Самое же плохое заключалось в том, что ее прежние жуткие мысли, загнанные в дальний угол сознания, оказывается, не исчезли. Когда Ингин новый график стал для нее более или менее привычным, они вернулись с сокрушительной мощью. Теперь они как будто стали хитрее: большую часть времени таились, а потом в самый неподходящий момент выскакивали и набрасывались на Ингу. Стоило ей ненадолго потерять концентрацию, отвлечься от чтения, засмотреться на прохожего, как они, зубастые твари, принимались терзать ее с таким остервенением, что хотелось кричать.

Вот тогда-то она и решила пойти к психологу. Это была крайняя мера, но она логично вытекала из ее нового курса на осознанность. Вот только Инга не знала, где берут психотерапевтов. Среди ее знакомых таких не было, как и тех, кто бы к ним ходил.

Проблема, впрочем, решилась легко. Стоило Инге только задуматься об этом, как фейсбук и инстаграм начали любезно предлагать ей соответствующую рекламу. Технологии иногда здорово пугали Ингу своей несомненной способностью к телепатии. Один из постов рекламировал онлайн-сервис по подбору специалистов. Инга прошла тест и получила результат с тремя психотерапевтами, которые, по мнению программы, больше всего отвечали ее запросу. Инга выбрала Анну. На фотографии та ей понравилась – была одета в деловой костюм и улыбалась, а текст, в котором она рассказывала о себе, был пропитан доброжелательностью и энтузиазмом.

Анна принимала клиентов в небольшой клинике, затерянной в арбатских переулках. На фотографиях в интернете клиника выглядела уютной и казалась недавно отремонтированной. Все это Инге тоже понравилось, поэтому она тут же договорилась о первом сеансе, пообещав себе, что будет открыта всему новому и ни за что не позволит скепсису взять над собой верх.

Теперь эта ее решимость подверглась серьезному испытанию. Расспросив про ее отношения с матерью, выслушав жалобы на навязчивые мысли, Анна сказала:

– Давайте сделаем небольшое упражнение. Вы говорите, что испытываете почти физическую боль, когда вас одолевает тревога. Где эта боль находится?

– Что значит где? – растерялась Инга.

– Ну, в теле. Где именно в теле сосредоточена ваша боль?

Анна выглядела такой же бесстрастной, как раньше. Это вроде бы исключало розыгрыш.

Инга осторожно пояснила:

– Ну это же не настоящая боль, а душевная. Она нигде не находится. Мне просто кажется, что я ее чувствую.

– Я понимаю, что это не то же самое, что ножевая рана. Но мы в нейролингвистике считаем, что бессознательное связано с реальными ощущениями, оно может на них влиять. Поэтому если вы попытаетесь, то наверняка сможете отыскать то место в теле, где ваша боль отзывается сильнее всего. Закройте глаза.

Инга, все еще с подозрением косясь на Анну, нехотя послушалась. «Я обещала быть открытой всему новому», – напомнила она себе.

– Чувствуете? Может быть, в животе? Или в груди?

– Ну-у, наверное, в голове, – помолчав, с сомнением сказала Инга. Никакой боли она там не чувствовала.

– Очень хорошо. А теперь скажите, на что похожи ваши мысли?

– В каком смысле на что?

– Не открывайте глаза. Если я буду вам подсказывать, то это не сработает. Мы здесь оперируем образами. Вам надо представить, на что похожи ваши мысли.

Так как Инга не проронила больше ни звука, Анна наконец сжалилась:

– Ну, может быть, на воронку над вашей головой? Или облако мух?

– На собак. На стаю голодных злых собак.

– Прекрасно! А теперь представьте, что вы их прогоняете. У вас в руках палка, и вы машете ею направо и налево. Собаки пугаются, скулят и бросаются врассыпную. Представили?

Инга неуверенно кивнула. В жизни она не чувствовала себя так глупо.

– Ну и как, помогло?

– Что помогло? – убито прошептала Инга.

– Ну, вам удалось прогнать вашу стаю? Они ушли? Ушли ли вслед за ними ваши мысли?

Инга наконец открыла глаза. Анна смотрела на нее все так же серьезно, но теперь как будто с некоторым воодушевлением. Инга подумала, что психиатрическая помощь тут требуется явно не ей.

– Послушайте, ну это же не настоящая стая собак, а мысли. У них есть причина. Оттого что я представила, как машу палкой, они, конечно же, никуда не денутся.

– Хорошо. Тогда будем работать с причиной. Не расстраивайтесь, не у всех получается с первого раза. Нужна сноровка.

Анна порылась в сумке и достала оттуда упаковку квадратных стикеров. Вместе с ручкой она протянула их Инге.

– Я хочу, – заявила Анна, возвращаясь в кресло, – чтобы на одном стикере вы написали «настоящий момент», а на другом – «будущий момент». Теперь положите их на пол в любое место этой комнаты. Туда, где, как вам кажется, им место. Настоящий момент – это то, где вы сейчас, а будущий – это куда вы хотите прийти.

Инга написала, что от нее требовалось, сохраняя каменное лицо. Встав, она все же взглянула на часы – до конца сеанса оставалось еще пятнадцать минут.

Положив стикеры на полу – «настоящий момент» посередине комнаты, «будущий» на метр впереди, она вопросительно посмотрела на Анну.

– Очень хорошо. Теперь напишите и расположите так же «рождение» и «зачатие».

– Какое еще зачатие?!

– Мы с вами составляем ось вашей жизни. Некоторые вещи формируются в нас еще на стадии эмбриона.

Положительно не казалось, будто Анна сейчас захохочет от своей шутки. Она была смертельно серьезна. Инга заподозрила, что метод «интегральной нейролингвистики» все-таки нужно было погуглить заранее. Она слабо верила в силу разговоров с психологами, но то, что ее сейчас будут анализировать на стадии эмбриона, звучало устрашающе.

Однако отступать было некуда. Втайне уверенная, что ее снимает скрытая камера, Инга все же написала слова «рождение» и «зачатие» и положила их рядышком возле самого плинтуса.

– Теперь подумайте, – как ни в чем не бывало продолжила Анна, – какие события привели вас туда, где вы есть сейчас? Встаньте в «настоящий момент», так лучше думается. Нет-нет, буквально подойдите и встаньте на ваш стикер. Теперь вспомните все, из-за чего вы здесь оказались. Все вехи, которые кажутся вам важными, обозначьте на новых стикерах как «критический момент 1», «критический момент 2» и так далее. И тоже положите их на пол.

Уже почти устав изумляться и даже наоборот, предвкушая, чем это закончится, Инга послушно написала «критический момент 1» – когда начала встречаться с Ильей, «критический момент 2» – когда рассталась с ним и «критический момент 3», под ним объединив всю историю со скандалом. «Критический момент 3» она положила совсем близко от «настоящего момента», а остальные стикеры немного дальше.

– А раньше? – спросила Анна, оглядев бумажки на полу.

– Что раньше?

– Вы все стикеры положили в непосредственной близости от «настоящего момента». Но навязчивые мысли обычно симптом застарелой травмы. Подумайте, не случалось ли с вами что-то в более далеком прошлом?

– Понятия не имею, – нахмурилась Инга. – Что-то, конечно, случалось, но к делу это отношения не имеет.

– Обычно момент, где мы сейчас, закладывается очень рано. Чаще всего в пубертате. Не происходило ли с вами чего-то лет в двенадцать – четырнадцать?

– Вы смеетесь? – не выдержала Инга. – Какие двенадцать – четырнадцать? Я же вам с самого начала сказала, что моя проблема связана с работой. Я не собиралась в двенадцать лет идти работать в эту компанию.

– То, что ваши мысли проявились на фоне работы, не означает, что она является их причиной. Вероятнее всего, вы были склонны к ним раньше. Все же попробуйте, встаньте в ту точку на вашей оси, где вам около двенадцати.

Медленно закипая, Инга сделала два шага по комнате и замерла.

– Вы что-нибудь чувствуете в этом месте? Может быть, что-то вспоминаете? Попробуйте закрыть глаза.

– В этом месте я чувствую себя по-идиотски.

– Понятно. Зайдем с другой стороны. Ваше будущее – какое оно? Какой вы себя там представляете?

– Это опять что-то с образами? Я должна сказать, что представляю себя цветком в райском саду?

– Нет, буквально. Этот стикер на полу – то, куда вы хотите прийти, какой стать, какими качествами обладать. Какие они?

– Ну… Я спокойная. Ни о чем не беспокоюсь.

– Пожалуйста, избегайте формулировок с «не». Наше бессознательное это слово не фиксирует. Спокойная, какая еще?

– Мы играем в синонимы? – зверея, спросила Инга. – Безмятежная. Умиротворенная.

– Очень хорошо, – невозмутимо сказала Анна. – А когда в последний раз вы чувствовали себя так?

Тут Инга в самом деле задумалась. Наконец она пожала плечами.

– Наверное, около года назад. Хотя нет, год назад у меня были другие проблемы. Наверное, два года. Вообще если подумать, я всегда была не слишком спокойна. Просто чуть спокойнее, чем сейчас. Но полностью умиротворенной долгое время – нет, такого не случалось.

– Даже в момент рождения? – деловито спросила Анна, чиркнув что-то в блокноте.

Инга сфокусировала взгляд на кончике ее ручки.

– Вы знаете, – наконец проговорила она, – в момент рождения довольно сложно оставаться спокойной.

– Тогда, может быть, в момент зачатия?

Больше не таясь, Инга обернулась и посмотрела на часы. До конца сеанса оставалось пять минут.

