладонь. Только когда они дошли до пирса, он выпустил ее руку, чтобы бросить на турникет четыре монетки в один пенни каждая. Стояла тихая безлунная ночь, волны мягко плескались внизу, время от времени вспыхивая под лучами света и рассыпаясь черными бриллиантами. Маленький дансинг в конце пирса был залит огнями, и издалека доносилась тихая музыка струнного оркестра, то нарастающая, то затихающая на ветру.