Настройки шрифта

| |

Фон

| | | |

 

Кира Ярмыш

Харассмент

Published by arrangement with The Robbins Office, Inc.

International Rights Management: Susanna Lea Associates

© К. Ярмыш, 2022

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2022

© ООО «Издательство Аст», 2022

Издательство CORPUS ®

* * *

Говоря о сексуальном принуждении и домогательствах, очень легко и даже соблазнительно скатиться в банальность, в бинарные оппозиции «насильник – жертва», в прямолинейное морализаторство. Кира Ярмыш в своем новом романе ухитряется пройти по тонкому льду, сохраняя сложность взгляда и в то же время показывая, как неравноправные, завязанные на власть и зависимость отношения превращаются в гибельную ловушку, калечащую души и судьбы.
Галина Юзефович


Часть первая

Галушкин стоял возле кулера и неимоверно долго набирал чайник. Инга сфокусировала взгляд в одной точке: там, где ободок чайника нажимал на рычаг с холодной водой, – и слушала бульканье. По мере того как набиралась вода, тональность звука менялась. Инга прикрыла глаза, но продолжала наблюдать из-под ресниц. Ужасно хотелось пить. Чайник казался бездонным.

– Долго еще тусили вчера? – спросил Галушкин. Он стоял, наклонившись к кулеру и вытянув руки вперед, а теперь еще сильно повернул голову, пытаясь посмотреть через плечо на Ингу. Поза была на редкость нелепой.

– Не очень.

В памяти всплыла сияющая раковина с таким же сияющим краном и черно-белая плитка на полу. Инга крепко зажмурилась.

– Жалею, что не смог остаться с вами подольше, – посетовал Галушкин, без особой, впрочем, печали. Он наконец-то выпрямился и, громко хлопнув крышкой чайника, уступил Инге место. – Рассчитываю наверстать все на новогодней вечеринке.

Этим утром мысль о вечеринках вызывала в Инге решительный протест. Набрав воды в свою термокружку, она залпом выпила, а потом наполнила ее еще раз.

– А вы Новый год обычно как отмечаете? Всем офисом? Снимаете что-то? – спросила она наконец, решив из вежливости поддержать разговор. На кухне они с Галушкиным были вдвоем.

Вежливость давалась мучительно.

Галушкин поставил чайник на подставку и щелкнул кнопкой.

– Ну да, в прошлом году какой-то клуб снимали в центре. Но на самом деле ничего выдающегося. Слишком много людей. Все разбиваются по своим же отделам и бухают.

Инга кивнула, изображая внимание, и еще помялась у кулера, гадая, нужно ли как-то закончить разговор. Галушкин отвернулся, чтобы бросить в кружку чайный пакетик, и Инга, тут же малодушно воспользовавшись моментом, выскользнула из кухни.

Ковролин пружинил под ногами – в обычный день она бы этого не заметила, но сейчас Инге казалось, что шпильки вязнут в ворсе, и она вот-вот споткнется, смешно упадет, и все, конечно, догадаются, в каком она состоянии. Сегодня не то что ходить – ровно стоять на каблуках уже был подвиг. Ковыляя мимо переговорки, Инга посмотрелась в стекло – ее лицо в отражении выглядело уставшим, но никаких особых следов разгула, к счастью, заметно не было. Приободрившись, она добрела до своего места в их отсеке в самом углу опенспейса и со вздохом опустилась в кресло.

– Угощайся, – сказала Мирошина из-за монитора и пододвинула к ней миску с печеньем. – На меня всегда такой жор с похмелья нападает. Последний коктейль вчера был явно лишним. Как вы это выдержали еще, я не понимаю.

Перед Ингой мелькнуло видение: лакированная столешница, в которой отражаются лампы, и темный силуэт сидящего напротив человека.

– Да мы недолго потом сидели, почти сразу разошлись. – Она пожала плечами и демонстративно захрустела печеньем, надеясь, что Мирошина верно истолкует сигнал и отстанет со своей болтовней.

Мирошина высунулась из-за монитора и сгребла из миски три печенья разом.

– Когда я уходила, Аркаша был уже о-о-очень пьян, – сообщила она с удовлетворением человека, который делится сногсшибательным секретом.

– Ну, мы все пили немало.

– Не то слово! Представляешь, я уснула в такси! Водитель меня разбудил у дома. Стыдобушка. Вон даже Бурматова до сих пор нет, а это показатель.

Инга бросила невольный взгляд на кабинет Бурматова, хотя прекрасно знала, что он пуст. Стена, отделявшая его от опенспейса, была сделана из стекла, чтобы подчеркнуть демократичность начальства. Вообще-то Ингу это только раздражало (чудилось, что ей все время смотрят в спину), но сегодня она разглядела в такой корпоративной политике очевидные плюсы: узнать, на месте ли Бурматов, можно было издалека. Свет в кабинете не горел, а стул был небрежно повернут спинкой к столу. В очередной раз убедившись в этом, Инга испытала мгновенное облегчение, которое вскоре, однако, сменилось нарастающим мандражом. Чем дольше Бурматов не приходил, тем больше Инга нервничала, ожидая встречи.

– Он вообще мало пьет, Илья, – трещала тем временем Мирошина с набитым ртом. – Поэтому после каждой вечеринки помнит, кто напился и что делал. Но лишний раз не напоминает, конечно, не изверг же он все-таки.

У Инги свело щеки от усилий сохранить бесстрастное выражение лица.

– И часто кто-нибудь напивается? – спросила она как бы невзначай.

– Ой, да постоянно. Праздновали день рождения Галушкина, и Алевтина так отжигала, что, прикинь, упала со стула! Нет, ну ты не подумай, что мы тут алкоголики какие-то. Просто всякое бывает.

– Да, – пробормотала Инга, – всякое.

В надежде отделаться от Мирошиной она спряталась за своим монитором и ожесточенно застучала по клавишам.

– Много работы? – тут же поинтересовалась та. Так просто ее было не остановить.

– Да так, кое-что.

– А у меня сегодня пока полный штиль. Повезло, а то не знаю, как бы я в таком состоянии работала.

– Угу.

– Ну ладно, ладно, не отвлекаю. Где, интересно, все? Времени почти десять. Даже Галушкин пошел за чаем и пропал.

Инга на самом деле не работала. Открыв телеграм, она лихорадочно настрочила сообщение: «Катастрофа. По-моему, я вчера сделала страшную глупость» и с силой ударила по клавише «Enter».