– Спасибо, Анна, – твердо сказала она. – Думаю, на этом все.

Анна молчала, наблюдая, как Инга подхватывает сумку и направляется к дверям.

– Вы напишете, если захотите прийти еще раз? – спросила она в последний момент. – Первые встречи, особенно без опыта терапии, могут казаться бесполезными, но со временем изменения обязательно наступают.

Инга напоследок еще раз оглядела кабинет. Сейчас он казался ей ненатуральным, бездушным, как реклама в каталоге, – усредненное представление о месте, в котором должны проводиться терапевтические сеансы. Все здесь казалось фальшивым, но больше всего сама Анна, которая хоть и имела блокнот и употребляла слово «бессознательное», была пародией на психолога. Впрочем, с неожиданным раскаянием подумала Инга, возможно, это не она была пародией на психолога, а сама Инга – пародией на клиента. Ведь на самом деле она знала: все, чем она занимается последнее время, – искусственное. Эта ее осознанность, йога с медитацией, правильный образ жизни и эффективность. Инга играла в такую себя, какой никогда не была, и хотя это могло увлечь ее на время, проблему не решало. Она просто опять пыталась оттянуть момент, когда ей придется встретиться с проблемой лицом к лицу. И в ту же секунду Инга почувствовала, что ее бессмысленное дрейфование закончилось. Она как будто встала на якорь – цепь натянулась, ее дернуло в последний раз, и наступил покой.

– Вряд ли я приду еще раз, – покачала она головой. Раздражение из-за Анны и впустую потраченного часа вдруг прошло. – Думаю, мне нужен другой подход.



По пути домой Инга ни о чем не думала, в голове было ясно, как в погожий день. Никакой медитацией не удавалось достичь такого эффекта. Она терпеливо ждала, когда окажется в квартире, одна, надежно защищенная стенами, и там-то наконец даст мыслям волю. Это больше не пугало, и теперь Инга точно знала, что не обманывает себя. Она действительно собиралась это сделать.

Зайдя домой, она заперла и подергала дверь, а потом села в кресло и уставилась на стену перед собой. Она сидела не шелохнувшись, с остановившимся взглядом, но чувствовала, как внутри нее все приходит в движение, словно где-то на немыслимой глубине зашевелились тектонические плиты. Хотя на лице у нее не дрогнул ни единый мускул, ее как будто всю перетряхивало до основания. Мысли вспыхивали, как зарницы, и тут же гасли, раз за разом более дерзкие, более запретные, которые и думать страшно, но Инга не боялась их и не торопила себя. Она ждала, когда ее новый мир наконец-то обретет форму, застынет, и отчетливо явится главная мысль, которую она почувствовала в себе той ночью на турбазе, но побоялась назвать.

И мысль явилась.

Илью нужно убить, подумала Инга.

И ничего не произошло – небеса не разверзлись, не грянул гром, даже пульс, кажется, не участился. Да Инга ничего такого и не ждала. На самом деле ей все было ясно еще с той самой ночи в лесу, но когда мысль впервые возникла в ней, еще бесформенная, просто импульс, Инга спрятала ее поглубже и завалила сверху всяким хламом – черно-белым кино и паровыми котлетами. Она думала, что ее без труда удастся победить, да, в общем-то, и побеждать не придется. Мало ли на свете людей, которые в приступе ненависти желают кому-нибудь смерти, редко кто из них становится убийцей по-настоящему. Уж точно не Инга. Она была самым обычным человеком, не супергероем и не психопатом. Самое радикальное действие, на которое она была способна в порыве расстроенных чувств, это отстричь себе каре. По крайней мере, так она думала.

Однако, видимо, что-то особенное в ней все же было – Инга предпочитала думать об этом как об особенности, – потому что погребенная мысль не желала затихать. Инга ощущала ее внутри все время, как застрявшую в теле стрелу (Анна была бы довольна образностью ее мышления), – ни вытащить, ни забыть. Она старалась не обращать на нее внимания, решила, что мысль лишится силы, если не смотреть на нее прямо, не формулировать словами. Так она пыталась перехитрить саму себя, пока эта идея, засев в ней, не начала отравлять нутро и пока сегодня, стоя у Анны, Инга не сдалась. Поэтому она поехала домой, заперлась, чтобы никто уж точно не подсмотрел и не подслушал, и, призвав все свое мужество, позволила наконец этим трем словам явиться на свет. Илью-нужно-убить.

Новая реальность, в которой Инга очутилась, требовала двух вещей. Во-первых, нужно было разобраться, чем она делает Ингу. Ты не можешь оставаться обыкновенной женщиной, планируя чью-то смерть. Ты автоматически превращаешься в другое существо, но потянет ли Инга такую трансформацию? Об этом стоило как следует поразмыслить.

Во-вторых, собственно планирование. Невозможно убить человека, ограничившись одним желанием. Для этого требуется физический акт. И если уж Инга решилась как минимум размышлять об этом, то ей предстоит придумать, что это будет за акт и как она его осуществит. Та еще задачка.

Инга неожиданно развеселилась. Думать в открытую оказалось не так страшно: по ощущениям это была та же игра, что и в йогу с медитацией. Инга не сдерживала фантазию, разрешая себе на время побыть кем-то другим. Никому не запрещено думать. В голове можно устроить хоть геноцид, все равно никто не узнает. Даже странно, что она так боялась раньше.

Осознав, что улыбается, Инга попыталась принять сообразный своим размышлениям сдержанный вид. Она сложила ладони перед собой, локтями упираясь в ручки кресла. Итак, если бы она в самом деле решилась убить Илью, что бы она почувствовала к себе? Инга успела подумать только первую часть вопроса, как сердце зашлось от ужаса, но уже в следующую секунду она ощутила восторг, даже упоение. Наверное, такое чувствуешь, когда прыгаешь с парашютом. Это была бы победа – над Ильей, конечно, тоже, но главное, над собой. Инга стала бы исключительной. Несравнимой с обычными людьми. Она могла бы с этих пор смотреть на всех свысока и знать, что она другая, отличная от них, что у нее есть тайна, которой не поделишься с подружкой, о которой не проболтаешься спьяну, – настоящая тайна, меняющая мир. И хотя от этого стыла кровь, куда больше Инга чувствовала опьяняющую гордость за себя. Кто бы мог подумать, что она умеет рассуждать так дерзко. Что она может примерить на себя роль убийцы и не струсить.

Нет, она не хотела убивать ради убийства или высшей идеи. Эксперименты в духе Достоевского ее совершенно не увлекали. Однако свободомыслие, которое она даже не подозревала в себе, явилось таким поразительным открытием, что Инга на некоторое время потеряла способность думать о чем-то другом и только восхищенно созерцала эту новую свою сторону.

Впрочем, когда острота момента прошла, Инге пришлось признать, что у ее головокружительного превращения в сверхчеловека имелось другое, куда более реальное и предсказуемое последствие. Илья умрет. Он перестанет быть. Несмотря на то, что именно это было главной целью всех ее размышлений, Инга вовсе не испытывала приятного возбуждения. Наоборот, мысль показалась отрезвляющей, как снег за шиворотом.

Инга поначалу даже испугалась. Неужели ей его жалко? Она попыталась представить лицо Ильи, чтобы распалить в себе злость, но этого не произошло. Инга не чувствовала вообще ничего: ни страха, ни сострадания, ни ярости. Смерть Ильи была самой неинтересной вещью на свете, не пробуждающей в ней вообще никаких сильных эмоций.

Это открытие тоже было в некоторой степени поразительным, хоть и не вызывало особого трепета. Инге всегда казалось, что если убийство задумывает обычный человек, а не какой-нибудь сумасшедший, то он движим страстной ненавистью, запредельным накалом чувств. До той ночи в беседке все это в Инге и было. Ненависть была, жажда отомстить была. Электрическое покалывание в пальцах и сжимающиеся кулаки. Она помнила все это, но воскресить сами ощущения теперь не могла. Как будто бешенство бесследно покинуло ее, как только в ней поселилась мысль об убийстве. Поначалу оно заменилось тоской, чуть было ее не сломившей, а теперь, когда Инга дала себе волю, холодной расчетливостью. Никаких сомнений или нравственных терзаний она не испытывала. Илья просто должен был умереть, и все.

Но как именно? В голове нарисовался образ в стиле нуар: Инга извлекает из сумочки маленький изящный пистолет и, бросив последнюю драматическую реплику, стреляет в Илью. За секунду до смерти в его глазах вспыхивает осознание заслуженной расплаты. Очень соблазнительная фантазия с одним крупным недостатком: пистолета у Инги не было. Перед ней прошла вереница картин, где маленький изящный пистолет заменялся на пистолет с глушителем, обрез и ружье, но легче не стало. Взять все это было негде.

Следующим в иерархии орудий убийства, по Ингиной оценке, стоял нож, но едва она вообразила, что всаживает лезвие Илье в живот, как ей самой скрутило живот. Несомненным плюсом пистолета, помимо его элегантности, была бесконтактность. Убийца находился на расстоянии от жертвы и не соприкасался с ней. Нож – совсем другое дело. Мысль о том, как он входит в тело (Инга со всей живостью воображения представила сопротивление тканей и даже, кажется, услышала влажный клекот), была настолько омерзительной, что она сразу же с брезгливостью ее отбросила. Не говоря уже о том, что это было грязно и отвратительно, Инга сильно сомневалась, что ей хватит сил.

