– Издевайтесь, сколько хотите, – обиженно зашептал Борухов. – За идиота меня держать можете, а только тем более прочтите, я же вижу – вы хотите. И вообще, я советский врач, а вы, извините, какой?

– А я в этом вашем Мюнхене учился, – огрызнулся Синайский. – Что, не знали? И в Вене учился. Русское психоаналитическое общество – вы вообще слышали про такое?

Борухов притих.

– Молчите? – язвительно прошептал Синайский. – Не слышали. Я вас в два раза старше и в два раза умнее, и такое повидал… Да если бы я стал с вами писать… Я не читал, а я вам скажу: у вас там все – писк кошачий небось.

– Вот и пишите! Перепишите все! – прошептал Борухов. – Ну давайте же!

Синайский тяжело дышал.

– Яков Борисович, Илья Ефимович, почти закончили тут, надо ваши кабинеты идти собирать, – крикнула Малышка от двери столовой.

– Идем, идем, я Якову Борисовичу помогу, Яков Борисович старенький, ему одному тяжело! – насмешливо отозвался Борухов.

Синайский посмотрел на него злобно.

– Идемте же, – тихо сказал Борухов, – договорим.

– Нечего тут договаривать, – прошептал Синайский, но пошел за Боруховым к себе в кабинет, а в кабинете тут же отвел Борухова к окну и продолжил шепотом: – И что мы потом будем с этим делать? Это же камень на шее, вечный ужас. Прознают или, хуже того, найдут. Вы понимаете вообще?..

– Передадим туда, – сказал Борухов, улыбаясь страшно, похоже на оскал лисы Василисы.

Синайский задохнулся.

– Да вы полностью ненормальный, мой хорошенький, – сказал он. – У вас вон глазки того. Куда-а-а-а?

– Да написано же – «Мюнхен, 1942», – сказал Борухов, продолжая скалиться.

– Да что напи-и-и-и-исано? – зашелся Синайский. – Да мы вообще знаем, что это за херотень вы там за шкафом выковыряли?!

– Мы их через полгода разобьем, этих скотов, – сказал Борухов очень серьезно. – И там будут нормальные люди.

– То-то мы от них на барже драпаем, – прошептал Синайский прямо Борухову в ухо, обдавая его запахом старческого дыхания.

– Синайский, – сказал Борухов. – Вы же только что сказали – вы там учились. Вы же всё понимаете. Это просто временное помешательство. Помешательство каких-то людей. Но не может же оно быть у всех поголовно. У нас же вот… Есть же вы и я.

– Борухов, – спросил Синайский очень ласково, – у вас семья есть?

– Я детдомовец, – сказал Борухов. – А так нет, не женат.

– А у меня уже все умерли, – сказал Синайский. – Это хорошо.

– Ладно, – сказал Борухов, – забудьте про Мюнхен. Давайте писать. Важно же писать. Все будет по-вашему, переписывайте, как решите. Но писать надо, и вы это знаете.

– Во что вы меня втягиваете, Борухов, а? – жалобно прошептал Синайский.

– А ни во что, – весело прошептал Борухов. – Вы сами хотите – аж сил нет. – И пошел прочь из кабинета, весело приговаривая: – Укольчик ебнем… Повязочку новую прихуячим…

18. Пора уже

Под конец заколотили крест-накрест выбитые окна детского отделения, хотя это было дело бесполезное, символическое. Совершил последнюю ходку меньший из грузовиков, отправились в путь построенные колонной ходячие под предводительством Гольца, Малышки и Витвитиновой и под охраной санитарок, пешком вернулся с причала Гороновский – лично проконтролировать перевозку своего хирургического хозяйства и в очередной раз насмерть разругаться с Сидоровым из-за того, что все погружено на подводу в неправильном порядке. В подводу была запряжена лиса Василиса, и Райсс делалось дурно при мысли о выражении лица капитана Зиганшина, когда он, собственно, увидит лису, о которой до сих пор не было сказано ни слова. «В худшем случае отпустим», – подумала она с неприязнью, потому что отпускать лису очень не хотелось, а представлять себе, как лиса поутру перебегает через Большевистскую и чешет в сторону ГорОНО, не хотелось вдвойне.

Стемнело окончательно, но это, если учесть лису, было даже на руку. Так или иначе, ждать больше было нельзя.

– Сутеева, хватит, спускайтесь, – раздраженно крикнул снизу Сидоров, – пора уже!

– Сейчас, сейчас! – крикнула Сутеева. Видно было, что она тянет изо всех сил, почти висит на своей удочке, но растворяющаяся в небе леска не поддавалась.

– А ну слезайте давайте! – заорала водительница грузовика. – Уеду и тут брошу!

– Ну дайте ей две минуты, – брезгливо сказала Щукина, – что вы в самом деле? От мужа все-таки. А вдруг там ловить не будет.

– От мужа ей, значит, – повторила водительница и очень внимательно посмотрела на Щукину, а потом добавила: – Полминуты еще жду, потом еду. Не посмотрю, что горбатая, пешком со всеми пойдет.

– Есть! – крикнула сверху Сутеева. – Есть! – и тут же разочарованно добавила: – Обрывок только…

Тут уже не выдержал Сидоров:

– Настасья Кирилловна, имейте совесть, немедленно идите вниз! Из-за вас стоим!

– «Имейте совесть», блядь, – пробурчала водительница у Щукиной из-за спины. – А вот под зад пинком.

– Простите, мы вас чем-то обидели? – спросила Щукина, резко оборачиваясь.

– Ну что вы, – сказала водительница вежливо, – чем вы могли меня обидеть? Я просто все думаю – как вы тут работаете.

– Тяжело, конечно, – сказала Щукина. – Не то, что медикаментов – еды не хватает. Но что делать – мы справляемся как-то… Вот сейчас бы баржу пережить…

– Медикаме-ентов… – со сложной интонацией протянула водительница. – Я вот и спрашиваю: как вы тут работаете?

– Я вас, кажется, не понимаю, – настороженно сказала Щукина.

– Да все вы отлично понимаете, – сказала водительница. – У меня тут мужа, знаете ли, лечили. В Казанске лечили. Он, понимаете, во время гимна засмеялся. Так его пять лет ваши коллеги лечили. В Казанске. Совсем вылечили. Он теперь очень здоровый.

– Мы не Казанск, – тихо-тихо сказала Щукина, предварительно оглянувшись.

– Это вопрос времени, – усмехнулась водительница. – Я разве что? Я же говорю – муж теперь совсем здоровый, вообще не смеется, вылечили, молодцы. Мы ехать будем или мне самой валить?

Щукина отошла к большим саням. Сидоров уже подсаживал в грузовик Сутееву, сжавшую губы в ниточку и только мотавшую головой в ответ на его расспросы, что было в добытом клочке письма, но глаза у нее были сухие. Водительница грузовика докурила, вскочила в кабину, грузовик дернулся и пошел. Остальным предстояло сопровождать в темноте Василису и тянуть детские санки с мелкой поклажей; время шло; Сидоров внезапно вспомнил, что оставил на столе в ординаторской зажигалку; Райсс понадобилось поправить сползший носок внутри сапога. Наконец, Гороновский не выдержал.

– А ну задвигались, – сказал он и, взяв валявшуюся возле постамента с бюстом основателя больницы доску, кое-как заколотил центральную дверь.

Сани и санки зашкрябали по асфальту, едва покрытому тонким слоем свежего снега. Лапы Василисы почти не оставляли следов.

Гороновский дал им отъехать.

Установки ПВО лежали у стены кухонного флигеля, возле вытяжек, там, где потеплее. Он прикончил каждую одним выстрелом, упирая ствол под самое дуло, туда, где на вздохе приподнималась и опадала серая, грубая, поросшая черной щетиной шкура. Густая темно-желтая кровь медленно полилась на снег.