Ответ пришел почти мгновенно.

«Это не редкость. Но не томи, что именно ты сделала?»

Инга краем глаза заметила, что какой-то человек направляется в ее сторону, и оторвалась от экрана. По проходу шел Илья, здороваясь с кем-то. Мельком взглянув на них с Мирошиной, он кивнул и зашел в свой кабинет. Инга вросла в кресло и не шевелясь следила, как Илья включил там свет, швырнул портфель на диван и, развернув стул к себе, сел.

– Ну наконец-то, хоть кто-то, – тут же прокомментировала Мирошина.

Инга так резко встала, что у нее на секунду почернело в глазах. Она ухватилась кончиками пальцев за край стола.

– Сейчас вернусь, – пробормотала она и, глядя строго перед собой, но ни в коем случае не на кабинет Бурматова, направилась в туалет. Топкую вязкость ковра она постаралась компенсировать решительностью походки.

Туалет был пуст. Инга облокотилась на раковину и прикрыла глаза. От резкого вставания голова все еще кружилась, а теперь к тому же начало слегка подташнивать. Зачем она так вскочила?

Инге показалось, что, кивнув, Илья посмотрел прямо на нее, но его взгляд она понять не успела. Неодобрительный? Равнодушный? В ней самой в это мгновение все взметнулось, как листья от ветра. Что ж, самое страшное позади – их встреча состоялась, только Инга не знала, что чувствует: радость оттого, что она прошла так быстро и безболезненно, или мрачное предчувствие, что неприятный разговор еще впереди? Пожалуй, кивок был слишком отрывистым, чтобы сойти за приветливость, но Илья и раньше здоровался сдержанно. Может, и не будет никакого разговора? В конце концов, что тут обсуждать. Ну выпила лишнего, с кем не бывает.

Инга открыла глаза и посмотрела на себя в зеркало. Из прически выбилась прядь, она заправила ее обратно. Внимательно изучила лицо – лоб не блестел, стрелки не размазались. Сделав шаг назад, Инга провела руками по бедрам, разглаживая юбку, и повернулась вполоборота, разглядывая в отражении спину. Чуть пониже плеча на блузке виднелось небольшое рыжее пятнышко.

Инга выругалась сквозь зубы и потерла пятно. Оно не стиралось. Блузка была белая и свежая, откуда ему взяться? Инга намочила пальцы и снова потерла ткань, но преуспела только в том, что вокруг маленького рыжего пятна образовалось еще одно большое влажное. От расстройства Инга цокнула языком.

Включив сушилку пассами рук, Инга подставила под нее плечо, надеясь, что за этим занятием ее никто не застанет. Похмельная головная боль словно ждала этого момента, чтобы резко напасть. Плечу через несколько секунд стало обжигающе горячо.

Инга ликвидировала последствия своего провального прихорашивания, еще раз оглядела себя и вышла. Если с утра она и так чувствовала себя недостаточно уверенной, то теперь это ощущение взлетело до небес. Дурацкое пятно. В четырнадцать лет Инга нашла на даче книжку под названием «Энциклопедия стервы», где на обложке была изображена женщина в небрежно повязанной шелковой косынке, томно покусывающая дужку солнцезащитных очков, а внутри содержалась масса жизненных премудростей, среди которой Инге больше всего запомнилась одна: «Настоящая стерва никогда не позволит себе ходить на работе в рваных колготках. Поставили затяжку и думаете, что никто не заметит? Это на толстой бухгалтерше Маше никто не заметит, а у безупречной стервы даже мелкий изъян на виду». Повзрослев, Инга перестала доверять подобным книжкам, но все равно стремилась одеваться без изъянов. Пятно на блузке превращало и без того не лучший день в окончательно испорченный.

Пока Инги не было, успели вернуться Галушкин с чаем и прийти Алевтина – зажимая телефон плечом, она что-то быстро писала в блокноте, пока ее компьютер включался. Инга помахала ей рукой, Алевтина кивнула, не прекращая писать. Казалось маловероятным, что она могла упасть со стула, веселясь на вечеринке, – последнее, что приходило на ум при взгляде на нее, было веселье. Инга никогда раньше не встречала человека, распространявшего вокруг себя ореол такого ледяного достоинства. Впрочем, Алевтина ей нравилась – ее величавость не только казалась гарантией от мелких подлостей и подвохов, но и удивительно гармонировала с ее красотой (отличительной чертой, моментально располагавшей Ингу к людям): Алевтина была высокой и худой, как спица, с выпиравшими сквозь одежду тазовыми косточками и длинными пальцами. Гладкие черные волосы она разделяла на прямой пробор и собирала на затылке. Они так сияли в свете ламп, что казались похожими на нимб.

Мирошина, по-прежнему жевавшая печенье, производила впечатление полной противоположности Алевтине. Она была невысокой блондинкой с формами, которые старательно подчеркивала поясами и вырезами. Инга довольно быстро сделала вывод, что Мирошину в жизни интересует ограниченное количество вещей: ее британский кот (судя по всему, очень капризное создание), инстаграм-аккаунты магазинов одежды и сплетни о коллегах.

– Аркаша написал, что ему сегодня так плохо, что он впервые за год проспал, – сообщила она, как только Инга села напротив.

– Но ему уже лучше?

– Вроде да. Говорит, мчит на такси. Если Илья будет спрашивать, просил сказать, что мать заболела и пришлось завезти ей лекарства.

Инга хмыкнула и тут же опять покосилась на кабинет Бурматова. Он что-то печатал. Разбудив свой компьютер, Инга снова открыла телеграм и написала в окошке: «По-моему, я вчера немного странно вела себя со своим начальником». На этот раз сообщение повисло непрочитанным.

В ожидании ответа она вяло полистала фейсбук, потом инстаграм, потом не без отвращения открыла рабочую почту. О делах думать не хотелось. Инге нужно было срочно обсудить вчерашнее.

Обычно Максим отвечал быстро, если только сам не был занят работой, но в этот раз как будто прошла целая вечность. Наконец в углу экрана всплыло сообщение:

«Насколько странно?»

«Мы пошли отметить окончание проекта, и все напились. И я. Мы остались вдвоем. Я несла какую-то чушь и тупо хихикала. А потом стала гладить его по руке».

«А он тоже напился?»