Это вообще было проблемой, о которой она задумалась только сейчас. Илья был взрослым мужчиной выше ее на голову, почуяв опасность, он мог наброситься на нее, вступить в борьбу и победить. Ингу мало беспокоило, достанет ли ей духа его убить, но вот хватит ли ей сил? Потренироваться на ком-нибудь заранее невозможно, значит, действовать придется наверняка.

По этой же причине Инга отмела идею с удушением – тут ей точно ничего не светит. Некоторое время она рассматривала возможность столкнуть Илью откуда-нибудь, но даже если бы подходящее место нашлось, Инга, опять же, могла физически не справиться.

Оставался самый тихий вариант – отравить. Обилие детективных сюжетов, в которых люди погибали от яда, намекало, что особых усилий не требуется.

Сначала Инга подумала про цианистый калий, но тут же отвергла эту мысль – она не знала, где его взять. Кроме того, само это словосочетание так прочно увязывалось с убийством, что Инге казалось небезопасным рыскать по Москве в его поисках. В книжках травились мышьяком или крысиным ядом (Инге казалось, что это одно и то же), но, кажется, последний раз в прошлом веке. Старомодность метода тоже, увы, навлекала подозрения. Вряд ли в современном мегаполисе Ингин интерес к крысиному яду не вызовет вопросов. В кино все ели снотворное горстями, и это, пожалуй, был неплохой способ – достаточно нагуглить, какие таблетки в большом количестве смертельны, а дальше придумать, как заставить Илью их выпить. Плану все еще явно не хватало деталей, но что-то уже вырисовывалось.

Вставая с кресла, Инга даже негромко рассмеялась. Больше всего ее радовало то невероятное облегчение, которое на нее наконец-то снизошло. Размышлять об убийстве было так просто, что сама эта простота уже приносила удовлетворение. Конечно, пока она никого не собиралась убивать, но ведь ничего не мешало ей и дальше развлекать себя этими мыслительными упражнениями. Планировать убийство было приятно. Планирование ни к чему ее не обязывало. Она просто еще немного подумает о том, как это можно сделать, а уж когда план будет окончательно готов, решит, что дальше. Пока же ничего не нужно решать, ни к чему эта звериная серьезность, пусть все идет своим чередом.

Инга открыла холодильник и скривилась: там был только кефир и нарезанная ломтиками морковь – неопровержимые улики насилия над собой. Инга с отвращением достала морковь и швырнула ее в мусорное ведро. Она подумала, что и тут тоже виноват Илья, ведь это чтобы избежать мыслей о его убийстве Инга несколько недель мучила себя здоровым образом жизни. Хватит. Отныне она будет есть что хочет, делать что хочет и думать о чем угодно. Инга взяла телефон и с мрачным торжеством, как будто это была ее месть, заказала себе пиццу.



Начинать новую жизнь второй раз за месяц оказалось куда проще, чем первый, а главное, неизмеримо приятнее. Для начала Инга отправилась по магазинам. Шопинг вообще-то не был ее любимым развлечением, но она сочла его верным способом удовлетворить поверхностные желания. Инга представляла себе это как в кино: быстрый монтаж под веселую музыку, где она появляется в дверях разных магазинов с растущим количеством пакетов. На деле все, конечно, оказалось не так. Ее скоро утомила и скудость выбора, и очереди в примерочные, и постоянное переодевание. Спустя три часа Инга вышла из торгового центра с возмутительно небольшим ворохом пакетов, зато с твердым намерением найти другие способы баловать себя.

Для этого она решила восстановить свой тиндер, однако и тут ее вскоре ждало разочарование: заново открывшийся ей мир был так же уныл, как и в прошлые разы. Причем на этот раз дело было не столько в самих мужчинах, сколько в их фотографиях. Примерно четверть выкладывала снимки такого ужасного качества, что Инга считала это попросту неприличным – уж в двадцать первом веке можно было бы завести себе нормальный телефон. Однако хуже обстояли дела с еще двумя четвертями – их фотографии были чудовищно претенциозны. Мужчины позировали за рулем дорогих машин, в небрежно накинутых на плечи белоснежных рубашках, надевая запонки, глядя в сторону, запустив пальцы в волосы и ненатурально улыбаясь. Среди них действительно попадалось много симпатичных, но стоило Инге пролистать их постановочные фотографии, как вспыхнувший было интерес моментально гас. О чем она будет говорить с таким человеком? Она не могла даже представить общую тему.

Владельцы подобных фотографий обычно не писали о себе ничего, а если уж расщедривались на подпись, то это был или их рост, или фразы вроде «жизнь не в том, чтобы ждать, когда пройдет буря, а в том, чтобы научиться танцевать под дождем», «a real man can ruin your lipstick, but never your mascara».

Была еще небольшая прослойка людей, которые выкладывали первой фотографией ту, где они были запечатлены с кем-то: с игроками по команде, друзьями, а то и женщинами неясного статуса. Поначалу Инга еще пролистывала следующие снимки, чтобы определить, кому все же принадлежала анкета, но к двадцатому разу потеряла терпение и автоматически смахивала таких влево.

Оставшаяся четвертинка мужчин была на первой взгляд небезнадежной: с естественными фотографиями, с нормальными, а иногда даже смешными подписями. Но и тут нашлось непреодолимое препятствие. Замэтчившись, Инга никогда не писала первой, считая, что это мужская обязанность, но эта четвертинка, видимо, рассуждала по-другому, потому что не писала тоже. Пары у Инги копились, но толку от них не было.

И тут Ингу посетила идея. Надежда найти в тиндере настоящую любовь истончилась до призрачности, но развлекаться это никак не мешало. Надо было только соорудить невероятную анкету с невероятными фотографиями и с ее помощью ловить в свои сети ничего не подозревающих мужчин. Встречаться с ними Инга не собиралась, а значит, могла вести себя как ей вздумается, писать первой и любые глупости, а потом наслаждаться реакцией.

Это кольнуло ее сходством с ее поддельной фейсбучной страницей, но Инга не позволила себе углубляться в воспоминания. Того аккаунта больше не существовало. В ночь последнего разговора с Ильей она удалила его, а потом, скрипя зубами, и свои посты об Илье с настоящей страницы. Выпитое вино тогда притупило Ингино унижение, она подумала, что жизнь ее и без того превратилась в такое безобразие, что хуже уже не будет, и ей просто нужно начать все сначала. Утром она корила себя за малодушие, однако в глубине души признавалась: Илья так сильно напугал ее, что по-другому она поступить не могла. От этого она, правда, злилась только сильнее.

В любом случае больше Инга не собиралась повторять своих ошибок. Новый тиндер-аккаунт она решила завести на отдельном телефоне с другой сим-картой, чтобы никто не мог ее отследить. К тому же она не хотела удалять свою настоящую страницу. Вдруг ее судьба все же скрывается где-то там, среди бесчисленных анкет?

Инга купила себе простой смартфон и симку в крохотном магазинчике возле метро. Паспорт у нее никто не спросил. Потом началось самое интересное: создание образа. Инга рыскала по просторам интернета в поисках фотографий, которые были бы привлекательными и при этом достаточно реалистичными. Глаза у нее разбегались. Ей разом хотелось побыть и скромной девочкой-одуванчиком, и женщиной-вамп, и модной тусовщицей, и хиппи со склонностью к эзотерике. Каждая из этих личностей нуждалась в собственном характере, жизненной истории, манере вести переписку, и придумывать их было для Инги самым увлекательным занятием на свете. Однако быть всеми одновременно она не могла, аккаунтов не напасешься, да и чем больше ложных сущностей она выдумает, тем поверхностней они получатся. Инга не без сожаления решила сосредоточиться на ком-то одном и менять персонажей постепенно, когда они наскучат.

В качестве пробника она выбрала фотографии девушки, которая когда-то встречалась с ее однокурсником. Они виделись один раз в жизни на какой-то вечеринке сто лет назад, и Инга не без труда отыскала ее соцсети. С однокурсником она давно рассталась, страница «ВКонтакте», которую нашла Инга, не обновлялась уже год. Единственная причина, по которой Инга вообще стала ее искать, была в том, что во время их единственной встречи девушка поразила ее своей внешностью. Было в ней что-то рысье, не хватало как будто только кисточек на ушах, но при этом во всем ее облике сквозило такое благородство, что это сбивало с толку. На нее постоянно хотелось смотреть, следить, как меняется ее лицо, из озорного и дерзкого становясь вдруг божественно красивым.

Фотографии не передавали этих переливов. На них она казалась просто манерной, с томно запрокинутой головой и неестественно сложенными руками. Но так для Инги было даже лучше. Ей нравилось, что ее персонаж – настоящий человек, это увеличивало правдоподобность ее затеи в ее же собственных глазах. Не какая-то недоступная модель, а вполне обычная женщина, хоть и очень привлекательная. Найденная на ее странице пошловатая черно-белая фотосессия вполне соответствовала тиндеровскому духу.

Инга назвала ее «Валентиной» – захотелось необычного, слегка устаревшего имени. В профиль она поставила цитату из «Анны Карениной»: «Если сколько голов, столько умов, то и сколько сердец, столько родов любви» – и приготовилась к охоте.

Лайки посыпались на нее как из рога изобилия, и Инга даже оплатила улучшенную версию тиндера, чтобы видеть всех, кто шлет ей сердечки (на своем настоящем аккаунте она жадничала). Однако, хоть Инга и писала теперь первой, особо интересных разговоров не завязывалось. Инга решила, что Валентина будет романтичной псевдоинтеллектуалкой, но для тиндера этот образ оказался слишком скучным. Обсуждать с ней Толстого никто не хотел, а беседы о сексе не вписывались в придуманный характер. Большинство парней после третьего сообщения звали Валентину на свидание, считая, что долгая переписка – пустая трата времени, а когда она отказывалась, теряли интерес.