19. Понаписа-а-а-али

– А я думал, вы только психов лечите, – с неприятной усмешкой сказал Зиганшин, – а вы вон зоопарк развели.

– Мы, если надо, и вас вылечим, не беспокойтесь, – раздраженно сказала Райсс. – Что случилось? Зачем вы меня выдернули? Вы знаете, что у нас внизу творится?

– Меня ваше внизу не касается, – тут же окрысился Зиганшин. – Вы меня этим не пугайте! Я и так им разрешил по палубам шататься!

– Не шататься, а прогулки, – устало сказала Райсс. – Вы что хотите – чтобы люди в этом ужасе три дня просидели? И про трудотерапию к вам сегодня старший медбрат придет говорить. Будем палубы мыть и еще что-то надо придумать.

– Прямо уж палубы мыть? – заинтересовался Зиганшин.

– Это вы с медбратом Сидоровым решите, – сказала Райсс. – Людям дело нужно, иначе они с ума сойдут.

Зиганшин заржал, показав хорошие белые зубы с двумя золотыми коронками. Райсс посмотрела на него, как на глупого школьника.

– Ладно, – сказал Зиганшин, – пойдемте.

В машинном отделении было жарко, и Райсс, грешным делом, благостно подумала, что хотела бы остаться здесь одна, в тепле, пусть и в адском грохоте, хотя бы на пять минут. Очень сильно пахло одновременно зверьем и машинным маслом – и от этого запаха, запаха отцовского гаража, на секунду она растерялась, но Зиганшин уже совал ей в руки распухшую серую папку с завязками, из которой норовили вывалиться разрозненные листки. Папку, впрочем, Зиганшин тут же забрал обратно и принялся копаться в листках, стоя на одной ноге и подставив под папку колено, не нашел, что искал, и проорал:

– Покажу!!!

Райсс не поняла, но пошла, стараясь не задевать трубы и рычаги и чувствуя, что без ссоры сейчас не обойдется.

Зиганшин остановился у динамо-машины и показал на кожух, и сначала ей почудилось, что тонкая, нежная, как у ангорской кошки, шерсть кожуха шевелится от теплого воздуха, но, наклонившись ближе, она с отвращением разглядела, что среди роскошного меха кишат отвратительные полупрозрачные насекомые, крошечные, с игольное ушко; время от времени кожух страдальчески дергался, и тогда к ровному гудению динамо-машины примешивался резкий неприятный звук.

– Керосином мыл! – проорал Зиганшин прямо Райсс в ухо. – Еле шампунем отмыл потом! Три раза вычесывал! Хуже немцев, твари!

Дальше была какая-то длинная, покрасневшая и раздувшаяся труба, выходящая из парового котла, – с очевидными признаками острого колита – и плохо, явно наспех загипсованный рычаг пожарного насоса («Будет пожар – все сгорим, а трогать не дам!» – проорал Зиганшин), и манометр парового котла, почти на пятую часть наполненный бледным, густым гноем, с лапкой стрелки, судорожно расчесывающей покрытый мелкими язвочками серый морщинистый циферблат.

– Все время чешется! – заорал Зиганшин. – Приходится пять минут стучать, чтобы показатели снять!!!

От грохота машин и крика Зиганшина Райсс постепенно становилось нехорошо, и она подивилась, что хотела здесь остаться. Она нетерпеливо посмотрела на Зиганшина: ей надо вниз, надо делать дневной обход, стараясь при этом ни на кого не наступить, надо поговорить со сбивающимися с ног Боруховым и Щукиной о том, как организовать хоть какой-то порядок в детском отделении (и не оставалось, видимо, никакого выбора, придется положить всех, кто старше шестнадцати, на эти дни ко взрослым, но для этого нужно будет перекладывать матрасы – страшная мысль), надо что-то делать с ходившим за ней по пятам Гольцем, надо срочно обсудить с завкухней превратившийся в катастрофу завтрак без мисок (а какой гениальной казалась идея!), надо… Она брела за Зиганшиным на ходовой мостик и ненавидела себя за то, что боится этого человека и не может распоряжаться им, как он распоряжается ею; она чувствовала себя, как перед кондуктором автобуса: у нее всегда был билет – и всегда сердце уходило в пятки.

– Что вы хотите, чтобы я со всем этим сделала? – спросила она, закуривая непослушными от холода руками.

– А я откуда знаю – я что, врач? – сказал Зиганшин. – Это у вас тут полно врачей.

– Послушайте, капитан, – сказала она, стараясь говорить спокойно. – Во-первых, мы же не техмедики, вы это прекрасно понимаете, правда? Вот вы капитан, вы на своем веку повидали техмедиков, это совсем другая профессия, вы это знаете. А во-вторых, и это главное, вы же видите, в какой мы ситуации. Вы же все понимаете. У меня сто семьдесят девять пациентов, из них сорок три – дети, и у нас хирургических больных тридцать четыре человека, тоже дети есть, и семь в тяжелом состоянии. И на всех у меня только тридцать восемь человек персонала, а врачей всего одиннадцать, включая меня. Вы понимаете? Вы хоть раз спуститесь вниз, пожалуйста, и посмотрите. А кроме того, еще раз – мы не техмедики.

– А я не водитель автобуса, – сказал Зиганшин неприятным голосом. – Я из-за таких, как вы, матрасы вожу. Это вы меня с эсминца сняли. Меня два года назад на учениях… Неважно, не ваше дело. Меня головой ударило, аж череп слегка треснул. Видеть я плохо стал и заговаривался иногда немножко. Мне бы полежать месяцок дома – и всех дел. Нет, нашелся один… И полежал я месяцок у ваших кол-лег. И такое они мне, видать, понаписали… Вижу-то я опять отлично и слова лишнего не скажу, а вернулся в строй – пожалуйста, води по речке грузовик с говном, капитан Зиганшин! Понаписа-а-а-али… Для вас человек – мешок с дерьмом, вы ум свой показываете, а нам жить потом. Я бы сейчас немца бил, а я с вами разговариваю!

Райсс развернулась и дернула ручку двери. Дверь поддалась только с третьей попытки.

– Вы папку-то возьмите! – крикнул ей вслед Зиганшин. – Папка-то вам пригодится!

В желтом, слабом, размытом освещении трюма Щукина собирала детей на прогулку по палубе, и все это вдруг показалось Райсс страшной старой фотографией из Бедлама, какие демонстрировал им профессор Дыба на первом курсе.

– Извините! – резко сказала санитарка Клименко, и Райсс отступила в сторону, задев ширму. Гольц распорядился выливать ведра из параш за борт каждые два часа, но санитарки взбунтовались, и теперь, кое-как пробираясь мимо лежащих впритык матрасов, носили ведра к выходам из трюмов каждые пять часов. Запах стоял ужасный. Поддавшись приступу малодушия, Райсс, стараясь не дышать, взбежала следом за Клименко, осторожно тащившей в каждой руке по накрытому крышкой ведру, и вышла на палубу, но перехватила взгляд Василисы, привалившейся к одной из шести левых медвежьих лап погрузочного крана, и предпочла спуститься обратно.

20. Руки тряслись

– …Из семьи шахтерской, доблестный и смелый, наш бесстрашный воин – Ворошилов Клим!.. – едва слышно неслось сквозь застекленные решетки трюмов.