«Мне казалось, что да, но теперь я не уверена. В общем, я в какой-то момент поймала себя на том, что сижу и натурально наглаживаю ему руку через пиджак. А он ничего не говорит!!! И свою руку не убирает!!! Короче, я так охренела от того, как мы к этому пришли, что убежала в туалет и просидела там минут 20, пока пыталась сообразить, что дальше делать».

«А потом что?»

«Ну я вернулась, схватила сумку и сказала, что мне срочно нужно уйти. И буквально сбежала. Вспомнила, что надо вызвать такси, когда была уже в конце улицы. Еще ждала потом на холоде сто лет. Зато хоть протрезвела слегка».

«Нуууу… могло быть и хуже».

«Ты думаешь?»

«Ну, ты могла, например, комично упасть, когда убегала. Или тебя могло, например, стошнить ему на пиджак».

«Дурак».

Инга свернула телеграм и, откинувшись в кресле, раздраженно огляделась. Галушкин отвратительно громко прихлебывал чай.

На экране снова возникло сообщение.

«Камон, не переживай. Ну, погладила по руке. Странно, конечно, но не смертельно. А сегодня ты его видела уже? Он что-нибудь сказал?»

«Видела, как он в офис пришел с опозданием на час. Кивнул просто, мне показалось, не очень по-доброму. И всё».

«Ну и забей. Слушай, все были пьяные, с кем не бывает».

Инга перечитала сообщение, чтобы как следует проникнуться этой мыслью. Максим прав. Алкоголь все оправдывает.

Пришло новое сообщение:

«А он тебе вообще нравится?»

У Инги даже дыхание перехватило. Она замолотила по клавиатуре:

«Да при чем здесь «нравится»?! Мне работать с ним! Что он обо мне подумал, ты представляешь? Первая вечеринка, и я лезу к начальнику. Блин, скажи мне кто-нибудь это вчера, не поверила бы. Может, мне нужно пойти и извиниться?»

«Мне кажется, это будет еще страннее. Веди себя обычно. Если он адекватный чувак, то понял, что ты просто напилась и тебя не туда занесло. Ты ж к нему не целоваться лезла».

«Целоваться точно не лезла».

«Вот и забей».

Инга отключила телеграм на рабочем столе и снова открыла почту. Последний ответ Максима опять немного ее успокоил. Они дружили одиннадцать лет, и она привыкла доверять его мнению. Только Максиму было позволено ее критиковать, и только его похвала казалась Инге по-настоящему ценной. Иногда она ловила себя на ощущении, что если у всех людей существовал какой-то таинственный аппарат внутри, определяющий хорошее и плохое, то свой она как будто вынесла за пределы тела и поместила в другого человека. Жить так было довольно просто: можно было не утруждать себя самоанализом, а просто обратиться к Максиму, как к священному оракулу, и ждать, когда он все растолкует. Его авторитет для Инги был непререкаем.

Прямо сейчас ей все еще было немного не по себе, но привычный механизм уже пришел в движение: надо просто осознать слова Максима, и тогда сомнения отступят. Что, в самом деле, такого? Пьяные поглаживания – вещь, безусловно, стыдная, но нормальный человек на месте Бурматова и сам, скорее всего, сделает вид, будто ничего не произошло.

Аркаша влетел в офис и, зыркая в сторону бурматовского кабинета, направился к своему месту короткими перебежками, то и дело прячась за перегородками опенспейса. Все следили за его приближением с усмешкой, только Бурматов, кажется, был настолько поглощен работой, что ни разу не поднял головы. Наконец Аркаша добрался до их углового отсека и рухнул на стул.

– Фуууух, ну и утро! – выдохнул он.

– Похмелье? – тут же участливо поинтересовалась Мирошина и, забрав от Инги печенье, пододвинула к нему.

Аркаша благодарно на нее посмотрел. Он был похож на огромного младенца – пухлый, рыхлый, с круглой лысой головой и огромными голубыми глазами. Иначе чем «Аркаша» его не называли. Инга испытывала затруднения, обращаясь к нему, потому что так фамильярничать было преждевременно – она еще и двух месяцев не проработала, – но церемонное «Аркадий» звучало даже нелепее.

– Пока собирался, выпил две таблетки аспирина, – пожаловался он уже лично Мирошиной. – Кто придумал праздновать в четверг, когда в пятницу на работу?

Инга в душе была горячо с ним согласна.

– Знаете, что меня всегда поражало? – заявил Галушкин, еще раз громко отхлебнув чай. – Что большие корпоративы устраивают в понедельник или вторник.

– Потому что место снять дешевле, – ответила Алевтина очень серьезно. Она закончила разговаривать по телефону и теперь что-то быстро печатала на компьютере, не глядя на коллег.

– Да я понимаю. Но мне всегда казалось, что таким образом нам намекают, что на корпоративах не положено пить.

– Это была бы отличная идея, – простонал Аркаша.

Галушкин, несмотря на все свои околоалкогольные рассуждения, выглядел возмутительно бодро и вчера действительно ушел одним из первых – сразу после Алевтины (что, кстати, лишний раз заставляло Ингу усомниться, будто та могла напиваться и падать со стульев). В отличие от Аркаши, он был высоким, подтянутым и плечистым, и хоть не казался особым красавцем, Инга поначалу на него заглядывалась – было в Галушкине что-то дерзкое и вызывающее, что ей нравилось.

У Инги коротко завибрировал телефон, и она машинально открыла сообщение, не обратив внимания на отправителя. «В 13 идем на обед» – было написано на экране.

Инга уставилась на текст, потом на имя автора. Она неожиданно почувствовала себя в луче света, сидящей у всех на виду. Ей хотелось повернуть голову и посмотреть на Бурматова через стеклянную стену кабинета, но она не сомневалась, что прямо сейчас он сам на нее смотрит. Следующим ее порывом было, не выпуская телефон из рук, написать Максиму и попросить совета, но это желание она тоже подавила как недостойное. Расхлебывать нужно было самостоятельно, причем быстро, однако Инга совершенно не понимала, что написать. Ее смущало сразу все – и смысл сообщения Бурматова, и его повелительный тон, и даже то, что оно пришло ей в телеграме, а не через корпоративный мессенджер. Неужели он вчера расценил ее пьяные прикосновения как приглашение к чему-то еще? Стыд окатил Ингу с головой. Что же ему ответить? «Прости, Илья, ты меня неправильно понял»? «Мое поведение вчера было непрофессиональным, но я не имела в виду ничего такого?» Все это представлялось ужасно глупым, особенно будучи написанным.