В итоге Валентина была признана провальным экспериментом, и Инга завела новую анкету, намного более цветастую – с пышногрудой девицей в ультракоротких шортах. Эти фотографии она уже не искала тщательно, а просто наткнулась на них в галерее какого-то не слишком популярного московского клуба. Нового персонажа она назвала «Камилла». Камилла пользовалась намного большим успехом, чем Валентина. Инга упоенно изображала капризную дурочку, и почему-то теперь все мужчины желали с ней разговаривать – они расспрашивали ее о том, как она отдыхает, в какие заведения ходит, что любит пить, какую музыку слушает и что ценит в противоположном поле.

Камилла продержалась несколько дней, но когда Инга хорошо изучила сценарии возникавших с ней бесед, та ей тоже надоела.

После Инга успела побывать вегетарианкой Никой, на зимовку уезжавшей на Гоа и увлекавшейся переселением душ, школьной учительницей Екатериной, подрабатывавшей стриптизом, и лесбиянкой Сашей – для этого Инга изменила настройки тиндера, чтобы ей показывались женщины. Последний опыт оказался не очень любопытным, потому что многие женщины, как выяснилось, пользовались приложением, чтобы искать просто подруг. Тем не менее кое-что полезное было: Инга смогла погрузиться в ту часть тиндера, что обычно была от нее скрыта. Одновременно с сожалением и чувством заслуженного превосходства она сделала вывод, что женские анкеты были куда разнообразнее, оригинальнее и интереснее, чем мужские.

Несмотря на то, что игра в тиндер захватила Ингу, ее развлечения этим не ограничивались. Она уговорила Максима поехать вместе в отпуск в Италию, и теперь они бурно его планировали. Кроме этого, она стряхнула пыль со своей телефонной книжки и принялась встречаться со старыми знакомыми, не отказываясь ни от каких предложений, будь то поход в клуб или поездка на дачу. При этом, когда мать позвала ее на собственную дачу, Инга, как следует подумав, отказалась и запретила себе испытывать по этому поводу чувство вины. Она до сих пор обижалась, что мать в последний раз не поддержала ее. А если уж делать только то, что тебе нравится, то от встреч с матерью можно с чистой совестью уклоняться.

Инга замечала, что в маниакальном стремлении ни в чем себе не отказывать слегка перегибает палку, как будто опять превратилась в бунтующего подростка. Иногда она даже уставала, словно ее нынешний образ жизни был просто новой формой ограничений. Особенно утомляли ее встречи со знакомыми. Просыпаясь на следующий будний день с похмелья и со звенящим ощущением стыда (она вспоминала то как споткнулась на лестнице, то как целовалась с каким-то парнем у туалета, то как флиртовала с таксистом и даже оставила ему свой номер), Инга думала, что ей стоило бы немного притормозить. В конце концов, мало приятного было мучиться головной болью в офисе на глазах у ненавистных коллег. Однако в ней тут же поднимался протест – кто сказал, что неправильно пить в будни? Кто сказал, что неприлично целоваться у туалета? Зато ей будет что вспомнить. Настоящая жизнь состоит из веселых приключений, и ничего не поделаешь, если за эти приключения иногда приходится платить. Инга самоотверженно продолжала веселиться.

Впрочем, все это было не более чем антуражем, пестрым обрамлением того, что на самом деле ее занимало. Главным развлечением, занятием, которое по-настоящему наполняло дни смыслом и ценностью, стало для Инги планирование преступления.

Поначалу она не торопила события, даже оттягивала момент формирования плана. При мысли о том, на что она собирается замахнуться, у нее сладко щемило в груди. Сперва она составляла будущие поисковые запросы в голове. Было что-то будоражащее и запредельно дерзкое в том, чтобы смотреть на Илью сквозь стеклянную стену его кабинета и перебирать про себя формулировки «чем можно отравиться», «какие лекарства в больших дозах смертельны», «снотворное с алкоголем эффект». Потом она наконец-то решила, что настало время переходить к практике. Инга открыла гугл, поставила курсор на строку и замерла.

Ей впервые пришло в голову, что искать такие вещи в интернете может быть опасно. Еще более опасно было делать это с рабочего компьютера, подключенного к местной сети. Похолодев, Инга покосилась на сидящего через стол Галушкина, словно он мог угадать ее намерения. Как можно быть такой дурой, чтобы не подумать об этом заранее? Ясно ведь, что все, что она напишет, где-то сохранится и потом выдаст ее с потрохами.

Это неожиданное препятствие, которое она по глупости не предусмотрела, да еще с самого начала, слегка сбило ее боевой настрой. Ей бы стоило все это время не фантазировать впустую, а разобраться в минимальных правилах безопасности.

Промыкавшись до вечера, Инга обратилась за советом к Максиму и с горем пополам все же сумела установить себе VPN. На всякий случай она поставила его на свой запасной, тиндеровский телефон – неясно было, как там все работает, а лишняя предосторожность не помешает. С этого телефона она и собиралась искать. Максим, конечно, изумился, зачем ей вдруг понадобилось шифровать трафик, но она уклонилась от ответа. Делать Максима соучастником она ни в коем случае не собиралась.

Наконец Инга могла приступить к исследованию. Она начала издалека: последовательно загуглила «цианистый калий», «мышьяк», и «крысиный яд», только чтобы окончательно от них отказаться. Результат оказался предсказуемым – где их достать, «Википедия» не сообщала. К открытиям можно было отнести только то, что мышьяк и крысиный яд – все же разные вещи, но это не облегчало задачу.

Тогда Инга перешла к поиску смертельных лекарств, но тут ее подстерегало новое разочарование. Статьи в интернете были забиты восклицательными знаками, большими буквами и красными плашками, но основной вывод, который из них следовал, – никакие таблетки, тем более отпущенные без рецепта, не гарантировали смерть. Авторы пугали сердечной недостаточностью, которая «может наступить через пять-шесть часов», статистикой, по которой летальный исход грозил в «10 % случаев», сыпали словами «недопустимо», «крайне опасно», «серьезный вред здоровью», но Инга только в нетерпении скроллила экран, чтобы найти что-нибудь по-настоящему действенное. Такого не существовало. Результата никто не обещал.

При этом интернет изобиловал сведениями о том, что отравления – самая частая причина гибели, что люди умирают, даже выпив слишком большое количество воды, не говоря уже о некачественном алкоголе, но все эти факты в виде статистики были бесполезны.

Беспорядочное гугление вывело ее на фильм Вуди Аллена, где герой совершает убийство, похищая пузырек с ядом из университетской лаборатории. Но в распоряжении у Инги не было лаборатории. Чуть позже она наткнулась на статью про серийную отравительницу, которая воровала яд на производстве. Но Инга не работала на производстве. Все, что она читала, свидетельствовало: для успешного убийства требуется удачное стечение обстоятельств. Но Инга не могла полагаться на везение!

Это еще больше остудило ее пыл. Раньше ей казалось, что убийство – вещь плевая. Человек смертен и, что еще более важно, хрупок. Вся сложность заключалась только в моральных принципах и заметании следов. Литература и кинематограф это подтверждали. Там герои мерли как мухи от самых разнообразных вещей: пронзенные ножницами, задушенные подушкой, раздавленные обрушившейся на них с крыши скульптурой. Никто не упоминал, что это физически тяжело! Да что там тяжело – сейчас Инге казалось, что попросту невозможно. В какой-то момент на нее даже нашел мистический страх, будто Илья вообще неуязвим.

Инга снова перебрала в голове все традиционные варианты убийств. Можно было сбить его машиной. Но она не умела водить. Можно было испортить его собственный автомобиль, перерезав тормоза. Но Инга не знала, где они там находятся и как их перерезают. Можно было нанять киллера. Господи Иисусе, да его-то она где возьмет?! Отправится ночью в подворотню и будет ждать, пока кто-нибудь любезно не предложит ей свои услуги? Или подаст объявление в газету?

Насчет объявлений Инга смутно догадывалась, что такое вообще-то существует. Она имела отдаленное представление о задворках интернета, где можно достать что угодно, от оружия до героина и детских органов. Наверняка там отыщутся и люди, которые берутся за такие задания. Правда, сегодня у Инги ушло несколько часов, только чтобы настроить VPN, и это здорово подрывало ее веру в себя и технологии. Где она будет искать эти сайты, как сумеет ими воспользоваться? Инга не знала никого, кто мог бы ей это объяснить, да и не хотела обзаводиться сообщниками. Это же относилось и к киллерам, и вообще к темным личностям, которые могли бы, скажем, продать ей пистолет. Кроме того, подобные вещи наверняка стоили запредельно много.

Она начала впадать в отчаяние. План явно не складывался. Во всех схемах был какой-то изъян. Даже если пренебречь ее собственной брезгливостью, физической слабостью и отсутствием инструментов, оставалась главная проблема: как подобраться к Илье достаточно близко, чтобы убить? Где Инга подкараулит его, чтобы подстрелить или зарезать? Как заманит его в воду, чтобы утопить? Откуда столкнет, если они вместе нигде не бывают? Да и возвращаясь к идее с ядом – куда бы она его подсыпала? С той ночи в беседке они с Ильей виделись только в офисе и ни секунды не оставались наедине.