Правда, заметно было, что хору доводится вступить нечасто, – в основном Минбах вел соло, и Борухов с неприязнью подумал, что инициатива Минбаха по работе с самодеятельностью, видимо, желанием насолироваться всласть, собственно, и объяснялась. Репертуар Минбах тоже подбирал в основном военно-героический, и ничего полезного в этом не было, но следить еще и за репертуаром самодеятельности Борухов точно был не в состоянии. Сейчас он стоял у одной из гигантских лап крана, по охвату превосходившей его самого, торопливо курил и смотрел, как семнадцатилетний пациент детского отделения Ландышев собирает куски намерзшего на крепежи и катушки льда, которые Мухановский откалывал своей страшной лопаткой, и ссыпает их на большой кусок потемневшего брезента. Край брезента был привязан веревкой к туловищу Василисы. Василиса тащила брезент следом за Ландышевым и Мухановским по мере того, как они передвигались по палубе, и думала о своем. Время от времени Ландышев подносил дрожащие пальцы к Василисиной морде, и она облизывала их огромным теплым языком. Отвечающий за трудотерапию Гольц носился по палубе в расстегнутом пальто, прибиваясь то к одной, то к другой группке промерзших фигурок, и нигде его помощи были особо не рады. Тревожный Сидоров на всякий случай стоял возле маленькой горки сложенных под брезентом продуктов и тоже курил – медленно. В обычное время за продуктами должны были приглядывать матросы, что само по себе не вызывало у Сидорова доверия. Выглядел Сидоров плохо, и казалось, что выцветшие глаза его полностью растворились в стеклах очков.

– Сидоров, вы вообще спите в последнее время? – мягко спросил Борухов.

– А вы вообще спите в последнее время? – тут же окрысился Сидоров.

– Нет, – сказал Борухов.

– Ну так чего вы спрашиваете? – сказал Сидоров грустно.

– Давайте-ка потратим на вас немного бромкардина сегодня, – сказал Борухов. – Хоть одну ночь поспите.

– Не надо мне ваших укольчиков, – сказал Сидоров.

– Таблеточек, – сказал Борухов.

– Таблеточек, – сказал Сидоров. – Знаю я ваши таблеточки.

– Ну, если что, поворачивайтесь направо, – сказал Борухов и усмехнулся. – Я через матрас от вас, сразу за Минбахом.

Сидоров посмотрел на него с неприязнью, как на человека, напомнившего другому о его уродстве или болезни, и принялся вглядываться в двух медленно парящих над баржей чаек, явно очень волновавших краны: те поворачивали вслед чайкам огромные круглые уши и подергивали ими в ответ на чаячьи крики, словно отмахиваясь от услышанных глупостей. У подножий кранов пациентки женского отделения укладывали канаты – это придумал Зиганшин, все канаты, какие только нашлись на барже, были вынесены на палубу, и теперь женщины под предводительством двух матросов, симпатичного Ипатьева и еще одного, пожилого, с седой волчьей лапой, торчащей из обрезанной штанины, учили женщин правильно сматывать бухты. Обаяние Ипатьева беспокоило Сидорова, он быстро пошел к одной из женских групп и услышал, как Ипатьев тихо говорит красивой и очень непростой пациентке Метлицкой:

– …бывало, до такого себя доводил – руки тряслись. Обернусь – все там есть сзади: и водокачка на месте, и куры ходят, и мамка белье вешает, на меня смотрит. Успокоюсь на секунду – и тут же думаю: а вдруг как спереди теперь ничего нет? Дернусь вперед – все на месте, вот дом, вот батя сидит, тут же думаю: а вдруг сзади теперь пустота? И такой ужас меня возьмет: как это проверишь? Начинал вокруг себя крутиться, ничего не разглядеть, один раз аж вытошнило меня. Вот тут я понял, как с ума сходят: знаешь про что-то, а доказать не можешь, а тебе пуще жизни это доказать надо, и такой ужас на тебя находит… И то бывает, забудешь про это все, а потом как почувствуешь опять, что мир-то не настоящий и ты в нем один-одинешенек, а кто тебе это показывает…

– Кому надо, тот и показывает, – негромко сказала рябая пациентка Илос, осторожно набрасывая на почти готовую, но довольно кривую бухту еще одну петлю, а Метлицкая засмеялась.

– Вот вам смешно, – обиженно сказал Ипатьев, – а мне ужас как было. Десять лет пацаненку, а такие мысли. И не расскажешь никому – батя бы дурь ремнем выбил, мамка бы напугалась, к бабкам потащила, а бабки бы по всему селу раззвонили, засмеяли бы меня, а я уж и спать не мог: а ну как я глаза закрою – а и то, что есть, совсем пропадет? Ну и не выдержал, залез в кровать к братану, разревелся, все рассказал. Братан взрослый был, скоро в армию идти, думал – спихнет он меня по-матерному, что я его разбудил, а братан говорит: а ну пошли. Пошли мы в одних трусах на поле, босиком. Он говорит: ложись. Я лег, звезды видать, месяц. Он мне говорит: все видишь? Я говорю: все. Он говорит: что у тебя сзади? Я говорю: ничего, одна земля. Ты ее спиной, говорит, чувствуешь? Чувствую, говорю. Ну и все, говорит, весь мир ты сразу видишь, лежи себе и смотри, никуда он не девается. И я раз – и заснул. Мамка утром нас будить пришла – нас нет. Ну, нашлись, братан говорит: это я его повел звезды смотреть. По шее оба получили как надо, но я такой счастливый потом ходил, никогда больше ничего не чувствовал такого. Вот так меня братюня вылечил. И очень легко человека вылечить, если голова – во! А врачи ваши ничего не знают, только возятся. К вам бы братана моего – давно бы в тылу сражались, а мужики бы ваши на фронте немца били.

– Мы еще из них, Ипатьев, матросов сделаем, – мягко сказал обладатель волчьей ноги и почесал ею второе колено.

– Никого мы из них не сделаем, – сказал Ипатьев и пошел к бортику – бросить в воду бычок.

Сидоров наклонился, поправил расползающийся канат, с которым все никак не могла справиться Илос, и уже на трапе трюма заметил, что все пальто у него теперь в пеньковом ворсе, и понял, что чиститься никаких сил нет.

Он прошел в глубь трюма и заглянул за ту ширму, которая отделяла «приемные» и «процедурную» от всего остального. Райсс и Гороновский были там и явно пытались одновременно не задеть друг друга локтями и не выцарапать друг другу глаза, Синайский, Копелян и Щукина были в своих «отделениях», Гольц носился по палубе, Минбах все еще распевал про Ворошилова, остальные были кто где. Сидоров лег на свой матрас, стараясь чувствовать его спиной, поправил очки, внимательно посмотрел так, чтобы увидеть по возможности все сразу, а потом закрыл глаза в надежде, что все совсем, совсем пропадет.

21. Doppelvaterschaft

Из-под огромного брезентового склада вещей на палубе пришлось достать отсыревшую наволочку с мисками, и теперь к какофонии стона, плача и сбивчивой речи добавился звон алюминия.

– А придет волчонок… Тот еще сучонок… Он придет, найдет… Заревет… И порвет… А придет волчонок… Тот еще сучонок… Он придет, найдет… Заревет… И порвет…

– Смотрите-ка, работает, – сказал Копелян.

– И вы работайте, – сказал Гороновский, и Копелян, осторожно придерживая за руку младшую из двух прозрачных сестер Нестеровых, повел ее в «процедурную» – перевязывать плечо. Тело старшей, Кати, вчера пришлось положить на корме под брезент и прикрыть бухтами канатов, и младшая с тех пор ходила с закрытыми глазами.

Идея привлечь одних пациентов к кормлению других пациентов принадлежала Евстаховой, и теперь Речикова под свою бесконечную сказку терпеливо подносила сухарь с тщательно очищенными кусочками воблы ко рту безрукого майора Агдавлетова с повязкой на глазах, закончив перед этим кормить тихого, вечно шепчущего молитвы Тютюнина. Гороновский пару минут понаблюдал, как пациенты, несколько нянечек и санитарка Клименко, лежа на матрасах, круговыми движениями гладят себя по животу и поочередно подтягивают ноги к груди под командованием Синайского, который выглядел так, словно дирижировал оркестром.

– А теперь обе ноги сразу! – провозгласил Синайский, элегантно взмахивая руками.