Вдруг она вообще надумала лишнего? Тогда ее дурацкое положение только усугубится этими сообщениями. Может быть, Илья вовсе не заигрывает с ней, а, наоборот, хочет сделать выговор за нарушение рабочей этики. Инге стало жарко.

В замешательстве она снова посмотрела на телефон. Оправдываться в ответ на приглашение обедать, да еще по переписке, не хотелось. Что тогда, отказаться? Общая экстраординарность ситуации лишила ее возможности сделать это непринужденно. Очевидно, оставался единственный вариант – согласиться и уже за обедом понять, как вести себя дальше. Инга написала «окей» и быстро отложила телефон, для верности перевернув его экраном вниз. Она не хотела больше никаких сообщений.

Следующие два часа Инга старалась работать, надеясь своим заблаговременным усердием заслужить прощение на случай, если придется его просить. К тому же работа помогала отвлечься. На телефон она по-прежнему старалась не смотреть, забывая, что телеграм установлен у нее и на рабочем столе компьютера. Однако он молчал. Без десяти час Инга удостоверилась, что новых сообщений нет, и покосилась через плечо на кабинет Ильи. Он расслабленно сидел, повернувшись на стуле спиной к столу, и держал телефон обеими руками. В этот же момент Ингин айфон ожил и завибрировал. От неожиданности она даже вздрогнула и схватила его со стола так быстро, словно сообщение мог прочитать кто-то другой. «Через пять минут встречаемся внизу». Инга покраснела. Ей было неловко оттого, что только что она как будто случайно подглядела за Ильей.

– А ты куда? Ты обедать с нами не пойдешь? – спросила Мирошина, когда она встала из-за стола.

– Нет, – помедлив, ответила Инга. – У меня встреча.

Она не испытывала ни малейшего желания говорить, что идет обедать вдвоем с Бурматовым, потому что ей мерещилось в этом что-то предосудительное, но это же ее и раздражало. Инга не хотела иметь никаких сомнительных секретов. Твердо решив раз и навсегда разобраться с ситуацией, как бы унизительно это ни оказалось, она направилась к лифту.

Внизу в холле было шумно. В ожидании Бурматова Инга присела на бортик декоративного фонтана, расположенного на равном удалении от всех лифтов, и стала смотреть по сторонам, на снующих мимо людей. Первый этаж их бизнес-центра жил особенно бурной жизнью: здесь находилось бесчисленное множество кофеен, которые то и дело закрывались и открывались снова под другими названиями, магазины косметики и одежды, химчистки и аптеки.

Инга засмотрелась на женщину в облегающей спортивной форме, которая не шла, а словно плыла по холлу в сторону спортзала, держа в руках пластиковый контейнер с сырниками, и не заметила, что к ней кто-то подошел.

– Девушка, здесь нельзя сидеть, – раздался суровый голос над Ингиной головой.

Инга моментально подскочила и нервным движением разгладила юбку. Она отреагировала не столько на слова, сколько на интонацию – когда она слышала недовольство в голосе, обращенном к ней, то в первую секунду автоматически чувствовала себя виноватой.

Рядом стоял, возвышаясь, охранник в клетчатой рубашке, заправленной в джинсы. Инга была невысокого роста, но тут ей пришлось практически задрать голову, чтобы посмотреть ему в лицо. Лицо было молодое, и сам он, несмотря на строгий тон, улыбался уголками губ.

– Здесь нельзя сидеть, – повторил охранник, окидывая Ингу взглядом с ног до головы.

Она поняла, что все еще стоит, застыв, с ладонями на бедрах. Нахмурившись, она скрестила руки на груди, делая вид, что недовольна резким окриком, хотя на самом деле была недовольна собой, что так глупо всполошилась.

– А что случится, бортик треснет? – презрительно спросила Инга.

Охранник продолжал беззастенчиво ее разглядывать. У него были угольно-черные густые брови, которые то и дело двигались, пока он водил по Инге взглядом, существуя как будто отдельно от остального лица. Он улыбнулся отчетливее:

– Нет, просто нельзя сидеть. Администрация запрещает.

Инга почувствовала движение позади себя и торопливо обернулась.

– Ну что, куда пойдем? Есть пожелания? – спросил Илья, глядя, впрочем, не на Ингу, а на охранника с бровями. Спустя мгновение тот отошел.

– Без разницы, – угрюмо ответила Инга. Она вдруг вспомнила о пятне на блузке, которое Илья, пока она стояла спиной, мог заметить, и это не прибавило ей энтузиазма.

– Тогда как ты относишься к бургерам?

Инга относилась к бургерам хорошо, особенно с похмелья. Она кивнула.

Несмотря на то, что кафе вокруг было в изобилии, Илья повел ее очень далеко: им пришлось пройти через весь холл и спуститься по лестнице на минус первый этаж. Инга отметила это про себя, подумав, что Бурматов не хочет, чтобы их увидели. Это только подстегнуло ее опасения – она уже перестала разбирать, какие именно. Ей просто было стыдно, неудобно, и ничего приятного она не ждала.

Ресторан, куда они пришли, было темным и брутальным: кирпичная кладка, грубая мебель. Инга порадовалась недостатку света – в полутьме объясняться будет легче. Официант принес меню.

– Могу подсказать, если хочешь. Я сюда часто хожу, – деловито предложил Илья.

Как только они сели за стол и разговор стал неизбежен, у Инги мгновенно пропал аппетит. Чтобы не выдать своих переживаний, она, однако, уныло согласилась.

– А пить ты что будешь? Воду, кофе? Пиво?

Ей показалось, что Бурматов слегка усмехнулся.

– Воду, – содрогнувшись, ответила Инга.

Едва официант записал их заказы и отошел, она решила больше не откладывать.

– Я бы хотела извиниться, – торжественно начала она, но Илья тут же перебил:

– Сколько ты уже у нас работаешь?

– Два месяца.

– А испытательный срок у тебя три?

– Да.

– Тогда, я думаю, мы можем считать его оконченным.

У Инги упало сердце.

– Илья, я бы действительно хотела извиниться, – волнуясь и чувствуя, что тараторит, залепетала она. – То, что произошло вчера, было абсолютно непрофессионально, и я гарантирую, что это больше никогда не повторится.

– Ты о чем? – Илья выглядел искренне удивленным.

Инга окончательно стушевалась.

– Ну… я о… – Она испуганно покосилась на его правое плечо. Перед глазами у нее отчетливо стояло, как она проводит рукой по этому плечу. Илья не проследил за ее взглядом, и Инга еле слышно закончила: – Я о том, как я себя вчера вела.