Не стоило к тому же забывать, что убить Илью – это полдела. Жажда мести не настолько застилала Инге глаза, чтобы не думать о последствиях. Нужно было еще и отвести от себя подозрения. Все варианты вроде принести ему отравленный кофе или сбросить в реку, катаясь на кораблике, отвергались. Во-первых, Илья на такое никогда не купится, а во-вторых, Инге в этом случае никогда не уйти. Если он умрет, она и так наверняка станет главной подозреваемой, но подставляться и облегчать полиции задачу в ее планы не входило.

Инге казалось, что она вертится на крохотном пятачке, со всех сторон натыкаясь на препятствия: уличные камеры, банковские выписки, мобильные операторы, ведущие учет звонков и сообщений. Спланировать идеальное убийство в современном мире было невероятной задачей. Любое действие фиксировалось сотней способов, о части из которых, с содроганием думала Инга, она наверняка даже не подозревает, – и это в дополнение к прочим сложностям.

Очевидных способов избежать наказания было два. Илья должен был умереть естественной смертью, или Инга в момент убийства не должна была оказаться рядом. Совместные поездки, прогулки, обеды, приход в гости таким образом исключались. Она еще могла бы, пожалуй, подстеречь его в темном переулке, но для этого нужно было удостовериться, что в нем нет камер и Илья точно пойдет определенным маршрутом. Кроме того, даже в этом случае Инге требовалось железобетонное алиби. После их скандала ей мало было просто остаться незамеченной, для доказательства своей невиновности она нуждалась в чем-то посущественней.

Все это были не бог весть какие открытия, но Инга, деморализованная внезапными трудностями, окончательно впала в ступор. Выходило, что с убийством невозможно совсем уж отделаться от подозрений. Сама насильственная смерть недвусмысленно намекает на постороннее вмешательство. Стоит только начаться расследованию, как обязательно найдется какая-нибудь позабытая мелочь – и пиши пропало. В детективах всегда так случалось. Инга не слишком верила в способности российских полицейских, но все же не стоило совсем сбрасывать их со счетов.

Несколько дней она провела в напряженных раздумьях. В офисе она по-прежнему пожирала глазами Илью, но теперь в надежде, что случайная деталь наведет ее на мысль. С досадой она поняла, что спустя три месяца после их расставания уже не так хорошо представляет его распорядок дня. Ходит ли он по-прежнему в спортзал, в каких ресторанах чаще бывает, куда направляется после работы? Конечно, все это можно было выяснить, проследить, в конце концов, но Инге такие усилия казались опереточной пошлостью. Она воображала себя в темных очках и с поднятым воротником, шмыгающей за Ильей по городу, и кривилась. Речь все же шла о настоящем убийстве, а не о шпионском романе.

Чтобы расшевелить воображение, она попробовала читать криминальную хронику. Воображение и правда расшевелилось, только не так, как хотелось бы Инге, – свежих идей не прибавилось, зато ее вера в человечество заметно пошла на спад. Люди зарубали соседей топором, заживо сжигали немощных родителей, ели собственных детей. Какая-то женщина заперла мужа в подвале и заморила голодом – смерть мучительная, но, впрочем, хотя бы не кровавая. Однако главным недостатком этих новостей был их скупой слог: о методе убийства сообщалось одной строчкой, без деталей планирования и реализации. Как Инга ни старалась применить все это к своим обстоятельствам, вертя возможности и так и эдак, ничего не получалось.

В конце концов она решила, что ломать голову бесполезно. Чем изощреннее стратегию она придумает, тем вероятнее где-нибудь ошибется. Надо просто запастись терпением, и план сложится сам собой, простой и изящный, как решение математической задачи.

Чутье Ингу не подвело.



Мать в очередной раз позвала ее в гости – такая настойчивость с ее стороны была даже странной, и Инга со смесью удовлетворения и неизменного раскаяния подумала, что та, возможно, хочет загладить свою вину. Ей не хотелось, чтобы мать чувствовала себя виноватой, ей вообще не хотелось, чтобы мать испытывала из-за нее что-то дурное и тяжелое. Это бремя в их отношениях по негласному договору полностью лежало на Инге.

Она уже почти согласилась, тем более что была вовсе не прочь съездить на дачу – погода стояла отличная, лето вообще удалось в этом году, однако тут выяснилось, что мать зовет ее в гости в московскую квартиру. За город она на этих выходных даже не собирается, дела. Инга обрадовалась и сказала, что заглянет, а заодно возьмет ключи – раз мать не едет на дачу, поедет она.

Максим вновь оказался свободен на выходных. Недавно он объявил Инге, что ему пора сделать перерыв в тиндер-свиданиях, потому что он выбрал уже всех симпатичных геев в городе и теперь «шкрябает по дну». К радости Инги, в отсутствие новых онлайн-знакомств он был ничем особо не занят и легко согласился составить ей компанию. Рано утром в субботу он заехал за ней на машине, и они вместе отправились на дачу.

По пути они обсуждали все тот же тиндер, благо у Инги с ее поддельным аккаунтом теперь было много новых тем для шуток. Она пересказывала Максиму свои последние онлайн-похождения, а он смеялся, но предостерегал, что это рано или поздно выльется у Инги в зависимость. «Нет, серьезно, – настаивал Максим, – я офигел, когда увидел отчет айфона о том, сколько экранного времени там трачу. Четыре часа в день! Ты представляешь, сколько это в месяц? Да я вообще телефон из рук не выпускаю, только свободная минута – сразу лезу проверять. Не будь как я!» Инга тоже смеялась и отмахивалась: ну какая зависимость, это развлечение.

Когда они приехали на дачу, день уже разгорелся, но продолжал наливаться огненным жаром. Густо пахло соснами, синие гроздья дельфиниума, росшего вдоль забора, подрагивали от кружащих вокруг пчел. В доме стояла прохлада и сумрак. После уличной жары Инге всегда казалось, что она как будто входит в пещеру. Она распахнула везде окна, чтобы воздух здесь тоже пропитался теплом, хотя знала, что только комары налетят.

Они с Максимом мгновенно переоделись и ринулись на Волгу. Их маленький пляжик был переполнен людьми, на мелководье плескались и верещали дети, по реке, пуская на берег волны, проплывали баржи. Вода была холодная, и Максим заходил в нее медленно, подолгу стоя на одном месте и привыкая к температуре. Инга, наоборот, разбежавшись, стрелой влетела в реку, окатив тучей брызг какого-то дедушку с ребенком.

Это было ее первое купание за год, и она плавала с наслаждением, ныряла, изо всех сил бултыхала ногами и руками, пока вспененная вода не начинала приятно щекотать тело. Максим уже давно вылез и обсыхал на берегу, а Инга все не могла наплаваться. Вот чего ей не хватало последние недели! В воде Инга ощущала себя легкой, как перышко, гибкой и сильной, такой уверенной в себе, что сейчас казалось – ей все по плечу.

Когда она упала рядом с Максимом на расстеленное полотенце, он, уже разомлевший на солнце, слегка отодвинулся. Поэтому Инга специально положила ледяную ладонь ему на живот, а потом и вовсе прижалась к его боку. Максим с притворным гневом отбивался, Инга хохотала и одновременно думала, что со стороны они наверняка выглядят влюбленной парой. Ей это нравилось. Водить людей за нос было чистейшим удовольствием.

Они вернулись в дом, достали из-под навеса мангал и стали жарить шашлыки. Пить начали сразу, и к шести вечера Ингино сознание восхитительно затуманилось. Дневной свет стал мягче, стволы сосен в нем казались розоватыми. Инга полулежала в полотняном кресле, Максим рядом – в точно таком же. Они неспешно разговаривали, и Инга чувствовала себя самым счастливым человеком на земле. Она словно покачивалась на невидимых волнах. Все вокруг казалось ей сказочным: высоченные деревья, вздымавшиеся над ее головой, отцовский дом, похожий на замок, пульсация жара в глубине прогоревших до белизны углей.

Максим пошел в сарай, чтобы принести еще дров, а Инга открыла тиндер и начала лениво смахивать анкеты. Она сразу вспомнила предостережение Максима, но только улыбнулась себе под нос. Впрочем, сейчас что угодно вызывало у нее улыбку. Так она листала некоторое время, а потом замерла. С экрана на нее смотрел Илья.

Не было ничего особенного в том, что она наткнулась на анкету Ильи. Она ведь и раньше ее видела в тиндере, много месяцев назад, сидя здесь же, на даче. Тем не менее сейчас Ингу это совершенно потрясло. От разморенной идиллии, в которой она купалась, разом не осталось и следа, словно Ингу со всей силы выбросило на берег. Она разглядывала фотографию Ильи как какое-то откровение. Его анкета не изменилась: те же снимки, та же подпись про Сартра и Рассела. Шагов Максима Инга не услышала.

– Да, вино хорошо пошло, – сообщил он, ссыпая поленья на землю и отряхиваясь. – Я там в сарае пару раз чуть не навернулся. Много у нас его осталось?

Инга подняла на него глаза, но ничего не ответила. Максим, только что такой благодушный, изменился в лице:

– Что случилось? У тебя такой вид…

– Ничего, – моргнув, после паузы ответила Инга.

Она не знала, говорить ли Максиму про Илью. В последнее время по негласному правилу они больше не обсуждали ни его, ни Ингину работу в целом. Да и что тут скажешь? Ну выпал ей его аккаунт, что тут такого.

Тем не менее, поколебавшись, Инга все же вручила Максиму телефон.

– А-а… – протянул он с разочарованием и облегчением одновременно. Листнул экран несколько раз, рассматривая фотки. – И это оно тебя так поразило?