– Мертвому припарки – эта ваша профилактика запоров, – тихо сказал Гороновский. – И с нашими парашами я предпочитаю запор.

– Приятного вам запора, – так же тихо ответил Синайский, а затем провозгласил: – И заканчиваем!

– Профессор, – сказал подошедший Борухов, не сумевший под предлогом тесноты отказать себе в удовольствии наступить Гороновскому на ногу (на что тот немедленно и мстительно отреагировал), – мне нужно с вами посовещаться.

– Знаю я эти ваши совещания, – шепнул Синайский, пока они пробирались между матрасов.

– Вы не пожалеете, – возбужденно прошептал Борухов. – Я вам клянусь, вы не пожалеете!

В дальнем конце трюма, пока детское отделение складывало из бумаги цветы под руководством Щукиной, Борухов вел индивидуальные консультации – и сейчас перед ним и Синайским стоял мальчик лет десяти, одутловатый, в очках, и пинал матрас носком слишком большого ботинка.

– Не пачкай чужой матрас, – автоматически сказал Синайский.

Мальчик перестал.

– Виталик, расскажи профессору, куда мы едем.

– Мы едем к моему папе сообщить ему военную тайну, – серьезно сказал мальчик.

– А какую тайну? – поинтересовался Синайский.

– Это я скажу только папе, – устало ответил Виталик и вздохнул.

– Вы не на том сосредотачиваетесь, – прошептал Борухов. – Я на этом две недели потерял, я вам анамнез потом расскажу, это сейчас не важно. Если бы не поплыли, я бы никогда с места не сдвинулся, смотрите же!.. Виталик, а куда именно мы плывем?

– Вы же знаете, – сказал Виталик и закатил глаза. – В Кремль.

– А что твой папа делает в Кремле? – спросил Борухов.

– Заботится о каждом из нас, – сказал Виталик.

– А что делает муж твоей мамы? – спросил Борухов.

– Мой папа? – переспросил Виталик. – Вы же знаете, он танкист, он немцев бьет по приказу моего папы.

Синайский сжал себе переносицу.

– Вот, профессор, – улыбаясь, сказал Борухов, – собственно, о чем я хотел с вами побеседовать.

– Виталик, иди делай, что все остальные делают, – сказал Синайский, и как только Виталик убрел прочь, Борухов схватил Синайского за локоть:

– А? А?

– Doppelvaterschaft, – оглянувшись, сказал Синайский очень тихо.

– Что? – не понял Борухов.

– Это потрясающе, – сказал Синайский. – Как по заказу. Вот вам моя общая теория, с которой я хотел предложить вам работать: двуотцовщина. Две отцовских фигуры.

– Мне это надо осмыслить, – сказал Борухов осторожно.

– Вы не можете это осмыслить, вы ничего не знаете, Борухов, уж простите, – прошептал Синайский со вздохом. – С сегодняшнего дня я начинаю читать вам курс психоанализа. После отбоя, на палубе. Я замерзну насмерть, но с дикарем, в глаза не видавшим ничего, кроме трех источников, я работать не могу. Среди великих вещей, созданных сынами Германии – по крайней мере, территориально, – были…

Удар локтем, пришедшийся Синайскому прямо в поясницу, повалил его боком на матрас. Следующий удар пришелся Борухову ногой под больное колено – тот заорал и рухнул, едва успев обернуться.

– …тот еще сучонок… Он придет, найдет… Заревет… И порве-о-о-о-от… – хрипела Речикова.

Тютюнин пытался душить ее левой рукой, но остаток сухаря, с которого давно слетела вобла и который по праву принадлежал Агдавлетову, Речикова не отдавала. Вытянутые до предела пальцы Тютюнина не доставали до огрызка сантиметра два или три; время от времени Тютюнин бил Речикову локтем в бок, и они, слившись в отвратительном полуобъятии, брели по трюму. Уже начал, кряхтя и подвывая, подниматься Борухов, уже бросилась к этим двоим Жукова, пыталась найти себе ход в толпе – и тут маленькие, но слишком большие ботинки принялись лупить зевак по коленям, и острые маленькие локти начали тыкаться в бока, и через несколько секунд Виталик в перекошенных очках уже висел на ноге у Тютюнина и ныл, ныл, ныл невозможным утробным голосом:

– Папа, пусти мамочку! Папочка, ну пусти мамочку! Ну папочка, ну пусти мамочку!..

– Может, лучше бы одноотцовщина, – сказал Борухов, опускаясь обратно на матрас.

22. Орет

Пытаться сохранять границы так называемых отделений больше было совершенно невозможно, и Сидоров поручил нянечкам в первую очередь следить за детьми и за тем, чтобы после отбоя каждый все-таки лежал более или менее на своем матрасе. Он подозревал, что если бы дело было поручено Евстаховой, границы отделений отлично бы сохранились, но поручать ей ничего не желал: помощь Евстаховой, с ее железной самодисциплиной, полным отсутствием каких бы то ни было жалоб и удивительной способностью не спать, кажется, вообще никогда, была в эти дни бесценной, но Сидорову все время казалось, что каждый раз, когда Евстахова в ответ на его распоряжение безропотно отвечает: «Да, конечно», она только по каким-то ей одной известным причинам не говорит: «А давайте-ка вы вместо этого…» – и не отдает ему приказ в три раза лучше его собственного. Что же касается Малышки, постоянно охавшей и при каждом удобном случае пересказывавшей Сидорову все свои заботы, от бесконечных перепалок с Зиганшиным из-за кипячения воды для мытья мисок до необходимости переворачивать часть матрасов и менять простыни гораздо чаще, чем планировалось, по причинам вполне понятным, то она просто пресмыкалась и заискивала перед Евстаховой, на что Евстахова реагировала с опекающей мягкостью опытной рабовладелицы. Сейчас они, все трое, пытались решить проблему с котенком, и сложившаяся ситуация доводила Сидорова до бешенства: от Малышки, соглашавшейся со всем, что говорила Евстахова, проку не было никакого, один вред. Когда проблема котенка обнаружила себя в первую же ночь, половина трюма проснулась от диких воплей собственно Малышки, которая возвращалась от параши к матрасу, решила в темноте, что перед ней корабельный котик, умиленно взяла животное на ручки – и тут наконец разглядела, что к чему. Последствия были ожиданными: Зиганшин признавать котенка отказался и три раза сплюнул через левое плечо, те, кто успел разглядеть маленькое чудовище, остались под большим впечатлением, и приведение их в порядок потребовало времени, в детском отделении творился хаос, а главное – не досчитались близнецов и принялись за их поиски. Истина стала ясна не сразу, но когда стала ясна, к облегчению примешалась серьезная забота о том, что делать дальше, потому как ночью котенок пробирался на палубу и жался к Василисе, и уже на второй день дети Ганя и Груша проснулись с красным горлом и одинаковой температурой 38,2, что не помешало котенку ночью снова выползти на палубу. Бдительная Евстахова тут же занесла его обратно в трюм и попыталась посадить на привязь, но двуликий зверь так орал в обе глотки, что спать оказалось невозможно. Идею предоставить котенку матрас и одеяло на палубе отвергли – больные дети, да еще и с забинтованной лапой, не могут спать ноябрьской ночью под дождем, как выразился Сидоров, ни в шубе, ни без. Почему-то очень заинтересовавшийся этой историей Гороновский предложил временно завести в трюм Василису, но Райсс сказала, что это произойдет только в том случае, если на палубу вместо Василисы пойдет спать сам Гороновский. Оставалась идея, которую в самом начале высказала Евстахова и с которой Малышка жарко согласилась, – временно устроить изолятор в одном из кубриков, а матросов попросить спать в кают-компании или спуститься в трюм. Как Сидоров ни крутил в голове эту идею, у нее был только один минус: в этом случае ему пришлось бы договариваться с Зиганшиным.