Повисло молчание. С кухни было слышно громкое шипение жарящегося мяса.

Илья вдруг расхохотался.

– Ты подумала, что я собираюсь тебя уволить? Да нет же, я говорю, что твой испытательный срок закончен, потому что я не вижу больше смысла тебя тестировать. Ты отлично себя показала на предыдущем проекте, мы берем тебя в штат.

До Инги даже не сразу дошел смысл сказанного, так основательно она приготовилась к худшему.

– Правда? – оторопело пробормотала она.

– Ну конечно. Я тебя за этим и позвал – обсудить результаты твоей работы и вместе подумать, как тебе дальше развиваться у нас.

Инга с шумом выдохнула и наконец смогла улыбнуться, хотя пока еще неуверенно. У нее как камень с души свалился. А она напридумывала себе всяких ужасов! Вот, оказывается, как на самом деле все хорошо!

– Спасибо! – горячо проговорила она. – Я очень рада! Но еще раз прости за вчерашнее, такого больше никогда не случится.

Илья отмахнулся:

– Да я сразу и думать об этом забыл. Ничего страшного не произошло. Все выпили, всем было весело, я не придал этому никакого значения. Я даже сейчас не сразу понял, о чем ты. А ты переживала?

– Ну да, немного. Эйчары на собеседовании довольно долго об этом говорили – что они следят за атмосферой в офисе и что любые отношения на работе не допускаются, вот я и испугалась, что ты решил…

– Эйчар нагнал жути, у нас все совсем не так строго, – весело сказал Бурматов. – И в любом случае я ничего такого не подумал. О, вот и наши бургеры.

Инга набросилась на еду, хотя еще пару минут назад не чувствовала голода.

– М-м-м, очень вкусно, – льстиво сказала она.

Ей хотелось как-то отблагодарить Илью за то, что ее наконец отпустило. Впрочем, бургер и правда был вкусным.

– Я же говорил. Люблю это место. Вообще очень придирчиво отношусь к мясу, но тут с ним полный порядок. Первый раз я даже удивился – такой неприметный ресторан, сюда никто не доходит обычно.

Они продолжили обсуждать мясо и заведения, где его хорошо готовят, потом вчерашний бар – Илья назвал его чересчур претенциозным, и Инга согласилась. Она поймала себя на том, что очень много смеется – больше, чем это предполагала тема разговора, – но у нее и правда все теперь вызывало безудержную радость. К тому же Илья действительно несколько раз остроумно пошутил.

Он был невысокого роста, коренастый и спортивный. Инга знала, что он ровно на десять лет ее старше – ему было тридцать семь. Носил очки в массивной черной оправе, а волосы укладывал намеренно небрежно, что придавало ему лихой, но немного комичный вид. Инга не могла понять, нравится ли он ей внешне. Ее первое впечатление об Илье, когда она увидела его на собеседовании, было таким же: с одной стороны, все с ним было хорошо – дорогой пиджак, кроссовки, он держался расслабленно и приветливо, хотя в нем чувствовалась самоуверенность. С другой стороны, у него был нос картошкой, который придавал его лицу простецкое выражение. Но самое главное, Инга не могла отделаться от мысли, что если снять с Бурматова костюм, очки и причесать, то он как бы растворится. В нем не было ничего, за что бы цеплялся взгляд, – его внешность и манера вести себя были лишены всякой индивидуальности. Иногда Илья казался ей симпатичным и смешным, а иногда таким неприметным, что она не понимала, как он вообще может вызывать какие-то чувства.

Она снова вспомнила, как вчера гладила его по руке. На этот раз в памяти всплыли подробности вроде рельефа бицепса, который она ощутила сквозь ткань пиджака. Пожалуй, он все же ничего. В конце концов, усредненная привлекательность – тоже привлекательность, разве нет?

Инга обнаружила, что уже минуту задумчиво скользит по Илье взглядом. Она тут же отвела глаза и глотнула воды. Ну что за дура. Только что переживала, что Илья будет к ней подкатывать или уволит за неуместное поведение, а теперь сама фантазирует черт знает о чем.

– На следующей неделе у меня встреча с клиентом, и я хочу взять на нее тебя, – тем временем говорил Илья.

– Меня? – не сразу сообразила Инга, отвлекшись на свои размышления. – Конечно, но я думала, с тобой Алевтина обычно ходит.

Алевтина была начальницей их отдела. Три человека в нем – она сама, Галушкин и Инга – отвечали за внешние коммуникации, а Мирошина и Аркаша – за внутренние. Бурматов же заведовал всем департаментом коммуникаций, куда входил еще и огромный отдел маркетинга, занимавший почти весь их этаж.

– Обычно да, но я хочу вас познакомить, потому что тебе теперь придется много с ними работать. Алевтина, кстати, тебя хвалила.

– Да? – Инга чувствовала, как с каждым новым словом Ильи у нее в груди разливается блаженная теплота.

– Да. И вообще все в команде довольны твоей работой. И я, но я это уже сказал. Ну что, ты доела, пойдем?

Они расплатились и направились к выходу. В дверях Инга опять вспомнила о пятне на блузке и пропустила Илью вперед. Ей сейчас особенно не хотелось, чтобы он заметил в ней какой-нибудь изъян.



Мать позвонила вечером, как только Инга переступила порог своей квартиры.

– Ты помнишь, что обещала привезти мне фотоаппарат? – с ходу спросила она.

Инга мысленно застонала.

– Я не успела сегодня к тебе заехать. Он тебе очень нужен?

– Конечно, очень. Я, можно сказать, всю неделю живу в ожидании этого фотоаппарата.

– Могла бы сказать, что живешь в ожидании меня!

– Ты меня отлично поняла.

Вздохнув, Инга плюхнулась на кровать.

– Хорошо, я завтра с утра за ним заеду.

– Большое спасибо. Тут, между прочим, очень красиво. И я довязала скатерть. Приедешь, похвастаюсь.

Инга отключилась и вытянулась на кровати во весь рост, глядя в потолок. Потом расстегнула пуговицы на блузке, не вставая, стащила ее с себя и швырнула на пол. Ехать с утра в квартиру матери, а потом еще два часа на дачу совершенно не хотелось, но отказаться было невозможно. Инга пообещала, что вознаградит себя чем-нибудь особенным на следующих выходных.

Утром, когда она проснулась, за окном моросил дождь, а айфон показывал температуру +1. Ингина решимость быть примерной дочерью подверглась серьезному испытанию. Отступать, однако, было некуда, поэтому она поплелась в ванную, где полчаса простояла под горячим душем, а потом сварила кофе и уселась с кружкой за стол перед окном. Она говорила всем, что сняла квартиру из-за этого стола – в сущности, он представлял собой неимоверно широкий деревянный подоконник, за которым было удобно сидеть на высоком стуле и смотреть на улицу. Инга жила на втором этаже, и ее окна выходили во внутренний двор, в центре которого рос каштан. Ей никогда не надоедало на него смотреть. Летом, когда на нем распускались листья, даже стены домов вокруг словно зеленели; зимой его крона казалась воздушной, как облако. Любимой частью Ингиного дня было сидеть за подоконником, пить кофе и задумчиво разглядывать каштан в окне. Если у нее по утрам было на это время, она сразу чувствовала, что живет очень правильной, осознанной жизнью.

Это ощущение, хоть и с опозданием, пришло и сегодня, поэтому за фотоаппаратом Инга поехала в хорошем настроении. Из квартиры матери – той, в которой она сама прожила большую часть жизни, помчалась на вокзал, надеясь успеть на хорошую электричку. Ей повезло: электричка отходила через десять минут. В начале ноября на дачу уже никто не ездил, поэтому внутри было почти пусто. Инга устроилась у окна в середине вагона и закуталась в шарф. По стеклу ручейками бежали капли.

Мать обожала дачу. Она готова была проводить на ней все выходные и отпуск в любое время года и постоянно занималась ее усовершенствованием – делала ремонт, утепляла, шила шторы, вешала и перевешивала картины, вязала пледы. Единственное, чего она категорически не делала, – ничего там не сажала. Для большинства людей дача означала огород – но только не для ее матери. Мать говорила, что это место творчества и она не собирается убивать его такой пошлостью, как грядки.

Участок достался Ингиному отцу – он работал иллюстратором в советском издательстве, и всем сотрудникам полагалось по несколько соток в садовом товариществе. Дом родители построили сами по отцовским чертежам, поэтому он получился особенным, непохожим на типовые дачные постройки. В детстве, проезжая по поселку на машине, Инга всегда с тревогой рассматривала другие дачи, боясь, что встретит ту, которая понравится ей больше, но, подъезжая к своей, каждый раз выдыхала с облегчением – никакая не могла с ней сравниться. Дом был несимметричный, с пристройками и верандами, с окнами под острыми козырьками и даже с флюгером, и походил на замок из сказки, спрятанный в лесу. Внутри он тоже казался ей замком со множеством секретных мест и загадочных предметов – потайные шкафы, деревянные чемоданчики с отцовскими красками, где она каждый раз находила новые наброски, коробка с пожелтевшими газетами, пишущая машинка, мамины гербарии и вазы, которые она привозила из путешествий. Все это Инга обожала рассматривать, когда была маленькой, и даже теперь, приезжая на дачу, испытывала легкое благоговение. Там всегда находилось что-то, чего она раньше не замечала. Особенно после смерти отца. Случайно наткнувшись на его трубку, позабытую на полке за часами, или рисунок, сделанный на полях книги, Инга ощущала трепет, словно нашла еще один недостающий кусочек шифра, который рано или поздно сложится целиком и приведет ее к спрятанному сокровищу.

При всей своей сентиментальной значимости дача нисколько не интересовала Ингу с хозяйственной точки зрения, но мать, кажется, была этому только рада: она ревностно желала обустраивать быт сама. Инга ничего не имела против такой увлеченности, хотя порой это все же начинало казаться ей нездоровым. Несколько раз они крупно ругались из-за того, что Инга хотела приехать на дачу с друзьями или с молодым человеком, а мать отказывалась с нее уезжать.

Выйдя на станции, Инга обнаружила, что дождь перестал. Было холодно, но безветренно, в сером небе появились просветы. Вместе с Ингой вышло всего несколько человек. Она дошла до конца платформы и, прежде чем спуститься, оглядела парковку. Мать она заметила сразу. Ее вообще трудно было не заметить – на фоне остальных людей, одетых в черно-серое, она выделялась бордовым пальто и короткими белоснежными волосами. Сейчас она стояла, прислонившись к капоту машины, и курила, пристально, без тени улыбки, наблюдая за приближением Инги.

– Ты не думала подстричься? – было первое, что она спросила.

Инга машинально дотронулась до волос, которые, она и так знала, были убраны в узел на затылке.

– Как ты это определила?

– Челка тебе в глаза лезет.

– Я ее отращиваю.

Мать щелчком выкинула сигарету в кусты и, ни слова больше не говоря, села за руль. Инга кинула сумку на заднее сидение и сама уселась впереди.

– Как добралась? – спросила мать, выезжая с парковки.

– Нормально. Людей почти не было.

– Поэтому я и люблю приезжать сюда осенью и весной. Никого нет.

– Ты всегда любишь сюда приезжать.

– Справедливо. Фотоаппарат привезла?

– Забыла.

Мать оторвалась от дороги и ошеломленно уставилась на Ингу. Та вздохнула.

– Да привезла я его, конечно. Напугать тебя решила.

Мать еще секунду смотрела на нее, а потом опять отвернулась к дороге, ничего не ответив. Инга тоже отвернулась к окну и стала разглядывать мелькавшие за ним деревья.

– Ты любишь осень? – спросила она.

– Я в том возрасте, когда больше не делишь времена года на хорошие и плохие.

– Тебе пятьдесят три.

– Звучит как вечность. Почему ты спросила?

– Ну не знаю. – Несмотря на то, что в машине было тепло, Инга нахохлилась и снова поправила шарф. – Мне осенью как-то грустно. Меланхолия нападает.

– Ты просто идешь на поводу у дураков, которые думают, что осенью принято хандрить. А на самом деле нужно просто пить хорошее вино и перечитывать классику.

– О, поверь мне, я пью, – мрачно сказала Инга.

– Ну и отлично. Дома, кстати, есть.

Они подъехали к даче. Инга открыла калитку, мать завела машину во двор. Изнутри дома донесся собачий лай.

– Ты заперла Гектора? – укоризненно спросила Инга.

– Не хотела оставлять его на улице.

– Взяла бы с собой.

– Тоже не хотела.

Инга смотрела, как мать идет к дому. Она иногда не понимала, как к ней относиться. То есть, разумеется, это была ее мама и она ее любила, но это чувство было гладким, как булыжник, лежащий на дне. А на поверхности плавало множество других чувств с острыми краями, которые то и дело царапали Ингу.

Чаще всего она испытывала изумление. Ее изумляло то, как мать выглядит – всегда, невзирая на ситуацию. Она могла быть одетой в пижаму или вечернее платье – на нее все глазели. Ингу изумляло и то, насколько мать была к этому равнодушна. Она словно не замечала, какой эффект производит на людей, и это одновременно восхищало и злило. Она никогда не оправдывалась, не извинялась и не спрашивала разрешения. Мать вообще обращала мало внимания на окружающих, хотя назвать ее эгоисткой не поворачивался язык. Она поступала по-своему не потому, что слишком ценила свои интересы, а потому, что считала их универсальным высшим благом. Ей даже в голову не приходило, что у людей может быть иное мнение. Впрочем, как давно заметила Инга, в обществе ее матери иных мнений обычно и не бывало.

Они вошли в дом. Гектор, истерично виляя хвостом, сначала бросился к матери, потом к Инге, потом опять к матери. Она рассеянно погладила его по голове, и он зашелся в экстазе. Гектор был лабрадором, которого мать завела несколько лет назад, когда Инга съехала и стала жить отдельно. Он был самым добродушным псом из всех собак, которых Инга знала, и это воинственное имя ему решительно не шло.

– Пойдем к реке, – сказала мать. – Хочу пофотографировать.

Они вышли из дома и зашагали по поселку. Мать несколько раз останавливалась и щелкала фотоаппаратом – что она снимала, Инга не понимала, но не спрашивала. Гектор трусил впереди, то и дело оборачиваясь. Если он видел, что люди отстали, то садился и ждал.

Река была совсем рядом, на нее открывался вид с холма. Летом холм и берег утопали в зелени и тропинка, ведущая вниз, еле угадывалась в лопухах, но сейчас все кругом было голым и безжизненным. От пышных кустов у воды остались только черные, словно обгоревшие, остовы. Река казалась сизой, а песок на берегу – серовато-белым. На холме дул пронизывающий ветер, и Инга быстро продрогла. К счастью, под холмом он почти не чувствовался.

На берегу Инга уселась на бревно, которое служило тут лавочкой, и смотрела, как мать фотографирует одной ей видимые картины. Несколько раз она щелкнула и Ингу, а потом неожиданно увлеклась и стала командовать, как той лучше сесть и куда направить взгляд. Инга была уверена, что выглядит отвратительно – с растрепанными от ветра волосами и с красным носом, но не спорила, потому что знала: это бесполезно. К тому же приходилось признать, что у матери был талант – обычно на фотографиях, сделанных ею, Инга оказывалась красивее, чем думала о себе. Она много раз еще подростком приставала с вопросом: «Это ты меня так видишь?», втайне надеясь выклянчить похвалу. Мать не поддавалась на провокации и всегда невозмутимо отвечала, что видит только удачный кадр, а то, похожа Инга на себя или нет, – случайное стечение ракурса, света и выражения лица.

Когда стало совсем холодно, они вернулись в дом и начали готовить обед. Мать обожала готовить, но Инга никогда не разделяла ее увлечение. Обычно ее участие ограничивалось тем, что она сидела на кухне и поддерживала беседу. Сейчас она рассказывала, что ее испытательный срок на работе закончился на месяц раньше, чем должен был.

– Не сомневалась, что так и будет, – сказала мать, стоя к ней спиной и помешивая овощи на сковородке.

– Почему? – спросила Инга, заподозрив подвох.

– А почему нет? У тебя хороший опыт, и ты быстро схватываешь.

– Что я слышу! Неужели это комплимент?

Мать ничего не ответила, но когда она на секунду повернулась, Инга увидела, что она улыбается.

После обеда мать заявила, что хочет почитать, а Инга, взяв кофе, отправилась на второй этаж. Там было две комнаты – в одной, приезжая на дачу, она спала, а вторая была завалена вещами. «Отцовский хлам», – презрительно говорила мать, при этом ничего оттуда не выбрасывая. Усевшись в кресло, Инга пододвинула к себе коробку с пластинками и стала их перебирать, читая названия композиций и описания альбомов. Почти все здесь был джаз. Инга не стремилась найти что-то конкретное, ей просто нравилось рассматривать обложки и по потрепанности конвертов определять, какие отец слушал чаще. Она делала это не впервые, но каждый раз испытывала совершенное умиротворение в процессе, как будто это был особый вид медитации. Просмотрев все пластинки, Инга стала перебирать книги на полке над столом – их она тоже знала наперечет, но ей никогда не надоедало. Среди книг появилась одна новая – видимо, мать поставила – «Витязь в тигровой шкуре». Инга начала ее читать и не заметила, как уснула.

Вечером они решили пить вино на веранде: вынесли туда два плетеных кресла и гору одеял. Инга думала, что сразу замерзнет, но было хорошо – то ли стало теплее, то ли вино согревало. Еле слышно шелестел дождь. Мать много курила.

– Как поживает Кирилл? – спросила она, в очередной раз затянувшись.

Инга закатила глаза.

– Мама, мы расстались с ним полгода назад.

– Вы и раньше все время расставались, а потом мирились.

– На этот раз окончательно.

Мать помолчала, глядя в лесную темноту перед собой. Потом снова спросила:

– И что, ты теперь одна?

– В основном.

– Завела бы себе тиндер.

Инга покосилась на мать и, кажется, успела поймать ее самодовольное выражение.

– Ты считаешь, мне обязательно кто-то нужен?

– Мне кажется, это отличное развлечение. Если бы он был в мое время, я бы точно его себе завела.

– Расскажи, как ты познакомилась с папой.

– Я же сто раз рассказывала.

– Ну еще раз.

– Он позвал меня к себе домой и поставил пластинку с Телониусом Монком. Больше я не уходила.

– Ой, а может, сейчас поставим? – Инга даже привстала, воодушевленная идеей. – Его проигрыватель наверху работает?

Мать выдохнула дым и не пошевелилась. Инга замерла, ожидая, что она скажет.

– Ты знаешь, – задумчиво проговорила мать, – мне кажется, я никогда особо не любила джаз.

Инга откинулась в кресле и подоткнула одеяло под ноги.

– Почему же ты тогда «больше не уходила»? – почти обиженно спросила она.

– Видимо, я зато любила твоего отца.

Поздно вечером, уже лежа в кровати, Инга открыла тиндер и принялась быстро его листать. Она установила приложение еще год назад, когда впервые рассталась с Кириллом, а потом так и не удалила, но матери признаваться в этом не собиралась.

Впрочем, тиндер приносил ей исключительно разочарование. Если верить ему, все мужчины делились либо на розовощеких толстяков с жидкой челкой, которые рассуждали о том, какой работящей, сексуальной и покорной должна быть женщина, либо на отфотошопленных кудрявых красавцев, в существовании которых Инга здорово сомневалась. Была еще небольшая прослойка шутников со смешными фотками и нелепыми фразочками в профиле – при такой скудости выбора Инга задерживалась на их страницах чуть дольше. Однако мужчин, которые ей бы по-настоящему нравились, почти не попадалось. За весь год у нее было два или три тиндер-свидания, и все они не зашли далеко.

Смахнув влево очередную анкету, Инга некоторое время созерцала следующую, пока не заскриншотила ее и не отправила Максиму. Страница принадлежала мужчине с волосами, убранными в хвост, который в описании рассуждал о своих сексуальных требованиях к женщине, не стесняясь деталей, но при этом заменял слово «секс» на «кекс». Инга и Максим обожали обмениваться скриншотами впечатливших их аккаунтов и едко шутить на их счет.

Спустя десять минут бессмысленного листания Инга ощущала смертельную скуку, но спать не хотелось и заняться больше было нечем. Она зашла в настройки и увеличила возрастной диапазон претендентов с тридцати пяти лет до тридцати семи. В конце концов, если она не встретит среди них свою судьбу, то хотя бы найдет новый источник для шуток с Максимом.

Она почти бездумно смахнула еще несколько анкет влево и вдруг замерла.

На экране был ее начальник, Илья Бурматов. В профиле всего три фотографии – на первой, основной, он одет в белую футболку, на лице солнцезащитные очки, улыбается расслабленно, позади – ослепительное море. На второй катается на серфе – лица не разглядеть, зато отлично видно мускулатуру. На третьей он в свитере с оленями на фоне наряженной елки – фотография явно студийная, и ее пошлость несколько уравновешивалась скептическим выражением лица Ильи.

Инга внимательно изучила каждую фотографию. На фотке с серфом задержалась особенно долго: ее пленила самовлюбленность, которую, очевидно, испытывает человек, выкладывающий такие снимки. Все фотографии относительно свежие – по крайней мере, Илья сейчас выглядел точно так же. При этом камера явно его украшала – в жизни он не казался ей таким привлекательным.

Рассмотрев каждую деталь, Инга перешла к самому профилю. В нем была всего одна фраза на английском: «More like Russell and ‘state your intentions’, less like Sartre and ‘my mental mess is cute’». Инга тут же загуглила фамилию Рассел и, продравшись сквозь юмористов, актеров и баскетболистов, нашла на Википедии статью про философа Бертрана Рассела. Она ничего про него не знала. Фраза ей, однако, понравилась. Означает ли это, что Илья Рассела читал? Инга уважала начитанных людей. Или он просто подсмотрел где-то фразу? На всякий случай она загуглила и ее, но совпадений не нашла.

В профиле была и ссылка на инстаграм – самая любимая Ингина часть в путешествиях по тиндеру. Она обожала рассматривать фотографии и читать посты – при скудности тиндеровских анкет настоящее знакомство могло произойти только через них. Инга сама не вела инстаграм и использовала его для того, чтобы подглядывать за другими. Из всех коллег она уже находила мирошинский и Алевтинин, а искать инстаграм Ильи ей раньше даже не приходило в голову.

Он вел его не то чтобы часто, но стабильно – примерно одна фотография в месяц. Инга тут же нашла снимки с морем и серфом – сделаны год назад, геотег – Шри-Ланка. Оттуда же были и другие фотки – закат на каком-то пляже (ничего особенного), Илья взбирается на скалу (впечатляющий бицепс), коктейль с зонтиком крупным планом. Среди более поздних фотографий – Илья на какой-то вечеринке, в пиджаке и с бокалом шампанского, Илья что-то кричит на хоккейной трибуне, Илья едет на велосипеде, селфи Ильи в огромных наушниках. На всех фотографиях он был один. Инга пролистала инстаграм ниже. Взгляд выхватил кадр с наряженной елкой. Инга полистала карусель – снимков оказалось несколько. Действительно, студийная фотосессия – белоснежный камин, мягко светится гирлянда, под елкой гора подарков разной формы в блестящей бумаге. Фотографию, где Илья был один, Инга уже видела в тиндере, на остальных трех он был запечатлен в обнимку с какой-то девушкой. Инга рассмотрела ее с дотошностью. Она была очень красивой – с огромной копной золотых кудрей и фарфоровой кожей. Отметки на ее профиль не стояло, в подписи к фоткам – одна-единственная фраза: «С Новым годом!» Дата публикации – 31 декабря два года назад. Инга еще раз внимательно пролистала более поздние снимки – девушка больше ни на одном не появлялась. Инга снова вернулась к новогоднему посту. Посмотрела три комментария и все 112 лайков, но ее аккаунта среди них не нашла.

Она сама не очень понимала, почему ее так захватило это расследование. Ясно, что Илья с этой девушкой давно расстались. Однако она казалась такой исключительно красивой, что Инга испытала что-то вроде уважения к самому Илье. Очевидно, он тоже был в чем-то исключительным, если привлек такую красавицу.

Инга вернулась к его профилю в тиндере, заскриншотила первую фотку, фотку с серфом и отправила Максиму: «Прикинь, наткнулась в тиндере на того самого своего начальника». Лежа в кровати, некоторое время смаковала мысль: а вот взять бы сейчас и смахнуть анкету вправо. Она знала, что не сделает этого, но фантазировать о такой шалости было приятно.

«Ого, – написал Максим. – Понимаю, почему ты решила к нему подкатить».

«Да не решила я к нему подкатить, – сразу же заволновалась Инга. – Я так нажралась, что могла бы гладить ножку стола».

«Я шучу. Но вообще он ничего такой».

«Это фотки, в жизни хуже».

«Для человека, у которого не было секса шесть месяцев, тебе удается быть на удивление беспристрастной!»

«Да при чем тут секс! Ты с ума сошел? Он мой начальник, это вообще не обсуждается».

«Тихо-тихо, не кричи».