– Да просто не ожидала. Что-то так хорошо было, а тут он.

– Понимаю. Представляешь, если бы он замэтчился тут с тобой? Ну, не с «тобой», а с какой-нибудь из твоих подставных баб? Было бы смешно. Так что там вино, осталось же?

– Что ты сказал?

– Вино, говорю…

– Да нет, про баб?

Максим, казалось, смутился.

– Да я пошутил. Плохо вышло. Ну просто решил, что это было бы забавно, если бы он повелся на эту липу. Но я просто не подумал, вообще ни разу не забавно, пусть держится подальше. – Он наконец-то рассмеялся и протянул Инге телефон. – Тиндер – зло, я же говорю. Лучше удали его.

– Я за вином.

Однако, когда Инга вошла на кухню, она не двинулась к холодильнику, а замерла, прислонившись к стене так, чтобы Максим с улицы ее не видел. Ей нужно было остаться одной и подумать.

Она заманит Илью в ловушку с помощью тиндера. Эта идея не подлежала сомнению. Инга точно знала, что это то самое, зацепка, которую она так долго ждала. Она понятия не имела, что и как именно она сделает, но начинать надо было здесь. Как на рыбалке, когда видишь, как поплавок резко ныряет в воду, леска натягивается и в руках образуется легкая приятная тяжесть. Надо еще дернуть удочку в сторону, подсечь, потом тащить изо всех сил, преодолевая сопротивление, и это может длиться долго, и рыба может сорваться, но ты уже точно знаешь, что это она, рыба, а не какой-то комок водорослей. И она на крючке.

Когда Инга спустя несколько минут появилась на пороге дома, победно держа над головой по бутылке в каждой руке, к ней вернулось ее прежнее настроение. Но мягкой обволакивающей сонливости она больше не чувствовала – теперь это была полноценная радость, настоящая эйфория. Максим рассказывал о том, как недавно подавал документы на загранпаспорт, а Инга заливалась смехом от переполнявшего ее ликования. Она знала, что на правильном пути.



Одним из безусловных плюсов дачи было отсутствие похмелья – то ли свежий воздух так действовал, то ли смена обстановки. Инга проснулась радостная и полная сил и сначала даже не поняла, что ее так окрылило, но потом вспомнила. Она тут же схватилась за телефон и зашла в тиндер. Профиль Ильи за ночь куда-то пропал, но Инга не расстроилась. Ее нынешним персонажем была юная анимешница с ярко-розовыми волосами, настолько лубочная, что Илья просто не мог на такое клюнуть. Уж для него Инга расстарается, придумает самую сложную личность, правдоподобную, но интересную, буквальное воплощение его вкусов.

Ингин теперешний азарт не имел ничего общего с ее главной целью – убийством. О нем она даже не думала. Создать совершенный образ, подманить Илью, обмануть – вот что захватило ее воображение. Инга вообще как будто забыла, для чего она все это делает.

Утро было раннее и Максим еще спал, поэтому Инга отправилась на Волгу одна. Пляж пустовал и выглядел как разоренная кухня после попойки – все передвинуто, испачкано и брошено где попало. Полуразрушенные замки, обертки на песке, бревно, криво лежащее у воды, следы костра. Если вчера вода казалась холодной, то сейчас она была просто ледяной, но Инга все равно сразу нырнула. Кожу защипало, как будто в нее вонзили иголки, – было не холодно даже, а почти больно, но Инге нравилось и так. Ей хорошо думалось. В голове, как слайды в проекторе, сменялись имена ее новой героини. Инга хотела выбрать самое лучшее, самое верное.

Имя пришло к ней, когда она выбралась на берег. Агата. Илья как-то сказал, что так звали его одноклассницу в начальной школе, в которую он был влюблен, и не в последнюю очередь из-за имени. Оно казалось ему исключительным, драгоценным, под стать объекту любви.

Такое имя требовало особенной внешности, и Инга, сев на бревно, стала вспоминать все, что Илья когда-то говорил ей о своих предпочтениях. Как-то они составляли списки из трех самых привлекательных актеров и актрис. Инга помнила, что у Ильи в топ-три входила Эмма Стоун. Она загуглила ее и рассмотрела фотки. Что ж, по крайней мере, есть с чем работать.

Максим не переставал отпускать едкие замечания, пока они возвращались в город: Инга то и дело утыкалась в телефон.

– Я говорил тебе, это зависимость, – зловеще каркал он.

– Да не в тиндере я сижу, – отбивалась Инга. – Вот, актрис рассматриваю.

– Ты рассматриваешь актрис вместо того, чтобы разговаривать со мной?!

Максим притворно хватался за сердце, Инга смеялась и убирала телефон. Эти задержки даже радовали ее – они помогали продлить радостное предвкушение.

Два дня ушло у Инги на поиски фотографий – она начала, как и раньше, с обычной выдачи гугла, переходила по новым и новым ссылкам, забредала в невероятную глушь, так что потом и сама не смогла бы повторить пройденный путь, и в конце концов нашла то, что искала. Те самые снимки обнаружились в недрах инстаграма какого-то начинающего румынского фотографа, живущего в Португалии, у которого было всего восемьсот подписчиков. Она как будто сама влюбилась, но дело, конечно, было не в любви, а в поразившем ее узнавании – вот что она искала. На одной фотографии девушка в черном белье и наброшенном на плечи плаще сидела на диване, расставив ноги, на второй она же стояла, опираясь туфлей на голову какой-то античной статуи. Ничего выдающегося в этих снимках не было, но сумма важных только для Инги мелочей делала их идеальными: размытый фон, универсальная обстановка – они могли быть сняты где угодно; цветовая гамма – коричнево-черно-белая, тревожная, но неяркая, а главное, сама девушка, ее фигура, лицо, даже позы. Эмму Стоун она, впрочем, ничем не напоминала, разве что глаза были похожи – широко посаженные, большие и бледные, обведенные угольно-черной подводкой; но то, как она смотрела в камеру, как держалась, – вот отчего мороз шел по коже. Вокруг нее, казалось, концентрировалась энергия, какое-то темное марево из похоти, властности и силы, как солнце, на которое смотришь сквозь закопченное стекло. И оттого что чувственность она не изображала – сидела на диване, словно ей просто было так удобно, на гипсовую голову опиралась, как будто не замечая ее, – эффект усиливался многократно. Злое божество, порочное и могущественное настолько, что не нуждается в притворстве.

Инге нравилось и то, что девушка не была эталонно красивой – глаза эти расставленные, одна бровь как будто чуть выше другой. Атрибуты ее доминирования тоже были явными, но ненавязчивыми – черное белье, кожаный диван, валяющаяся мужская голова. Она поискала ее инстаграм. На фотографиях модель отмечена не была, свои снимки не комментировала. Инге пришлось просмотреть все подписки румынского фотографа, пока она все же ее не отыскала. В аккаунте у девушки подписчиков было и того меньше, среди них – ни одного русского, и сама страница на португальском. Там были и студийные кадры, в частности, на одном она позировала в корсете. Это, хоть и обрадовало Ингу точным попаданием в запросы Ильи, понравилось ей гораздо меньше – слишком топорно. Нашлось несколько полуобнаженных селфи и фотографий в зеркале. Выражение у нее на всех снимках оставалось таким же, как на первых, поразивших Ингу, – волевое и таинственное. Обладательнице такого лица можно было приписать что угодно: ум, глупость, страстность, холодность. Впрочем, ограниченный эмоциональный диапазон, видимо, и стал причиной того, что карьера у модели не пошла, а когда Инга среди ранних фотографий наткнулась на те, где девушка улыбается, даже расстроилась. Ни следа темной магии.

Звали ее Виктория, но Агата подходило гораздо больше.

Инга удалила розовую девочку-анимешницу и создала профиль Агаты. Долго думала над описанием. Не указывать же там «люблю розы, запах ванили и Нью-Йорк». Агата должна быть выше таких пошлостей, любых пошлостей – все провокационные фразы с сексуальным подтекстом Инга решительно отмела. В поисках вдохновения перебрала увлечения Ильи. Он говорил, что его любимый фильм – «Криминальное чтиво», и Инга загуглила цитаты оттуда. Одна заставила ее криво усмехнуться: «Как только человек признает, что он не прав, то ему сразу прощается все, что он неправильно сделал». Илья определенно взял эту мудрость на вооружение. Впрочем, и Инге фраза вполне подходила. Она была псевдоглубокомысленная – в самый раз для тиндера, ровным счетом ничего не сообщала об Агате, но при этом обладала скрытым потенциалом. Если Илья узнает цитату, то разговор наверняка завяжется. Была не была. Инга опубликовала профиль, настроила возраст желаемых партнеров, чтобы он в точности соответствовал Илье, сузила расстояние поиска – сейчас они оба были в офисе – и принялась листать. К ее удивлению, даже при таких условиях ей потребовалось время на поиск, но наконец тиндер выплюнул нужную анкету. Инга поставила Илье «суперлайк» (приложение уверяло, что так ее шансы на мэтч повышаются!) и принялась ждать.

Пуш о том, что у них образовалась пара, пришел Инге через несколько часов, уже дома. Она ощутила, как кровь сразу ударила в голову, – когда она открывала приложение, у нее даже руки немного тряслись. Она помедлила, любуясь экраном, на котором под фотографией Ильи переливалось золотое сердечко, и ей тут же пришло сообщение:

«Привет. Смотрю, ты любишь Тарантино)».

Сердце у Инги подпрыгнуло и затрепетало где-то у самого горла. Как легко ей удалась эта хитрость, чистый блеск!