– И хорошо им там будет, и другим деткам просторнее, и этому… этому… пусть мяукает там, закрыли снаружи – и хорошо, – радовалась Малышка, поочередно заглядывая в глаза то Сидорову, то Евстаховой и хлопоча руками, и пока Сидоров молчал, Евстахова очень мягонько спросила:

– Хотите, Яков Игоревич, я с капитаном поговорю? – и посмотрела на него очень ласково.

«Сука», – подумал Сидоров, а вслух сказал:

– Это мне надо сначала с Эммой Ивовной обсудить.



– Нет, – сказал Зиганшин. – Оборзели в край. Чтобы мои матросы койки коту уступали. Ну вы даете.

– Не коту, а двум больным детям, – сказал Сидоров сквозь зубы. Он заранее решил для себя, что дольше пяти минут разговаривать не будет, и теперь смотрел на часы. Оставалось четыре минуты и двадцать секунд.

– У вас все дети больные, – сказал Зиганшин.

– Перестаньте, – сказал Сидоров.

Зиганшин уже приготовился ответить, но вдруг замолчал, поджал губы и пожевал папиросу. Сидорову очень хотелось курить, но остаток папирос лежал внизу, а просить закурить у Зиганшина он не собирался. Папиросы кончались, и расходовать их теперь нужно было предельно экономно – по одной в полтора часа. Он обещал себе внеочередную папиросу за этот разговор.

– Вы папку видели? – спросил Зиганшин.

– Какую папку? – не понял Сидоров.

Через два часа в машинном отделении очень сильно пахло одеколоном «Ленинград». На полу под динамо-машиной валялись неприглядные серые сосульки свалявшейся шерсти. Кожух динамо-машины, розовый и жалкий, с комочками наклеенной там и сям, местами пожелтевшей ваты, подергивался от щиплющей жидкости. Весь процесс бритья занял у Копеляна больше часа, и за это время халат на нем посерел от пота. Зиганшин смотрел на обнажившийся кожух со смесью ужаса и сострадания.

– Могут небольшие воспаления быть, прыщики, – сказал Копелян, прочищая бритву. – Вы их, главное, вообще не трогайте, не давите.

Зиганшина передернуло.

– Если будет много, или где-то вместе сливаться начнут, или еще что-то вызовет подозрения – зовите меня, – сказал Копелян. – Теперь мне две палки хороших нужны, сейчас займусь рычагом. Если нет палок, дайте мне несколько ручек или карандашей, сойдет. И держите его крепко, может больно быть.

– Потом на мостик пойдем, – сказал Зиганшин.

– Мы про мостик не говорили, – недовольно сказал Копелян.

– Мы много про что не говорили, – сказал Зиганшин. – С вас еще в Рязанске кое-что, вы не расслабляйтесь.

– У меня пациенты, между прочим, – сказал Копелян.

– А у меня баржа, между прочим, – сказал Зиганшин.

Сидоров вышел из-за ширмы, где ему пришлось делить пространство с двумя санитарами, и собирался готовиться к отбою, когда Копелян, обогнув старого плюшевого медведя, поймал его, Сидорова, за локоть и сунул в руки несколько вырванных из блокнота листов, сильно пахнущих «Ленинградом».

– Я, Яков Игоревич, за всех отдуваться не готов, – сказал Копелян. – Я заключения по результатам написал, вот, пожалуйста. Если мы теперь еще и этим занимаемся – давайте устанавливать очередь. Я тут, конечно, не первый номер, но я тоже с ног валюсь.

Сидоров молча взял бумажки и стал, ежесекундно натыкаясь на других обитателей трюма, пробираться к своему матрасу. Витвитинова крикнула «Отбой!», выключила свет – и тут же начались суета и давка, ойканье и детский плач, и крики нянечек: «Не курить! Не курить!» Сидоров лежал и ждал, и ждать ему пришлось долго. Когда ему показалось, что пора, он встал и добрался до запертого кубрика. Из-за двери было слышно, как орет и скребется котенок. Сидоров поморщился и сжал пальцами виски.

23. Болтается

Карты Рязанска у Зиганшина не было и ни у кого не было, и Райсс поверить не могла, что у них не хватило ума этой картой обзавестись. Зиганшин клялся, что ровно к положенным трем часам завтрашнего дня они будут в рязанском порту, но рассчитывать на это было страшновато – как страшновато было рассчитывать, что министерские грузовики дождутся их в случае опоздания, да и вообще приедут. Поэтому разрабатывался план Б, при котором они оказываются в порту без грузовиков. Тогда весь скарб, включая матрасы, сгружался на берег, наименее полезные нянечки вроде Малиновой и Пиц оставались вместе с Василисой его сторожить, раздобывалась карта или, по крайней мере, узнавался маршрут, пациенты пешком отправлялись в рязанскую больницу, там же брались подвода, санки или машины, перевозился срочный мелкий скарб, а с матрасами предстояло разбираться отдельно. Была слабая надежда, что несчастные испачканные матрасы можно будет просто бросить в порту и обойтись рязанскими. Обо всем этом говорилось до часу ночи, и расходились они, как тени, и оставалось прожить на барже ночь и полдня, и это можно было выдержать, конечно.

В Рязанске было свое детское отделение, небольшое, но было, и человека, который им управлял, Борухов знал: был этот человек тогда еще ленинградский, и пересекались они в Ленинграде на конференции по воспитательной работе в лечебных заведениях. Человек этот, по фамилии Яванский, оставил у Борухова двойственное впечатление: говорил исключительно правильные вещи в исключительно правильных формулировках, совсем как радио, но пациенты у него были, как выяснилось во время рабочего визита, свеженькие, незамученные и от завотделением своего не шарахались. Может, за это и поперли его из Ленинграда в Рязань, подумал Борухов, – да и то слава богу. Он попытался представить себе, как будет проходить объединение отделений, и не без удовольствия подумал, что с Яванским можно будет нормально разговаривать: понятно было, что Борухов окажется не завом, а замзавом, но это его не беспокоило – беспокоила Борухова жадность, и жадность же не давала ему сейчас заснуть; его ждали минимум двадцать, а то и больше новых пациентов, и, конечно, с каждым он проведет ознакомительные консультации, и сразу, конечно, вычислит, выделит… А там они с Синайским, дай бог, и начнут потихоньку, помаленьку… Борухов затянулся и увидел еще несколько огоньков на палубе: Райсс, Гороновский и, кажется, Сидоров: сегодня, судя по всему, никто не рвался видеть сны – или просто ни у кого не хватало сил спуститься с ледяной палубы в трюм с его человечьим запахом и стоячим воздухом. Еще один огонек находился над самым бортом и постоянно суетливо двигался, подсвечивая то сосредоточенное донельзя лицо, то какую-то тонкую палку, и Борухов догадался, что это Сутеева с ее удочкой, и подивился, что она вышла на ночную ловлю. Он подошел поближе и встал с ней рядом, и спросил:

– Можно, я посмотрю, как вы это делаете?

– Конечно, – сказала Сутеева, и он увидел, что в этот раз леска идет не вверх, а куда-то вбок, почти параллельно воде.

– Почему так поздно? – спросил он.

– Днем не получилось, леска порвалась, – сказала она. – Впервые порвалась, я даже не тянула. Как перерезали. Теперь боюсь тянуть, жду, может, почувствую, что закрепил, там, зацепил.

– А обратно работает? – спросил Борухов. – Вы ему?

– Нет, – сказала Сутеева. – Просто болтается на крючке и все. Я по два дня пыталась, просто болтается из окна. Я, наверное, отправить не умею. И так себе его представляла, и эдак – не получается. – Помолчала и добавила: – А еще ужас, знаете, какой? Все хуже и хуже себе представляю. Может, в этом все дело. И всего пять месяцев прошло. Думаю, он еще и поэтому карточку прислал мне. Думаю, это потому, что он тоже все хуже меня представляет.

Внезапно Борухову вообразилось, что он крадет у Сутеевой удочку – и вот на этой удочке висит, подцепленная за веревочку, охватывающую переплет, синяя книга с золотыми буквами, и он как следует замахивается и представляет себе… Что? Рисовалась какая-то светлая комната с картинами, вся заваленная книгами и листами, и человек в хорошем (синем) костюме, и за окном… На видах Мюнхена воображение Борухова закончилось, а начались отчаяние, злость и тоска, и с этой злостью и тоской он посмотрел на удочку – и вдруг заметил, что ее кончик гнется и дергается, и закричал, и стал тыкать пальцем, и через несколько секунд в руке Сутеевой лежал обрывок бумажки, совсем не похожий на сложенный треугольником листок. Бумажка была серая, грубая, и Борухов деликатно отвернулся, имея в виду общеизвестную привычку Сутеевой поплакать после получения письма, но Сутеева тронула его за локоть и попросила:

– Илья Ефимович, подсветите мне.

Борухов чиркнул спичкой, и стал виден неровный прыгающий почерк: записка была разорвана посередине, в пальцах у Сутеевой была зажата правая половина, и читалось только: «…в плен… гонят… сразу стреля… воду из луж… не дойду… не жди…» Спичка обожгла Борухову пальцы, он чертыхнулся и собрался зажечь новую.

– Не надо, – спокойно сказала Сутеева. – Я запомнила.

– Я вас вниз отведу, – помолчав, сказал Борухов. – Вам надо полежать хотя бы.

– Надо, – сказала Сутеева, но не шелохнулась. – Дайте еще спичку, это надо сжечь.

Борухов дал, и они, прикрывая спичку четырьмя ладонями, кое-как подожгли записку и отпустили догорать по ветру. Борухов похлопал Сутееву по плечу и отошел в сторону. Надо было идти спать, сна оставалось всего ничего, но ему пришла в голову дикая мысль не ложиться в эту ночь вообще, а вместо того переписать случай Ани Р. в свете последних двух лекций Синайского (за прежний текст с каждой лекцией делалось все стыднее, хотя некоторые свои версии он отстаивал, и кое с чем Синайский соглашался, явно не из вежливости). Мысль о том, что в Рязанске у него точно не будет собственного кабинета, терзала его, и в своем бессонном воображении он мучительно пытался спрятать синюю книгу, лежащую сейчас в кармане его пальто, посреди совершенно незнакомой больницы, и надо было идти ложиться, ложиться, ложиться, и от холода и усталости уже не было сил шевельнуться, и он пошел наконец ложиться, пошел через палубу к трапу в трюм – и вдруг из темноты раздалось глухое нехорошее рычание.

Рычала Василиса. В слабом свете палубного прожектора шерсть на ее выгнутой спине казалась почти черной, зубы – темно-коричневыми, глаза с желтоватыми белками – огромными и больными. Лиса медленно шла на Борухова, а Борухов медленно отступал, пока не оказался прижатым к почти истаявшей брезентовой кучке пищевых припасов. Вторая куча, огромная, с игрушками и халатами, книгами и колбами, сковородами и папками, лежала рядом, и Борухов быстро, боком перебежал за нее, не сводя глаз с лисы. Василиса встала передними лапами на брезент, посмотрела на Борухова в упор и громко щелкнула зубами. Борухова передернуло. С другого края палубы на эту сцену с большим интересом смотрела Райсс.

24. Товарищи

– Нет! Нет! Подождите! Подождите! Не идите!.. – кричала маленькая женщина с крупными кудряшками, бегая по причалу, и так отталкивала от себя воздух обеими руками, словно хотела запихнуть их всех обратно в трюмы.

– Сидоров, – сказала Райсс, удерживая чемодан коленями и зажимая под мышками две наволочки с личными делами, – спуститесь, ради бога, выясните, что случилось, – видимо, грузовики еще не пришли.

– А я знал, – сказала Сидоров мрачно, и следующие несколько минут Райсс, наблюдавшей с палубы парную пантомиму Сидорова и этой незнакомой женщины, делалось все хуже и хуже: женщина очень старательно жестикулировала, а Сидоров все протирал и протирал очки и смотрел себе под ноги, и когда женщина наконец сунула руки в карманы пальто и поежилась, Сидоров пошел обратно так медленно, что Райсс захотелось спуститься в трюм, лечь на матрас и чтобы все немедленно о ней забыли. Вместо этого она сказала молчащему Сидорову, который все тер очки грязным носовым платком:

– Говорите уже. Грузовиков не будет?

– Это Стеркина, старшая сестра, – сказал Сидоров очень скучным голосом. – Она пришла сказать, что они нас не примут.

– Я не понимаю, – сказала Райсс.

– А не примут, – сказал Сидоров все тем же скучным голосом. – У них мест нет и только нас не хватало.

– А приказ у них есть? – спросила Райсс.

– Приказа у них больше тоже нет, – сказал Сидоров. – Его кто-то отменил. Я не разобрал кто.

Райсс бросилась к сходням, нелепо, как мать двоих младенцев, таща под мышками разбухшие наволочки, и Сидоров побежал за ней.

– Товарищ Стеркина! – крикнула она, спускаясь почти бегом. – Товарищ Стеркина!

Кудрявая женщина оказалась молодой, едва ли старше Витвитиновой, и страшно напуганной.

– Я главврач, – сказала Райсс. – Мы еле живы. Объясните же мне. Ну объясните же мне.

– Вы простите нас, – сказала Стеркина, и глаза у нее поплыли, – а только некуда нам. У нас чуть ли не один на другом лежат, и… и свои трудности. Много у нас трудностей.

– Но послушайте, сестра, – сказал Сидоров, – вы же, наверное, тоже отпустили всех, кроме острых? У вас что, тоже госпиталь теперь? Но ведь к вам ехать дальше, чем к нам…

– Отпустили, – сказала Стеркина. – Госпиталя нет, и места тоже нет. У нас товарищи сидят. Три флигеля у нас заняты. Вот товарищ Хоробов, генерал-майор, вас и отменил.

– Товарищи? – недоуменно спросил Сидоров.

– Товарищи из НКВД, новое подразделение у нас в освободившихся флигелях разместилось, – четко и громко сказала Стеркина. – Взяли шефство над больницей, очень нам помогают с питанием, с медикаментами. Замечательные товарищи.

– Но нам же некуда… – начал было Сидоров, но Райсс уже совала ему в руки наволочки и говорила Стеркиной таким голосом, словно сама не сомневалась, что Стеркина ее послушается:

– Немедленно ведите меня к своему начальству. Сидоров, вернитесь на борт и скажите всем быть готовыми к высадке. Займите людей трудотерапией, чем чище мы оставим баржу, тем лучше. Немедленно, Стеркина.

– А меня Виталий Алексеевич и прислал, – очень спокойно сказала Стеркина, – так что смысла никакого нет.

– Ну уж поговорить он со мной поговорит, – бодро сказала Райсс, чувствуя, как разливается по немытому телу черное липкое отчаяние.

Семидесятилетний Виталий Алексеевич предложил ей вещь неслыханную и немыслимую: печенье к чаю. Печенье было не с кухни, что еще как-то укладывалось в ее картину мира, а из новехонькой зелено-бежевой коробки с надписью «Садко». Рыбы плавали по крышке коробки, пел гусельник, Райсс побоялась взять хоть штучку – почувствовала, что не сможет остановиться.

– Примите детское отделение, – сказала Райсс. – Примите половину детского отделения. Маленьких. Это двадцать два человека. Примите их.

– А у нас нет детского отделения, – сказал Мишулин.

– Как нет? – изумилась Райсс. – Я читала ваши отчеты… У вас, конечно, меньше нашего, но…

– У нас теперь нет детского отделения, – сказал Мишулин. – Зато у нас теперь полно многодетных сотрудников. В основном сотрудниц. У нас вот с женой трое детей.