«Привет. Это мой любимый фильм. А ты, видимо, тоже фанат, раз узнал цитату?»

«Обожаю «Криминальное чтиво». Смотрел его раз десять и знаю наизусть. А что еще у Тарантино тебе нравится?»

Инга судорожно перебрала в голове все, что Илья когда-либо о нем говорил. Ей вспомнилась пластинка с саундтреком из «Убить Билла» у него в квартире.

««Убить Билла» люблю. Особенно за музыку. А тебе?»

«Да почти всё. «Бешеные псы», «Бесславные ублюдки». Музыка у него везде хороша. Кстати, саундтрек к «Убить Билла» есть у меня дома на виниле».

«Зовешь послушать?)»

«Почему бы и нет».

Инга замерла с пальцем над клавиатурой. Это было не просто быстро – стремительно, сверхзвуково, и главное, совершенно некстати. Зачем она это ляпнула и как теперь выворачиваться?

«Может быть, я и приду. Но для этого тебе придется постараться», – наконец высокомерно ответила она.

«Приличные девушки не ходят к мужчинам в гости так быстро?) Тогда бар? Ты когда свободна?»

«Понятия не имею, что делают приличные девушки. Но чтобы я с тобой встретилась, нужно это заслужить».

«И как же».

Даже без вопросительного знака. Изображает безразличие. Инга написала:

«Расскажи мне что-нибудь, чего никто о тебе не знает».

Илья молчал так долго, что Инга, устав ждать, отложила телефон. Она уже решила, что ее задумка сорвалась, и страшно разозлилась на себя за поспешность, но тут ей пришел пуш:

«Когда я не могу заснуть, представляю, что бы я делал, если бы попал в прошлое».

Инга уставилась на сообщение. Ее поразило то, что Илья, по всей видимости, воспринял вопрос серьезно и размышлял над ответом, но еще больше – что именно он сказал. Они встречались полгода, а это была такая милая деталь, которыми влюбленные обычно делятся, и вот незнакомая девушка Агата удостоилась ее в первые пять минут разговора, а она, Инга, – никогда.

«В далекое прошлое?» – спросила она, потому что неожиданно в самом деле заинтересовалась.

«В далекое. В Средние века. Я думаю, какие мои современные знания и навыки могли бы пригодиться там для выживания».

«И что придумал?»

«Да школьная программа по химии и физике, думаю, сойдет. А еще было бы полезно знать, например, где расположены золотые месторождения, и открывать их случайно)».

Ингу посетило странное чувство, словно она переписывается не с Ильей. Или, вернее, не она переписывается с ним. Его сообщения не соответствовали тому, что она про него знала и думала, и это будто в самом деле превращало ее саму в другого человека, который вел разговор, в то время как прежняя Инга следила за ним со стороны.

«Теперь ты расскажи такое, о чем никому не говорила», – потребовал Илья.

«Первый раз я испытала сексуальное возбуждение, когда увидела, как на улице громко ругаются мужчина и женщина, – с ходу написала Инга. Это было неправдой, но выскочило само собой. – Она на него кричала, а потом дала пощечину, и мне это понравилось».

Илья снова долго не отвечал, и Инга в очередной раз подумала, что испугала его, поторопившись. Не выдержав, через несколько минут она все же спросила:

«Тебя это шокирует?»

«Нет, – тут же ответил Илья. – И что, с тех пор ты любишь кричать на мужчин во время секса?)»

«Я никогда не кричу. Меня слушаются и так».

«По тебе заметно. Хочешь сказать, что никому об этом не рассказывала?»

«До тебя – никому».

«Уверен, что это твой отрепетированный разговор, и что ты никому об этом не рассказывала, ты тоже говоришь каждый раз».

«Нет. Я люблю задавать странные вопросы, но смотрю на ответы. Мне понравилось, что ты написал правду, поэтому и я написала правду. Продолжим?»

«Может, все-таки увидимся? Намного проще задавать вопросы лично».

«Зато отвечать сложнее. На мои, по крайней мере».

«Я вижу, ты любишь играть в игры».

«Ты даже не представляешь насколько», – плотоядно написала Инга, на секунду словно вывалившись из образа Агаты и перехватив управление телефоном.

«Ну ладно. Спрашивай».



Они переписывались до поздней ночи. Из тиндеровского мессенджера быстро перешли в телеграм, который Инга, надеясь на такое развитие событий, заранее создала. Она бомбардировала Илью самыми разными вопросами: твоя любимая группа? лучший подарок, который ты получал на день рождения? твой первый секс? в каком городе ты хотел бы жить? поступок, которого ты больше всего стыдишься? Она старалась чередовать по-настоящему интимные вопросы с более традиционными, чтобы не спугнуть Илью, и задавала первые всегда неожиданно, когда ей казалось, что пора подпустить жару. Какое порно тебе нравится? Ты бы хотел заняться сексом в публичном месте? Что бы ты сказал, если бы я тебя связала?

Илья поначалу отвечал уклончиво, а то и откровенно врал – кое-что о нем Инга все же знала; но чем глубже становилась ночь, тем он делался откровеннее. Это ночное свойство Ингу неизменно поражало. Темнота за окном и окружающая тишина как будто пьянили сами по себе, так что наутро иногда бывало стыдно, хоть ты и не пил ни капли. Она и на себе ощущала этот эффект: вопросы ее становились все смелее, при этом она все меньше переживала, что Илья взбрыкнет и закончит разговор.

Он, разумеется, спрашивал что-то в ответ, иногда даже перехватывал инициативу и пускал беседу по другому руслу. Инга милостиво позволяла ему это делать, чтобы укрепить доверие, но обычно держалась строго, повелительно и слегка надменно. Ей давалось это без труда. У нее в голове жил образ несуществующей девушки, основанный исключительно на звучном имени и чужих фотографиях, а точнее, на ее впечатлении от них. Инга уже не слишком хорошо помнила, как выглядит неведомая португалка Виктория. Память рисовала черные волосы, густо накрашенные глаза, но главное – ощущение несомненного превосходства, темного владычества, которое от нее исходило. Воплотить это в реальной жизни Инга никогда бы не смогла. Она до сих пор с содроганием вспоминала мольбы Ильи быть с ним пожестче. Тогда это тяготило ее, жало, как неудобные туфли, и она мечтала только доковылять и сбросить их поскорее. Пару раз ей все же удавалось поймать удовольствие от процесса, но длилось это недолго – ровно до тех пор, пока Инга не вспоминала, кто она на самом деле, что любит, к чему привыкла, и тогда все происходящее опять представлялось ей отвратительным, а она сама – несчастной жертвой обстоятельств.

Но теперь все было по-другому. Надежный заслон из экранчика телефона позволял ей быть кем угодно. Невидимость делала Ингу свободной. Когда она случайно ловила свое отражение в оконном стекле, то в первую секунду испытывала оторопь оттого, что выглядит совсем не так, как Агата.

За ночь переписки она узнала об Илье больше, чем за предыдущие несколько месяцев. Например, с Ингой его интересы ограничивались работой, вином и не самой изысканной музыкой, а Агате он рассказывал, что в детстве играл в футбол, но бросил из-за травмы, что увлекался астрономией и на первые заработанные деньги купил телескоп, что одно время коллекционировал билеты в кино. С Ингой он избегал разговоров о родителях, даже несмотря на ее расспросы, а Агате сам признался, что с отцом почти не общается, а мать умерла, когда ему было четырнадцать. Он даже сказал как: выбросилась из окна под Новый год. У нее была шизофрения.

Последнее поразило Ингу до глубины души. Ей Илья просто говорил, что не любит новогоднюю истерию, а оказывается, за этим скрывалась целая драма. Даже, пожалуй, слишком большая – такая скорее годилась для кино. К своему неудовольствию, Инга опять почувствовала, что это ее задевает. Она допускала, что Илья врет, что он хочет произвести впечатление на незнакомую девушку своей трудной судьбой, но разочарование от этого не становилось меньше. На нее-то, когда они встречались, он не хотел произвести впечатление! Это было обидно.

Впрочем, существовало нечто, о чем Агата пока не подозревала, зато Инга имела исчерпывающее представление. Секс. Илья ни намеком не обмолвился о том, что ему нравится на самом деле. На вопросы он отвечал с готовностью, но нечестно. Самый нестандартный сексуальный опыт – с двумя девушками. Самая сокровенная сексуальная фантазия – заняться этим при свидетелях. Ни слова про плетки, наручники и кляпы. Инга поначалу думала, что стоит ей чуть-чуть поднажать, и Илья выложит все начистоту, но чем настойчивее она подталкивала его к признанию, тем надежнее он держал оборону. «Что бы ты сказал, если бы я тебя связала?» – «Я бы сказал: почеши мне, пожалуйста, нос, а то у меня руки заняты».

При этом ему, очевидно, нравилась Агата, нравился ее надменный властный образ. Он легко шел у нее на поводу: менял тему, если Инга приказывала, не задавал вопросов, если она запрещала, а когда она резко пресекла очередные попытки договориться о встрече, больше не предлагал. Но все это можно было объяснить вежливостью, в самом крайнем случае – природной застенчивостью. Если бы Инга не знала, каков Илья на самом деле, она бы даже не придала этому значения.

На следующий день они продолжили переписываться с самого утра. Инга еле продрала глаза, поняла, что опаздывает, и сломя голову бросилась в офис. Сообщение Ильи застало ее, когда она поднималась на лифте. Сам Илья уже сидел в своем аквариуме. Инга чуть не свернула шею, разглядывая его сквозь стеклянную перегородку, пока бежала к своему месту. Ей казалось, что стоит Илье посмотреть на нее в ответ, как он моментально поймет, что она и есть та самая таинственная Агата, с которой он переписывался ночью, но даже это не могло заставить ее отвести взгляд.

«Я проснулся сегодня и первым делом подумал о тебе. Но специально выждал еще два часа, прежде чем написать. Чтобы не выглядеть сумасшедшим. Но теперь я все равно выгляжу сумасшедшим, да?» – гласило его сообщение.

Инга рухнула в кресло и вытянула ноги. Она не понимала, что улыбается, пока Галушкин не сказал:

– Только не говори, что ты там очередной пост настрочила.

– Что?

– Улыбаешься так, как будто опять задумала какую-то фигню.

– Отстань от нее, Паша, – оборвала его Алевтина.

Инга насупилась и включила компьютер. Илье она написала:

«Ничего банальнее придумать не смог? И что, девушки обычно ведутся на это?»

«Пощади! Я совершенно честно говорю. Давно не получал такого удовольствия от переписки».

Как ни странно, Инга тоже получала удовольствие. Они перебрасывались сообщениями весь день, и она каждый раз с искренним интересом ждала ответа. Впрочем, то, что собеседником Илья мог быть приятным и умным, нисколько не меняло ее мнения о нем в целом. Таким он был в параллельной вселенной, с мифической Агатой. В реальной жизни, Инга знала, он был эгоистичным, подлым человеком, который в одних ситуациях держался самоуверенно и нахально, а в других мог лебезить и пресмыкаться. Пожалуй, даже не сами эти крайности, а огромный зазор между ними и отталкивал Ингу – она не могла искренне привязаться к человеку, которого не понимала. На работе с подчиненными он был одним, с начальством – другим, с официантами в ресторанах – третьим, он, даже оставаясь с ней наедине, отличался в зависимости от ситуации. Но несуществующая Агата не видела всех этих оттенков, сталкиваясь с Ильей только в окошке телеграма, из которого он казался одинаковым – открытым, ироничным и уступчивым, что не раздражало, а, наоборот, казалось пикантной особенностью.

Инга изо всех сил старалась вести себя так, чтобы интерес Ильи к ней не ослабевал. Она с легкостью «угадывала» его предпочтения и присваивала их себе – любимое блюдо, идеальный отпуск, отношение к детям, религии, политике. Все, что Илья когда-то рассказывал ей, шло в ход. Сначала он просто приятно удивлялся: ты тоже любишь виски? И я, именно шотландский дымный. Ты хочешь проехать через всю Америку на машине? Это моя давняя мечта. Самый красивый город России – Владивосток? Я там родился! Постепенно его удивление приобрело оттенок мистического трепета. Обилие совпадений между ними становилось настолько невероятным, что он стал видеть в этом руку судьбы – так прямо и говорил.

Инга боялась перегнуть палку, поэтому то и дело осаживала себя. Она не хотела, чтобы Илья заподозрил неладное. Но он, по всей видимости, был так захвачен их душевным родством, а еще больше – безусловным принятием, с которым Агата встречала любую его точку зрения, что ничего не замечал.

Однако Инга не только симулировала близость и расточала комплименты. Пряник без кнута не работал. Вечером она решила «наказать» Илью – перестала ему отвечать. Просто для острастки, чтобы он не расслаблялся и не думал, будто она все время на связи, ждет, что он напишет. За час молчания, который Инга себе наметила, Илья прислал восемь сообщений. Из последнего было видно, что он изрядно испуган.

Однако Инга понимала, что долго так продолжаться не может. Переписываться с Ильей было весело, и она получала особое, вывихнутое наслаждение от того, что могла наблюдать за ним исподтишка, пока он, сидя в своем кабинете, строчил сообщения «Агате», не догадываясь, что они оседают в телефоне на дне Ингиной сумки. Но затевалось-то все не ради розыгрыша. Нужно было торопиться, чтобы эти усилия не сошли на нет.

В среду утром Илья опять попросил ее о встрече, и она опять категорически отказала, а потом в отместку на некоторое время пропала со связи. Илья обещал больше не поднимать эту тему, пока она сама не захочет, но Инга понимала: рано или поздно он потеряет терпение. Ей нужно было дать ему что-то более осязаемое, чем вопросы на экране.

То, что Илья сам так истово напрашивался на свидание, было удачей. Это избавляло Ингу хотя бы от одной проблемы: как выманить его на место, не оставив своих настоящих следов. Ничто не связывало ее с таинственной Агатой, кроме телефона, который она, конечно, сразу выбросит. Вот только другие проблемы никуда не девались. Куда она собирается его выманивать? На окраину города? На последний этаж небоскреба? На Москву-реку? Ответа Инга не знала, потому что по-прежнему не могла решить, как именно его убьет. Без этого головоломка не складывалась.

Да и согласится ли Илья на встречу в каком-нибудь подозрительном месте? Конечно, он вряд ли ждал того, что она на самом деле ему готовила, но идти на свидание с незнакомой девушкой в глухой темный лес вряд ли захочет. А главное – что толку в глухом и темном лесу, если Инга все равно не сможет показаться Илье во плоти, то есть подобраться близко? Она могла убить его только на расстоянии или из засады, в крайнем случае – понадеявшись на эффект неожиданности, но вариант с несчастным случаем на прогулке по краю обрыва (если бы в Москве еще были подходящие обрывы!) исключался полностью.

Ситуация была тупиковая. Пока Инга не определится со способом убийства, она не определится с местом. Пока она не определится с местом, заманивать Илью некуда. Пока его некуда заманивать, их переписка при всей своей увлекательности остается бесполезной, а дальше день ото дня будет только скучнеть. Драгоценное время уходило на глазах.

Обо всем Инга размышляла, сидя в среду на планерке и время от времени поглядывая на Илью, словно очередной брошенный ею взгляд мог выхватить в его облике какую-то зацепку, недостающую деталь, без которой план не складывался. Илья выглядел раздраженным, и только, – незадолго до планерки он снова предложил Агате встретиться, после чего та пропала с радаров. Вопреки собственным правилам он несколько раз проверял телефон во время совещания и хмурился. Инга, несмотря на свое беспокойство, едва сдерживала усмешку.

Как было бы здорово, мечтательно думала она, залезть в его телефон. Уж наверняка бы там нашлось что-то интересное, что пришпорило бы ее воображение. Или в компьютер. Не в этот, рабочий, а в тот ноутбук, что Илья хранил дома. Как славно было бы вообще оказаться у него дома и тщательно все обыскать.

– Про встречу с «Перекрестком» ты не забыл? – спросила Алевтина, когда они уже выходили из кабинета.

Илья поморщился и заглянул в блокнот, лежащий на столе.

– Когда она?

– Завтра в девятнадцать. У них.

– Черт. Хорошо, что напомнила, а то у меня уже другие планы были. Ладно, перенесу. – Илья чиркнул ручкой.

Или вот заглянуть в этот блокнот, а лучше – в стол, продолжала размышлять Инга, возвращаясь на свое место. Конечно, Илья не хранит там ничего личного, но, впрочем, лежит же у него в ящике фотография с Алевтиной. Может, там найдется и кое-что еще.

В обед Инга спустилась за кофе и, стоя в очереди, рассматривала видимый ей отсюда холл бизнес-центра. Ее взгляд бесцельно блуждал по людям, пальмам в кадках, бурлящей воде в фонтане, пока не наткнулся на какую-то фигуру, которая показалась отдаленно знакомой. Инга пригляделась. Клетчатая рубашка, заправленная в джинсы, темные волосы. Артур, тот охранник! Наверняка Инга и прежде сто раз его видела, но с того раза, когда он настойчиво звал ее на кофе, больше не замечала.

В голове полыхнула идея, и раньше, чем она успела ее толком осознать, Инга сказала:

– Два кофе, пожалуйста.

Когда она подошла, Артур что-то объяснял какой-то женщине.

– Нет, здесь нет такого офиса. Вы точно не перепутали здание?

– Ну как же, мне сказали: дом девятнадцать.

– А это дом девятнадцать а. Вам нужно выйти, повернуть налево, пройти сто метров, и вы увидите вход.

Заметив Ингу, он вроде бы удивился – по крайней мере, брови на его лице совершили поистине акробатический трюк.

Инга подошла ближе и молча протянула ему стаканчик с кофе. Артур машинально принял его. Женщина что-то пробормотала и направилась к выходу.

– Я бы хотела извиниться, – выпалила Инга. Артур продолжал с изумлением на нее смотреть. – Ты звал меня на кофе, а я повела себя ужасно. Прости.

Она чокнулась с ним стаканчиком, как будто это были бокалы с вином, и сделала крохотный глоток, чтобы не обжечься.

– У меня смена сейчас, – неуверенно сказал Артур.

– Да я так, ненадолго. Сделаем вид, что ты мне тоже объясняешь дорогу. Просто я что-то все не могла заставить себя подойти, а сейчас увидела тебя и подумала: сколько можно ждать? Так чем вы тут обычно занимаетесь?

Артур пригубил кофе с некоторой опаской, словно все еще ждал подвоха. Отставив стаканчик на стойку ресепшен, он пожал плечами:

– Да так, ничем особенным. Охраняем.

– И часто случаются какие-нибудь происшествия?

– Да какие тут происшествия. – Артур наконец улыбнулся. Его брови расползлись в стороны. – Ну, бывает, какой-нибудь странный дед забредет, не прогонишь. Да и то, это в основном когда у них осеннее обострение.