Райсс помолчала, а потом спросила:

– Виталий Алексеевич, что вы делать прикажете мне?

– У меня койки впритык стоят, хотите – пойдемте со мной на обход, – сказал Мишулин, и все его лицо, состоявшее из сплошных желваков, зашевелилось.

– А у меня матрасы в трюме лежат впритык, – сказала Райсс. – Продукты кончились. У меня даже марля кончается. Что я должна делать?

– Вы правда хотите мой совет? – тихо спросил Мишулин. – Уезжайте очень быстро.

– Как? – шепотом спросила Райсс. – Я что – баржей командую? Там капитан минуты считает, когда мы уберемся.

Мишулин молчал.

– Виталий Алексеевич, – спросила Райсс, – думаете, имеет смысл поговорить с?..

Мишулин отвернулся к окну.

– Вы правда так думаете? – тихо спросила Райсс.

– Я ничего не думаю и ничего вам не говорю, – сказал Мишулин. – Я молча размышляю о своих пациентах перед обходом.

– С кем именно? – прошептала Райсс.

– С тех пор, как над нами взяли шефство наши соседи и лично товарищ Хоробов Евгений Терентьевич, мы, Эмма Ивовна, получили возможность обеспечивать нашим пациентам высочайший уровень медицинской помощи, – сказал Мишулин, продолжая глядеть в окно. – Если бы сейчас мы были вынуждены принять, скажем, даже тридцать человек пациентов и, например, пять человек медперсонала – и, положим, одного врача среди них, – я боюсь, что поддерживать этот высочайший уровень медицинской помощи нам стало бы намного труднее. Все еще возможно, но труднее.

– Спасибо вам огромное, Виталий Алексеевич, вы мне очень помогли, – сказала Райсс, надевая пальто, и, отвернувшись, быстро запихнула в рот два печенья сразу.

– Не уверен, – тихо сказал ей вслед Мишулин.

У крыльца идиотски-розового флигеля, на котором сохранилась табличка, извещающая, что здесь располагаются амбулаторное и стационарное детские отделения областной психиатрической больницы имени такого-то, стояли два человека с автоматами. Райсс подошла к ним на ватных ногах и выбрала смотреть на того, у которого было более тонкое и менее рябое лицо.

– Я к Хоробову Евгению Терентьевичу, – сказала она и дальше глупо добавила: – Я доктор Райсс из Москвы. Ну вот мы и приехали.

От стыда у нее онемели щеки. Более рябой и блинообразный человек молча развернулся и ушел во флигель, а когда пришел назад, ей уже казалось, что страх, стыд и мороз успели превратить ее в немую и неподвижную тряпичную куклу.

– Пройдемте, – сказал блинообразный.

Она сделала шаг вперед, чуть не упав на застывших ногах, потом еще шаг, и оказалась за порогом, и с привычным запахом больницы смешался запах кожи, бумаги и оружия. Нужный ей товарищ сидел в кабинете заведующей детским отделением, и на двери все еще было написано «Яванский», а пониже таблички приклеена простая бумажка: «Хоробов». Блинообразный толкнул дверь и пропустил Райсс вперед. Со шкафов на нее смотрели старые куклы и плюшевые собаки. Человек с хорошей улыбкой, младше ее лет на пять, поднял ясные глаза и сказал:

– Эмма Ивовна, как правильно, что вы к нам зашли. А мы и сами думали зайти к вам, посмотреть, не надо ли помочь.

25. Я видел

Он знал, что рано или поздно они придут, и они пришли. Их было трое. Шов между запястьем и лопаткой ныл и зудел, как всегда, когда начинался этот страх; он не глядя лупил по одному и тому же месту, хотя никакого льда там давно не осталось, от ужаса болело в груди и казалось, что голову стягивает веревкой, ему что-то говорил Ландышев – видимо, пора переходить на следующий участок палубы; зевала Василиса. Он кивнул и, ничего не понимая, перешел; там, в трюме, они оказались прямо у него под ногами, и если бы не шуршание щеток, не гомон голосов, не стук его лопатки – не останавливаться, не останавливаться, не останавливаться! – он бы услышал (хотя слышал он в таких ситуациях очень плохо), как они говорят о нем там, внизу, как они доносят на него этим людям. Откуда им известно? – о, предатель всегда предатель, ему ли не знать: Потоцкий, конечно, рассказал им, и можно только представить себе, с каким отвращением они думают о нем, о Мухановском. Он чувствовал это отвращение всегда, каждый день, каждый час: ему доставались самые маленькие порции, самая черствая вобла, самые крошечные яблоки, с ним всегда говорили сквозь зубы, его поставили долбить лед больной рукой – а чего еще заслуживал дезертир? И вот теперь они пришли, и там, внизу, эти двое, Райсс и Синайский, говорили о нем – он не разбирал ни слова, но все знал, все знал и так.

Но он знал и кое-что еще, он кое-что видел, он видел, а они и не знают (тычет в бок Ландышев, нельзя выдавать себя; смотрит в упор Василиса, которая тоже его ненавидит, он всегда это чувствовал, надо двигаться дальше, болит рука, надо обивать лед – и вот он обивает лед, себя нельзя выдавать). Они и не знают, а он знает, и еще он знает, что он – ничто, мелкая рыбешка, никому не интересный кусок воблы, а там, внизу, они договорили и идут к трапу на палубу, и он успевает услышать, как эти люди говорят: «Давайте же познакомимся…» – и Синайский услужливо протягивает руку вперед, и когда они появляются на палубе, он не может поднять голову, он смотрит вниз, в трюм, он смотрит, как доктор Копелян яростно чешет подмышку, смотрит, как Яна Нестерова яростно расковыривает кутикулу большого пальца, раскачиваясь взад-вперед и не открывая глаз, а они уже стоят на палубе и смотрят по сторонам, ищут его взглядом и находят, смотрят на его лопатку, и он впервые в жизни понимает, что значит выражение «чуть не обмочился от ужаса», и не выдерживает, и кричит:

– Партбилеты!

Они не понимают. Он тычет в сторону Райсс лопаткой, тычет и тычет, а она стоит ровненько, белая-белая, не шевелится.

– Что? – кричит он. – Я в коридоре был, вы же знаете – я вижу! Я видел! Она немка же, немка! Она говорила – Москву сдадут, дайте мне партбилеты, я сожгу! Что, не говорила? Говорила!..

Он уже молчал и задыхался, но все тыкал в сторону Райсс лопаткой и вдруг понял удивительное: рука все время болит не потому, что шов еще не зажил, а потому, что лопатка очень тяжелая.

Один из этих людей, красивый и серьезный, вежливо попросил, не глядя на Райсс:

– Товарищи члены партии, поднимите, пожалуйста, руки.

Руки медленно поднялись, в том числе руки нескольких пациентов.

– Предъявите, пожалуйста, партбилеты, – сказал этот человек.

И тут Райсс сказала:

– Это совершенно невозможно. Я выкрала партбилеты своих коллег и сожгла их вместе с моим… С моим собственным, опасаясь, что немцы возьмут Москву.

Тогда этот человек посмотрел на Райсс очень грустно (а на Мухановского совсем не смотрел, и никто, никто не смотрел на Мухановского) и сказал:

– Фрау Райсс, пройдемте с нами.

А потом сказал:

– Всем оставаться на борту.

Ели пряники – больше не оставалось почти ничего. Идти в город не решались. Питьевой воды Сидоров, Малышка и Евстахова набрали в порту, прихватив с собой двух пациентов. Ждали день. Подтянутый человек с кобурой, похожий на хирурга, пришел ночью и принес бумаги, а за ним пришла машина, и в машине были повидло, тушенка, сахар, марля, вата, ципрококсин, папиросы. Синайский назначался исполняющим обязанности главврача, и плыть надо было в Горьковск, но тридцать человек могли сойти на берег и остаться здесь, в Рязанске, и с ними пять человек медперсонала, включая одного врача, и на сборы у них было десять минут, и уже обнимался Копелян с Гольцем и тащил чемодан к сходням, и внезапно бросился жать Копеляну руку Зиганшин, утирая слезы рукавом и ежесекундно матерясь, а потом Синайский начал называть имена пациентов, и в основном это были имена тех, кому приходилось совсем трудно, и назвал двадцать девять, а потом сказал:

– Мухановский, лопаточку не забудьте.

26. Чесать

Он опять яростно почесал голову обеими руками и тут же разозлился на себя, потому что это было в чистом виде невротическое, но теперь, когда волосы начали отрастать, ощущать эти полтора-два сантиметра длины было ему важно, и он снова и снова повторял дурацкий жест, и даже бездумно стаскивал с себя шапку на пронизывающем ветру, вот как сейчас, лишь бы опять почесать голову по кругу, ото лба к затылку, и потом перебежать пальцами на макушку. Синайский, подметив это поведение, проницательно и жестоко поинтересовался, как часто его брили в детдоме; брили, конечно, каждый месяц – ларчик открывался просто, – но теперь он стал чесать голову еще чаще и получал от процесса наслаждение еще большее, однако сообщать об этом Синайскому не собирался. Сейчас он снова водрузил шапку на голову и с завистью посмотрел на никогда не мерзнущего Зиганшина: тот шел по палубе нараспашку и тихо говорил что-то Жжонкину, матросу с волчьей лапой, – с отплытия из Рязанска все говорили тихо, все, кроме Гороновского. Они остановились, Жжонкин покогтил-покогтил палубу и сказал: «Так могу», – а Зиганшин сказал: «И ладно», – и они разошлись, а Борухов снова снял шапку и почесал голову, стараясь утопить пальцы в слишком коротких волосах, и вспомнил месяц, когда в детдоме не брили: это был, конечно, январь 24-го, тогда почему-то решили, что траурнее будет – не брить. Ему было все равно, он умирал тогда от ужаса и горя; двое детей пошли дальше – отыскали на кухне крысиную отраву и приняли ее: девочку, Лену Евсеенко, бывшую проститутку на год младше Борухова, увезли в больницу, мальчика, тихого и полуслепого Марка Белинского, которого она опекала, нашли мертвым на месте. Он завидовал им: они доказали свою любовь, а он не нашел в себе сил – или просто не додумался, подражать же было ниже его достоинства. Впрочем, этот случай некоторым образом совершенно потряс его, и без того находившегося тогда в хрупком состоянии: до тех пор он просто не верил, что человек может покончить с собой при помощи крысиного яда, потому что мать грозилась этим отцу, когда тот приходил домой, каждый вечер, а пьяный отец, грохнув на низкие козлы в проходной каморке свой набитый книгами лоток, дребезжаще отзывался: «Ври больше!» До крысиного яда, впрочем, не дошло: оба они, и отец, и мать, погибли в одной и той же трамвайной драке: мать, насколько Борухову было известно из соседских перешептываний на шиве, ввязалась за царя, ее тут же назвали «сраной жидовкой», отец ударил этого матроса по лицу и был забит кастетом, а мать, пытавшаяся их разнять, получила такой удар в живот кулаком от его товарища, что умерла через два дня; так Борухов стал «чахоточным» при страшном крошечном человечке на Курском вокзале, а потом была облава, а потом он два раза сбегал, но на второй раз пришел обратно сам – бритого быстро ловили, это было клеймо. Лену Евсеенко привезли назад где-то через три месяца, мелко кудрявую, и она рассказывала про дом с гнутой аркой на входе, про «международную солидарность», про эрос и танатос, про профессоров и кабинеты, но в Лене все еще было слишком много эроса – ее выгнали. Он затаил тогда в душе жгучую, жадную, мерцающую картинку; картинка эта больше не отпускала его никогда.

Ногти после чесания головы оставались отвратительно-черными, и он поклялся себе, что покончит с этой привычкой. Тут же, разумеется, попалась ему на глаза лиса Василиса, яростно чешущая бок.

– Хорошая собачка, – безнадежно сказал Борухов, но лиса оскалилась на него и зарычала, как рычала все последнее время; он обошел ее по большой дуге и направился вниз, и сел рядом с Витвитиновой, уже сутки не встававшей с матраса, лежавшей молча на животе, обхватив подушку и закрыв глаза, несмотря на совестящие внушения Малышки и два укола, сделанных Синайским. Борухов сел и стал чесать Витвитиновой голову – чесал и чесал, пока она наконец не заплакала.

27. Хуже учений

– Я не понимаю, – сказал Гороновский, – зачем вы меня позвали на них смотреть – я хирург, а не гастроэнтеролог. А тут и гастроэнтеролога не надо – тут даже вам, Борухов, все понятно, я не сомневаюсь.

– Не придуривайтесь, – раздраженно сказал Борухов. – Если у вас есть идея – давайте идею. Пить эти двое не хотят, капельниц у меня не хватает и не хватит. Хотите отдать мне свои капельницы – пожалуйста, счастлив буду.

Гороновский молчал. Ганя лежал, поджав колени к груди, и стонал от боли, Груша тяжело дышала, свернувшись калачиком, на коротких волосах поблескивали капельки горячечного пота. Всего больных дизентерией было девять, и плохая новость заключалась в том, что среди них оказалась завкухней Мордовская, а хорошая – в том, что за последние двенадцать часов десятый случай не проявился. Девять матрасов перетащили в крайний правый угол трюма, одну парашу по требованию Гольца отгородили от остальных, девять мисок и девять кружек боцман Каменский пометил керном – на каждой по три маленьких вмятины. Жукова и еще одна нянечка, Пиц, приставленные к дизентерийным, теперь после мытья протирали руки еще и драгоценным спиртом.

Борухов снова встал над Ганей с кружкой воды.

– Надо выпить, Ганечка, – строго сказал он. – Если не пить, можно умереть. А ну давай пить.

Ганя тихо покачивался с боку на бок. Губы у него потрескались.

– Нянечки не могут в таком количестве с ложки выпаивать, и так еле держатся, – сказал Борухов раздраженно. – Через зонд вливать пора, но рвотные позывы же. Будет спазм – будет хуже.

Гороновский огляделся, крикнул:

– Малышка! А ну выключите весь свет в трюме! – сел на корточки и крепко взял Ганю и Грушу за горячие потные руки.

Малышка, стоявшая в проходе между матрасами и глядевшая на Гороновского очень сосредоточенно, не пошевелилась. Борухов, кряхтя и подволакивая ногу, быстро пошел к ней.

– Послушайте, – тихо сказал он, крепко встряхивая ее за плечи. – Вы застываете. Прекращайте застывать, это уже заметно становится.

– Как вы думаете, она жива? – шепотом спросила Малышка.

– Нельзя о ней думать, – сказал Борухов очень тихо. – Я не думаю, и вам нельзя думать.

– Как же не думать? – прошептала Малышка.

– Как миленькая, – сказал Борухов едва слышно. – Делайте, что доктор Гороновский сказал.

– Что делать? – не поняла Малышка.

– Выключайте весь свет в трюме, – сказал Борухов. – Давайте.

Малышка огляделась так, словно впервые видела трюм, и пошла к первому выключателю.

– Сейчас свет выключим! – крикнул Борухов. – Это ненадолго, не пугаться!

В бледном свете, едва проникавшем сквозь решетчатые верхние окна, он кое-как пробрался обратно в «чумную палату», найдя сделанную наспех из нескольких пожертвованных боцманом досок и отрезков каната символическую ширму, отделявшую дизентерийных от всех остальных, и спросил: