Ни одна из сторон не собиралась давать согласие по вопросу о санкциях, но было немало и других тем для обсуждения, и миссис Тэтчер не испытывала недостатка в рекомендациях, как лучше Манделе действовать, чтобы восстановить экономику Южной Африки. Беседа затянулась так надолго, что скучающие представители СМИ на улице принялись распевать известную песню против апартеида «Свободу Нельсону Манделе». В конце концов, он вышел и высказался о премьер-министре очень любезно.

– Нет никаких сомнений, что она враг апартеида, – заявил он. – Мы занимали разные позиции, но между нами никогда не было вражды или ссоры.

Как миссис Тэтчер, должно быть, желала такого диалога на всех встречах Содружества в течение предыдущего десятилетия. Два гиганта послевоенной политики заявили, что они могут «иметь дело» друг с другом. Однако времени на это не оставалось. Четыре месяца спустя, после одиннадцатилетнего премьерства, ставшего, с какой стороны ни посмотри, исключительным периодом, миссис Тэтчер подала Королеве прошение об отставке. После того как ее давний противник Майкл Хезелтайн оспорил ее лидерство в консервативной партии, она не набрала достаточно голосов в первом туре, за которым должен был последовать второй, и миссис Тэтчер решила уйти в отставку, чтобы не подвергать испытанию лояльность своих депутатов. Королева выразила уважение к первой женщине премьер-министру Великобритании, практически мгновенно приняв решение наградить ее орденом Заслуг. Когда миссис Тэтчер со слезами на глазах прощалась с Даунинг-стрит, Мандела еще даже не начинал.

«Давайте пустим его»

На всю оставшуюся жизнь Мандела сохранил особую привязанность к Содружеству, всегда помня о его главной роли – и роли самой Королевы – в истории современной Южной Африки. Первая встреча Королевы с Манделой состоялась год спустя, когда лидеры Содружества собрались в столице Зимбабве Хараре. Королева совершила еще одно важное турне по Африке, полное для нее острых личных воспоминаний. В предыдущий раз, когда она посещала этот город, он назывался Солсбери, и побывала она там со своими родителями в 1947 году. Теперь она увидела прогресс Зимбабве после бурного процесса обретения страной независимости, в котором она играла такую важную роль.

Но во время турне была одна немаловажная остановка. Во время волнений, связанных с освобождением Манделы из тюрьмы в феврале 1990 года, большая часть мира упустила из виду историческое событие, произошедшее несколькими днями позже в соседней Намибии. Бывшая немецкая колония Юго-Западная Африка со времен Первой мировой войны находилась под контролем Южной Африки. Будучи малонаселенным придатком одной из самых активно подвергаемых остракизму наций в мире, страна в течение многих лет вела одинокое существование. В марте 1990 года после долгой и ожесточенной партизанской войны на северной границе она, наконец-то, обрела полную независимость. В тот же день она присоединилась к Содружеству. Теперь число его членов достигло пятидесяти. Хотя Королева никогда особо не увлекалась цифрами (в отличие от франкоязычной Франкофонии), это был знаменательный момент для Содружества и его Главы. Когда Королева вступила на престол, в Содружестве состояло всего восемь стран. Теперь же организация охватывала полсотни государств.

Хотя ранее Намибия формально не входила в состав Британской империи и в течение многих лет общалась на самых разных языках, ее новое руководство было решительно настроено вступить в англоязычный «клуб» в вестминстерском стиле, и «клуб» был рад принять ее. По сути, это был вполне возможный вариант развития ситуации в Южной Африке. Местный опыт колониализма при немцах, а в последнее время и при южноафриканцах, временами был отмечен жестокостью. По выражению одного из бывших дипломатов, «Намибия стала свалкой для африканеров самого худшего толка». Если там стало возможно правление темнокожего большинства, это стало недвусмысленным сигналом для соседней Южной Африки. Британия в особенности стремилась выразить свое доверие новому члену Содружества в освященной временем манере – при помощи государственного визита Королевы туда. Другое преимущество заключалось в том, что у этой бывшей колонии не было никакого колониального багажа. Если другие страны Содружества могли иметь исторические связи с бывшей колониальной державой, эта страна воспринимала Великобританию как светоч прогресса. Все просчеты можно было списать на немцев.

Пусть Намибия и мало знала о Содружестве, еще меньше ей было известно о королевских визитах, но она жаждала новых знаний. Бывший Верховный комиссар сэр Фрэнсис Ричардс с нежностью вспоминает о том, как серьезно решалась проблема поиска подходящего автомобиля с открытым верхом, из которого Королева могла бы махать толпе.

– Наконец, нашли лендровер, сняли с него крышу и поставили сзади диван, – вспоминает он.

И диван отлично выполнил свою задачу. Такое же присутствие духа было проявлено, когда ветер из пустыни в международном аэропорту Виндхука грозил перед приближением королевского VC10 сорвать красную ковровую дорожку. Намибийцы поставили на дальнем конце дорожки полицейского весом 150 кг. Если проблему ковра это решило, тот же самый ветер вызвал неприятную проблему с подолом Королевы, пока она спускалась по трапу. Немецкое население было несколько смущено прибытием британской Королевы. В главной местной газете появилась карикатура, изображающая африканера, немца и намибийца, которых приветствует Королева и заявляет – в стиле Джона Ф. Кеннеди – «Ich bin ein Namibian[284]»[285].

Главной темой визита было примирение. Королевский маршрут включал как бывшие поля сражений за независимость на севере – в революционном сердце страны, – так и национальную сельскохозяйственную выставку, гордость преимущественно белого фермерского сообщества страны. Как вспоминает Ричардс, немцы и африканеры не были сторонниками монархии.

– Их возмущало, что Британия играет столь важную роль у них в стране, но в то же время с точки зрения их безопасности в Намибии это воспринимали как очень полезное развитие событий.

Все затянувшиеся сомнения насчет августейшей гостьи развеялись, когда она встретилась с лидером оппозиции, одетым в полный ковбойский наряд, и вручила ему приз как хозяину лучшей телушки. Не моргнув глазом, Королева позже узнала его во фраке на приеме, где присутствовали 300 человек гостей.

– Это произвело большое впечатление, – говорит Ричардс. – Разумеется, он был очень доволен.

Речь Королевы на государственном банкете была на удивление деловой и напористой, и слова ее были адресованы далеко за пределы Намибии. Африка, по ее словам, больше не может использовать апартеид как предлог для оправдания всех своих проблем и должна признать, что «автократия и экономический застой» представляют собой большую угрозу. Однако спустя год после обретения независимости визит Королевы оставил впечатление, которое помнят и по сей день.

– Это был призыв к осознанию самобытности Намибии, предпринимавшей попытки стать полноценной нацией. Это означало, что страна – уже не выпавший из гнезда утенок, – говорит Ричардс. – У всех были большие надежды.

Большие надежды, несомненно, были и у всех, кто находился на борту королевского самолета VC10, летевшего в Хараре. Там огромная толпа приветствовала Королеву и герцога Эдинбургского, когда они проезжали через центр города в открытой машине. В преддверии саммита Содружества Королева официально совершила государственный визит в Зимбабве. На государственном банкете президента Мугабе она похвалила его «мудрость и здравый смысл» в том, как он привел свою страну к демократическому процветанию. В те дни и она, и многие другие продолжали считать Мугабе вставшим на путь истинный бывшим головорезом, ныне отцом-основателем своей страны, человеком, которому другим лидерам Содружества стоит подражать.

– Современная история ежедневно показывает нам, что хорошее правительство и равенство возможностей могут преодолеть расовые, культурные или религиозные различия, – сказала Королева своим слушателям.

Однако среди лидеров, собравшихся на саммит, царило странное чувство неуверенности. Нельсон Мандела вышел из тюрьмы, Намибия получила независимость, апартеид доживал последние дни и пребывал в упадке, Берлинская стена пала, миссис Тэтчер сошла со сцены – все эти события, несомненно, радовали большинство стран Содружества, и все же это было время испытаний. В данный момент в центе внимания Содружества никого не было, но кто окажется там в следующий раз? Никому не хотелось становиться новой persona non grata. Новый Генеральный секретарь вождь Эмека Аняоку хотел, чтобы на этом саммите Содружество подтвердило свои демократические принципы, даже если это могло показаться неудобным некоторым из его самых сомнительных режимов.

Впервые на памяти живущих премьер-министр Великобритании с нетерпением ожидал саммита Содружества. На предыдущей встрече в Малайзии Джон Мейджор присутствовал в качестве министра иностранных дел. Теперь он был рад узнать, что Роберт Мугабе – такой же, как и он сам, любитель крикета – решил устроить благотворительный матч для знающих эту игру лидеров стран, и сам Мейджор даже набрал в этом матче несколько очков. Он также с нетерпением ожидал обсуждения темы с руководителем делегации наблюдателей на саммите от АНК из Южной Африки Нельсоном Манделой. Премьер-министр желал вернуть Южную Африку в ряды международного сообщества, считая это важным шагом на пути к правлению большинства. Поскольку АНК по-прежнему действовал в изгнании и считался непризнанной организацией страны, не входящей в состав Содружества, Мандела едва ли мог рассчитывать получить место на саммите. Тем не менее каждому было ясно общее направление развития Южной Африки. Мандела был очень желанным наблюдателем.

Как обычно, Королева давала аудиенции, а затем устроила традиционный банкет в «черных галстуках», чтобы лидеры стран, прежде чем останутся наедине со своими политическими проблемами, почувствовали себя непринужденно. Она привезла с собой домашнюю команду Королевского двора, перед State House был установлен навес, а под ним – круглые столы на десять человек каждый, что гарантировало, что на этом приеме не будет никакого «главного стола». Когда гости начали собираться на аперитив перед обедом, вождю Аняоку сообщили, что у входа замечен Мандела.

– Он просто подъехал и вылез из своей старой машины, – вспоминает Чарльз Энсон, пресс-секретарь Королевы в то время.

Аняоку немедленно разыскал Личного секретаря Королевы Роберта Феллоуза. Манделы не было в официальном списке гостей, так как это был просто ужин для глав правительств с супругами. Да и одет он был не в смокинг, а в костюм для отдыха. И все же он был явно уверен, что его ждут. Немыслимо было представить себе, что человек подобного телосложения и скромности решил силой прорываться на прием. Оставалось предположить, что либо произошла путаница, либо налицо была некая интрига. Реши какой-нибудь особо «рьяный» чиновник не пустить на прием самого известного экс-политзаключенного современности, это имело бы крайне нежелательный резонанс. С другой стороны, не чувствовали ли себя обойденными другие крупные фигуры на сцене южноафриканской политики – не в последнюю очередь президент страны Ф. В. де Клерк и вождь зулусов Бутелези? Необходимо было моментально принять решение, и сделать это мог только один человек.

Королева ни секунды не сомневалась.

– Давайте пустим его, – сказала она и поручила сэру Роберту Феллоузу отыскать Манделу и привести его на обед, одновременно внося быстрые изменения в порядок банкета.

Как отметил один бывший высокопоставленный сотрудник Королевского двора:

– Не существует такой вещи, как протокол. Есть только здравый смысл.

Изменить порядок обычного званого обеда может быть довольно непросто. Изменить порядок банкета для пятидесяти премьер-министров и президентов, одновременно стараясь угостить их напитками перед обедом, было интересной задачей.

– Королева тут же разобралась в ситуации, – говорит Чарльз Ансон. – Она сказала, что Мандела должен сидеть за столом поблизости от нее, откуда ему будет хорошо ее видно, и уж точно не за пределами навеса. Его нельзя было усадить за ее стол, но надо было сделать все, чтобы он ощущал себя сидящим возле нее. Кого-то – не помню точно, кого именно, – просто переместили с одного из столов рядом с Королевой. И Королева смогла побеседовать с Манделой перед обедом и после него, за напитками и за кофе.

– Ваше Величество, вы хорошо выглядите, учитывая ваш плотный график, – сказал он ей в какой-то момент.

– Завтра мне предстоит принять шестнадцать человек. Возможно, завтра я уже не буду так хорошо выглядеть! – ответила Королева.

По словам присутствующих, их беседы в основном были посвящены целительной силе спорта. Не было никаких сомнений, что они отлично ладили.

– Между ними установились очень хорошие отношения, в этом нет никаких сомнений, – говорит Аняоку.

– Он был очень магнетической фигурой, – говорит один из членов делегации. – В нем было нечто величественное. И манеры у него были превосходные. Сразу становилось понятно, что вы общаетесь с незаурядной личностью, и у него было отличное чувство юмора.

Даже сейчас никто точно не знает, кто пригласил Манделу на тот прием, хотя многие подозревают, что это был лидер Зимбабве и хозяин саммита Роберт Мугабе. Хотя Королеве обычно не нравятся прибывающие без приглашения гости, в этот раз она была в восторге. И это стало началом замечательной дружбы.

Снова в Кейптауне

9 мая 1994 года Нельсон Мандела стал первым президентом новой демократической Южной Африки. В течение месяца, к радости Королевы, одним из его первых исполнительных актов было возвращение его страны на то место, которое она покинула в первые дни апартеида.

– Возвращение Южной Африки в Содружество было для меня и, что более важно, для Королевы моментом высшей радости, – говорит сэр Сонни Рэмфэл.

И это решение не было предрешено заранее, как объясняет бывший Генеральный секретарь:

– Я признаю, что на более раннем этапе у меня были опасения. Я задавал себе вопрос: после ужасной борьбы, после пережитых ужасов апартеида захочет ли темнокожая Южная Африка иметь что-либо общее с Содружеством? Я разговаривал с Оливером Тамбо, который занимал пост президента АНК при Нельсоне Манделе, когда тот сидел в тюрьме. Я спросил его: «Оливер, когда все закончится, войдет ли Южная Африка в состав Содружества?» Он вопросительно посмотрел на меня и сказал: «Сонни, темнокожая Южная Африка никогда не покидала Содружество». Для меня это было огромным облегчением. Именно такое облегчение испытала бы Королева, услышав подобное от Манделы.

По мнению Манделы, именно режим апартеида прервал связь с Содружеством после голосования 1960 года за отказ Южной Африки от Короны. Хотя южноафриканцы, конечно, не собирались становиться подданными Королевы, они были очень рады вернуться в «клуб». В конце концов, через несколько недель должны были состояться Игры Содружества. Паутина связей Содружества расширялась с каждым днем. В преддверии своей победы Мандела обратился к Содружеству за помощью во всем, от переобучения полиции до налоговых инспекторов. За ходом выборов следила самая многочисленная команда наблюдателей Содружества из всех, собранных когда-либо. Формально, чтобы утвердить вступление в Содружество нового члена, необходимо консультироваться с другими государствами-членами, но Эмеке Аняяоку не пришлось прилагать особые усилия. 1 июня он отправился представить результат Королеве.

– Она была в восторге, – вспоминает он, – но новости она уже знала.

Содружество к тому же опередило ООН. Лишь спустя три недели Южная Африка была вновь принята на Генеральной Ассамблее Организации Объединенных Наций.

В следующем месяце в Вестминстерском аббатстве состоялся благодарственный молебен, на котором архиепископ Туту танцевал от радости, а также большой прием в Мальборо-хаусе, где в саду играл шебин-оркестр. Королева и принц Уэльский находились среди гостей, когда разговор коснулся ее планов на предстоящие путешествия. Несомненно, для нее пришло время вернуться в Южную Африку – впервые с тех пор, как ей исполнился двадцать один год. Мандела был в восторге. 8 августа 1994 года он официально написал Королеве: «Мэм, я был счастлив услышать, то вы планируете посетить Южную Африку в марте 1995 года. Вас ждет самый сердечный прием». По этому случаю он подписался скромно: «Н. Р. Мандела».

Как и поездка в Намибию в 1991 году, этот визит по королевским стандартам был подготовлен очень быстро. Новой Южной Африке не исполнилось и года, а Королева собралась туда с государственным визитом. На самом деле, как оказалось, поездка могла состояться гораздо позже, если бы не сама Королева. В стране развивалась молодая демократия, пережившая ужасное насилие в преддверии выборов 1994 года. По словам Эмеки Аняоку, в период с 1990 по 1994 год было убито 14 000 южноафриканцев, что более чем в два раза превосходит число погибших в период апартеида. Сэр Роберт Вудард, бывший флагман-офицер Королевских яхт и капитан Britannia в то время, вспоминает, что Дуглас Херд серьезно сомневался в возможности столь скорого путешествия Королевы в Южную Африку.

– Министр иностранных дел беспокоился, но Королева переиграла его, – говорит Вудард. – Она сказала: «Мистер Мандела получает советы от множества людей, но в реальности ему никто не помогает. Ему нужна физическая помощь, и ему нужно шоу». Она собиралась устроить для него это шоу.

Королева не льстила себе. Она просто помнила заветы Уолтера Баджота. Как заметил когда-то великий политик и экономист викторианской эпохи, хотя «эффективная» часть государства может обеспечивать его работу, но вдохновляют людей именно «достойные» элементы. В двери нового президента Южной Африки уже стучались некоторые иностранные политики и многие бизнесмены из числа руководителей компаний. Президент Миттеран и Джон Мейджор были в числе первых визитеров, хотя передовая команда французского президента, как сообщалось, вызвала раздражение принимающей стороны, потребовав, чтобы Мандела прибыл в аэропорт на церемонию приветствия за час до приземления президента Франции. Их задумка состояла в том, чтобы снять на видео, как Мандела с нетерпением дожидается своего гостя из Франции. Этот план был отвергнут, как и просьбы французов о том, чтобы Мандела на протяжении всего визита постоянно держался рядом с Миттераном. Команда Манделы не собиралась допустить и мысли о подчинении их босса французу. Хотя Миттеран часто и цветисто вспоминал о революционных традициях Франции и ее противостоянии апартеиду, ни от кого не ускользнул тот факт, что Франция с готовностью продавала режиму апартеида истребители, вертолеты и подводные лодки. Более того, даже приезд государственного деятеля уровня Франсуа Миттерана не мог произвести такого резонанса, как государственный визит Королевы. Однако она, как вспоминает Вудард, уже предвидела проблему:

– Ее Величество повернулась ко мне и сказала: «Печально, что мы не можем отправиться на яхте».

По словам сотрудников Королевского двора того времени, Королева была обеспокоена риском вызвать враждебное отношение со стороны СМИ, если будет объявлено, что Britannia поплыла в Южную Африку ради одного-единственного государственного визита. Годы спустя такое беспокойство кажется малообоснованным, особенно учитывая важность этого визита, но на дворе был конец 1994 года, когда разногласия в семейных союзах представителей королевской семьи и состояние королевских финансов доминировали в заголовках газет, как никогда ранее. Королева чувствовала себя уязвимой и была не в том настроении, чтобы давать им повод к новым нападкам.

Однако Вудард знал, что нет ничего более величественного и исторически символичного, чем прибытие Королевы в Кейптаун морем, как это было в 1947 году. Он также знал, что любую критику можно будет отмести в сторону, если Britannia сможет окупить затраты на плавание при помощи организации «морских дней» на благо британской торговле и промышленности.

– Я сказал: «Мэм, возможно, вы могли бы принять иное решение, если я договорюсь о коммерческой составляющей, которая покроет расходы?» Она сказала: «Да, у вас есть сутки». И за эти сутки мы с Мастером Королевского двора и его командой распланировали пять дней торговой деятельности.

Следующим вопросом было, где лучше будет забрать Королеву на борт. Не было и речи о том, чтобы она провела несколько недель в море, плывя к мысу Доброй Надежды, как это было в 1947 году. Ей предстояло совершить перелет в нужный регион, сесть на яхту и лишь затем совершить торжественное прибытие. Впрочем, кое о чем не могло быть и речи. Как объясняет Вудард, Королева заявила контр-адмиралу, что не желает плыть вокруг мыса Доброй Надежды.

– Она сказала: «Я не буду огибать Мыс». Я переспросил: «Мэм?» Она ответила: «Когда мне был двадцать один год, я была там, и у нас была одна каюта на двоих с принцессой Маргарет, мы открыли иллюминатор, и в него тут же плеснула волна». Она отлично чувствовала себя в море, но, как все благоразумные люди, терпеть не могла, когда качка швыряла ее из стороны в сторону.

Итак, был разработан план, согласно которому Королева должна была совершить скромный ночной перелет в Кейптаун, а затем на вертолете отправиться на базу ВМФ в Саймонстауне, откуда ее должна была забрать королевская яхта. Дойти оттуда до Кейптауна можно было за несколько часов. И лишь после Вудард осмелился заметить, что переход из Саймонстауна вообще-то подразумевает обход мыса Доброй Надежды.

Сияющее солнце и небольшое облачко вокруг Столовой горы, а также флотилия подающих гудки кораблей и небольших суденышек приветствовали королевскую яхту утром 20 марта 1995 года. Яхта прошла мимо острова Роббен-Айленд, первой тюрьмы, где Мандела провел столько лет, и изящно скользнула к причалу. Рядом со своей племянницей Рошель Мтирара стоял в строгом костюме уже не просто символ свободной Южной Африки, но и вдохновитель целого континента. После недавнего расставания Манделы с его супругой Винни роль спутницы и консорта выполняли для главы государства различные члены его семьи. Наверняка даже Королева, которая в небесно-голубом льняном плаще придерживала одной рукой небесно-голубую шляпку от порывов ветра, известного как «Доктор Кейптаун», ветеран стольких торжественных мероприятий, должно быть, ощутила пресловутое дыхание истории, сходя на берег Кейптауна впервые за почти пятьдесят лет.

– О, Ваше Величество, добро пожаловать в Южную Африку, – провозгласил президент.

В отличие от визита в 1947 году, когда от стрельбы из пушек пришлось отказаться из опасения перепугать лошадей, теперь был не просто дан салют из двадцати одного орудия – над головами пронеслись шесть истребителей с дымовыми шлейфами красного, белого и синего цвета. Миновав выстроившуюся в очередь для приветствия немногочисленную толпу встречающих, среди которых был и исполненный восторга архиепископ Туту, Королева направилась на первую «королевскую прогулку». И тут, перед лицом преимущественно белой толпы, состоялась почти сюрреалистическая встреча. Проехав полмира, чтобы приветствовать новую Южную Африку, Королева одними из первых заметила членов клуба заводчиков корги Западно-Капской провинции. Они приехали со своими собачками еще на рассвете, чтобы занять самое лучшее место.

В резиденции президента Tuynhuis Королева оказала Манделе редкую честь. Она решила обойтись без обычного ритуала любого государственного визита – вручения хозяину Ордена Бани (и посвящение награжденного в рыцари или дамы Большого креста). Для Манделы она приготовила ту же награду, которую вручила матери Терезе в Индии в 1983 году, – орден Заслуг. В этот раз не возникло никаких сложностей с протоколом, как это было в Индии. Мандела в свою очередь вручил Королеве орден Доброй Надежды и брошь в цветах нового флага Южной Африки. Королева надела в этот день украшения с камнями, подаренными ей народом Южной Африки в 1947 году, на двадцать первый день рождения, – двадцать один бриллиант исключительной чистоты. Она не забыла надеть комплект и позже, на государственный банкет в Кейптауне. Вскоре после входа в зал она изрядно развеселилась, заметив, как кое-кто из пожилых южноафриканцев старательно пересчитывает камни. Им также с трудом удавалось сдерживать свои чувства.

– Они никак не могли их сосчитать, – сказала Королева потом одному из членов королевского двора. – Все потому, что на шее у меня их было всего семнадцать. – Тогда она подняла руку и, поворачивая ее, объяснила: – А остальные у меня на браслете!

Парламент был переполнен желающими услышать речь Королевы, которая, похоже, взволновала ее не меньше, чем аудиторию.

– Сорок восемь лет назад я видела, как мой отец открывал здесь парламент, – сказала она, и ее голос чуть не прерывался от волнения, что прозвучало необычно. – Конечно, сейчас я прибыла в совершенно иных обстоятельствах.

Процитировав слова Георга VI о «мире, который должен быть основан на свободе и справедливости», она продолжила:

– Ваша борьба показала, что единственный путь к истинному миру лежит через те принципы, отважными поборниками которых были столь многие в этой стране.

Искренние чувства Манделы к его гостье были очевидны из официальной программы. Обычные правила государственных визитов диктуют, что хозяин приветствует гостя, проводит церемонию и устраивает банкет, а затем оставляет гостя в покое, чтобы тот мог продолжить знакомство со страной – именно так Мандела принимал президента Франции несколькими месяцами ранее. Для Королевы, однако, все было устроено совсем по-другому. Мандела продолжал то и дело появляться на протяжении всего ее визита. Это было высоко оценено, как и то, что Мандела и его команда постоянно упоминали о важности Содружества. Он так старался подготовить все для Королевы в лучшем виде, что в преддверии визита Отдел общественных работ даже потратил 20 000 фунтов на новые скатерти и салфетки для президентской резиденции Tuynhuis. Президента Миттерана принимали с прежними.

Двумя характерными чертами этого визита стали размеры толп и отсутствие враждебности, которой так опасались члены британской делегации. Дуглас Херд признался, что был готов к проявлениям старых обид в результате давнего противодействия миссис Тэтчер санкциям. Однако никакой враждебности не ощущалось, и визит продолжался от бедных районов Кейптауна да Порт-Элизабет. В трущобном городке Мишенвейл Королева познакомилась с ирландской монахиней по имени сестра Этель, чья работа произвела на нее такое впечатление, что Королева упомянула ее в рождественском послании того года. На следующий день визита Королева посетила самый известный город страны. Соуэто долгое время был синонимом насилия и несправедливости. Министерство иностранных дел особенно переживало из-за предстоящей здесь остановки Королевы. И снова Королева дала понять, что не испытывает подобных опасений, пошутив в беседе с одним из членов своей команды:

– Уж лучше я отправлюсь на «прогулку» в Соуэто, чем снова решу огибать мыс Доброй Надежды.

Там, в неспокойном и временами агрессивно настроенном пригороде Йоханнесбурге, Королева познакомилась со спонсируемой британцами программой по привлечению молодежи к игре в крикет (этот проект, запущенный годом ранее, был детищем помешанного на крикете премьер-министра Джона Мейджора). Вместе с Манделой Королева открыла мемориал в честь 607 служащих Южноафриканского корпуса коренных жителей, погибших на борту десантного корабля SS Mendi в феврале 1917 года, когда они направлялись на Западный фронт. Судно затонуло после столкновения в туманном Ла-Манше, оставив немало рассказов о героизме его темнокожих пассажиров из Южной Африки. Приезд Королевы вместе с Нельсоном Манделой заставил большую часть жителей Соуэто выйти на улицы.

– Они все здесь ради нее, а не ради меня, – заметил президент журналистам, великодушно добавив, что это «один из самых незабываемых моментов в нашей истории».

Был и другой важный фактор. В то время как британское правительство на протяжении всех лет апартеида поддерживало контакт – и зачастую тесный – с правительством Южной Африки, королевская семья не вела вообще никаких дел с этой страной. Как обнаружила Королева во время путешествий в государства бывшего социалистического блока в тот период, многие страны желали сказать ей то же самое: «Благодарим вас за то, что вы не приезжали к нам раньше».

Визит завершился в провинции Квазулу-Натал. Даже когда день на скачках в Грейвилле оказался испорчен непрерывным дождем, тысячи людей были готовы бросить вызов стихии только для того, чтобы посмотреть, как Королева приехала на ипподром на чай. К этому времени ей уже присвоили почетное звание Motlalepula – «Королева дождя». В Дурбане ее приветствовал король зулусов Гудвилл, который преподнес ей чучело львицы. Слишком большой для погрузки на королевский самолет, этот подарок был доставлен в Британию на королевской яхте. Однако даже Britannia не смогла взять на борт еще один прощальный дар Южной Африки, врученный Королеве на прощальной церемонии перед ратушей Дурбана. Огромный бык – причем самый настоящий, живой – был сразу безвозмездно передан сельскохозяйственному исследовательскому колледжу Зулуленда. Перед отъездом Королева произнесла речь об «одном из выдающихся событий» ее жизни. Расставаясь с ней, Нельсон Мандела заметил:

– И в моей жизни это – одно из самых замечательных событий.

К этому времени Королева пригласила Манделу прибыть в Великобританию с ответным государственным визитом.

– Вы хорошо умеете творить историю, – сказала она ему, – но я надеюсь, что даже для вас это станет важной вехой.

Он тут же согласился. Уже в следующем году новые флаги Южной Африки были развешаны по всей длине улицы Мэлл.

«Дорогая Елизавета»

Те, кто тесно сотрудничал с Королевой, говорят, что это была не просто сердечная дружба между двумя главами государств. Это, скорее, было полное взаимопонимание двух людей, привыкших к благонамеренной, но бесполезной лести; оба прекрасно понимали, как опасно являться «национальным достоянием».

– Очень трудно сказать, что влияет на возникновение личной привязанности, но они оба несли тяжкое бремя огромной ответственности и колоссальное бремя ожиданий, – говорит высокопоставленный член Королевского двора того времени. – Они оба были чрезвычайно эмоциональными интеллигентными людьми, и благодаря этому сходству они так хорошо ладили. Все дело в способности поддерживать свой авторитет легко и непринужденно.

И Королева, и Мандела остро понимали всю важность прошлого. Пусть Мандела и считался радикально настроенным юристом, истинный характер сложился под влиянием его собственной королевской родословной – он происходил от рода правителей племени тембу, – а также традиционного школьного образования в миссии и ранней любви к британской истории. Южноафриканский журналист Джон Баттерсби выразил это так: «Он ощущал особое сходство с королевой Елизаветой. Имея правителей в собственной родословной, он чувствовал себя с ней совершенно непринужденно».

Благодарственное письмо Королевы Манделе от 31 марта 2005 года вышло далеко за рамки официальных двусторонних банальностей, которые могли быть подготовлены и напечатаны Личным секретарем. Письмо было написано ей собственноручно и от чистого сердца. «Дорогой господин президент, – писала она, – мне было очень приятно вернуться после стольких лет в страну, где я побывала с первым зарубежным визитом, воспоминание о чем я с любовью храню». Как правитель, занимающий свою должность дольше, чем большинство ее коллег, Королева посоветовала Манделе смотреть в будущее. «Я надеюсь, что проекты, которые мы видели, а также многие другие, которые последуют за ними, помогут справиться со сложными проблемами, на решение которых потребуется время, и, с учетом общей удивительной атмосферы, которая так заметна, я уверена, что сложности будут преодолены. Ваше личное влияние исключительно важно для достижения этой цели, и мы желаем вам всего наилучшего». Она закончила письмо так: «Мы с нетерпением ожидаем встречи с вами здесь в следующем году. Ваш искренний друг, Елизавета R.».

Главы двух государств увиделись еще раньше, когда в конце того же года Содружество собралось на очередной саммит в Окленде. Для Манделы это была первая встреча глав правительств стран Содружества, на которой он присутствовал в качестве руководителя страны. И хотя, как и следовало ожидать, он заслужил множество лестных отзывов от страны-хозяйки и других делегаций, вскоре он взялся за работу и даже попытался заручиться содействием Королевы.

Перед саммитом стояли два вопроса. Во-первых, недавний раунд французских ядерных испытаний на двух принадлежащих Франции атоллах в южной части Тихого океана сильно расстроил все страны Содружества в этом регионе, включая принимавшую саммит Новую Зеландию. Поскольку Франция не является частью Содружества, весь гнев и протесты обратились на Джона Мейджора на том основании, что премьер-министр Великобритании был союзником Франции. Другим вопросом был смертный приговор, который Нигерия вынесла Кену Саро-Виве, телепродюсеру и экологу, а также некоторым другим лицам. Их преступление состояло в разоблачении прибыльной сделки по разведке нефти, которую заключили коррумпированный военный диктатор страны генерал Сани Абача и нефтяные компании, включая Royal Dutch Shell. Хотя Абача не приехал на саммит, он прислал вместо себя резкого и напыщенного министра иностранных дел Тома Икими. Фуршет для делегатов и представителей СМИ превратился в фарс, когда журналисты попытались взять у Икими интервью.

– Отстаньте, я ем, – сказал он им.

– И ваша еда важнее жизни человека? – спросил один британский журналист.

– Да, – ответил он.

Во время саммита несколько лидеров, в том числе канадец Жан Кретьен, высказывали свои опасения, но Икими в синей мантии отказался вступать в диалог.

– У вас у всех руки в крови! – заявил он.

Мандела был потрясен и пришел в такое отчаяние, что решил разыскать Королеву и попросить ее вмешаться. Баронесса Чалкер, тогдашний министр по делам Африки, вспоминает, как Мандела спрашивал у нее совета, как лучше всего это сделать.

– Ему хотелось, чтобы Королева протащила Абачу по углям, – говорит леди Чалкер. – Я объяснила ему, что едва ли она станет это делать, на что он ответил: «Ну, она всегда говорит мне, что думает!»

Пока лидеры стран собирались на выездную встречу в курортный отель в Квинстауне, пришло известие, что Саро-Вива и его товарищи-активисты повешены в нигерийской тюрьме. Это был явный и двусмысленный ход против авторитета Содружества. Мандела был в такой ярости, что хотел, чтобы Нигерию тут же вышвырнули из организации. Вместо этого лидеры сошлись на более практичном решении, создав новый орган под названием «Группа действий министров Содружества» (CMAG), задачей которого стал мониторинг нарушений принципов Содружества и усиления давления на нарушителей. Как объяснил будущий Генеральный секретарь Содружества Дон Маккиннон, CMAG фактически вешал табличку «виновен» на шею скверно ведущим себя странам, «объявляя всем об их недостатках». В Нигерии решено было повторно провести расследование о соблюдении прав человека. Раньше, когда страны типа Британии подавали подобные идеи, их отвергали как попытки старого «белого» Содружества верховодить молодыми нациями. Однако, поскольку сейчас Мандела оказывал этим начинаниям всемерную поддержку, никто не мог бы утверждать, что это «колониальные» задумки. Присутствие этого нового морального авторитета, несомненно, еще больше осложняло жизнь для менее прогрессивных членов любимой организации Королевы.





Ни один государственный гость за многие годы не собрал таких толп, как те, что пришли в июле 1996 года поглядеть, как Королева приветствует Манделу в Лондоне. С тех пор как с появлением телевидения за такими мероприятиями стало проще следить из дома, они, как правило, привлекали немного народу. И все же площадь, где проходят кавалерийские смотры, и улица Мэлл были запружены народом, словно на королевском бракосочетании. Президент прибыл накануне вечером и остановился в отеле Dorchester, откуда в пять утра вышел в спортивном костюме на привычную утреннюю прогулку, что было наследием двадцати семи лет заключения. К середине дня он облачился в темный костюм и прибыл на площадь для церемонии официального приветствия в сопровождении своей дочери принцессы Зенани Мандела-Дламини, одетой в платье цвета электрик. Королева в желтом шелковом платье и шляпе с цветами ожидала гостей вместе с герцогом Эдинбургским, как много раз за прошедшие годы во время государственных визитов. Церемония была точно такой же, как обычно, однако ни один из прежних гостей не вызывал у собравшихся столько восторженных криков и возгласов, как те, что грянули, когда Мандела вышел из автомобиля, чтобы обменяться с Королевой рукопожатием. Толпа скандировала: «Нельсон! Нельсон!», и крики раздавались по старой площади для смотров позади Даунинг-стрит.

– Ваше Величество! – просиял Мандела.

Лидеры двух стран сели в парадное ландо 1902 года и возглавии процессию, направившуюся к Букингемскому дворцу под цоканье копыт и блеск оружия Придворной кавалерии и крики стоящих вдоль улицы людей вроде Джона Гевиссера, которому было двадцать семь лет. Проживающий в Лондоне южноафриканец и член АНК, он на протяжении многих лет участвовал во многих акциях протеста у расположенного по соседству Дома Южной Африки, требуя освобождения Манделы. Теперь его лидер ехал с Королевой, и «это был самый лучший подарок, который мы, южноафриканцы, можем рассчитывать получить от Британии». Проживающий в Лондоне певец Джо Моготси двумя годами ранее пел на инаугурации Манделы.

– Мадиба! Мадиба![286] – закричал он во весь голос.

Услышав свое знаменитое прозвище, Мандела помахал ему в ответ.

Во Дворце Королева угощала гостей легким ланчем – был подан мусс из спаржи, лосось и летний пуддинг. Как всегда, она тщательно подошла к вопросу выбора подарка. Зная, что Мандела большую часть своего тюремного заключения читал припрятанный томик произведений Шекспира, она вручила ему собрание сочинений Шекспира в восьми томах с комментариями доктора Джонсона. В ответ Мандела преподнес Королеве комплект памятных золотых монет, а также шахматы для принца Филиппа.

Хотя во время визита соблюдались все обычные формальности – чаепитие с королевой-матерью, возложение венка на Могилу Неизвестного Солдата, – все детали были тщательно продуманы, чтобы угодить этому особому гостю. Помня о биологических часах Манделы, Королева перенесла начало государственного банкета на полчаса, чтобы к 10 часам вечера ее высокий гость успел улечься спать в предоставленных ему Бельгийских апартаментах Дворца. Хотя дресс-код, как всегда, предписывал фрак и белый галстук, Королева ясно дала понять, что Мандела волен явиться в своем собственном варианте вечернего наряда – без галстука, но с орденом Заслуг на шее. Визит проходил в то время, когда каждому официальному гостю Великобритании непременно подавали британскую говядину в знак поддержки сельскохозяйственной промышленности после международного эмбарго на британскую говядину[287]. Мандела, однако, не любил красного мяса. Поэтому Королева распорядилась включить в меню камбалу, индейку под соусом карри и меренги с клубникой и лимоном, а также шампанское Louis Roederer и шардоне 1993 года из Южной Африки.

Против обыкновения за обедом государственный гость оказался сидящим между двумя королевами, ибо королева-мать твердо решила присутствовать на обеде за три недели до своего девяносташестилетия. Сама Королева пошла на оставшийся почти незаметным, но важный уступок в честь нацеленного на будущее визита. Хотя за год до этого в Кейптауне она появилась в бриллиантах, подаренных ей на двадцать первый день рождения, в этот раз она решила не надевать никаких украшений из Южной Африки. Выбор других драгценностей был велик, однако она решила не давать повода к разговорам о минувших временах, не говоря уже о дебатах о том, не следует ли вернуть камни. Вместо этого она надела Русскую тиару из коллекции королевы Марии. В своей речи она вновь обратила внимание на личный пример своего гостя:

– Вы обеспечили лидерство и своей готовностью обнять своих бывших тюремщиков взяли курс на национальное примирение.

Мандела в свою очередь не стал упоминать ни о колониализме, ни о санкциях, он был краток и заявил, что «антагонизмов прошлых веков больше нет».

Популярность Манделы приводила к тому, что везде, где он появлялся, воцарялся благожелательный хаос. Когда принц Уэльский взял Манделу с собой в Брикстон на юге Лондона, визит пришлось свернуть после того, как тысячи людей запрудили маршрут прогулки. Когда принцесса Зенани отделилась от основной делегации, «спасателям» пришлось пробивать себе дорогу, чтобы освободить ее. Когда Мандела обратился к обеим палатам парламента, несколько депутатов и сотрудников привели с собой детей, чтобы те услышали первого иностранца за более чем тридцать пять лет приглашенного выступить в Вестминстер-холле, самом большом зале парламента. Президенты Рейган и Клинтон обошлись Королевской галереей.

Везде, куда бы Мандела ни направился, к нему относились восторженно. Когда он посетил Джона Мейджора на Даунинг-стрит, весь персонал резиденции выстроился в очередь и аплодировал ему. Мейджор был тронут не меньше своего гостя.

– Господин президент, – сказал он ему, – я хочу, чтобы вы знали, что все мои сотрудники захотели выразить свое восхищение подобным образом впервые за шесть лет.

Самым забавным проявлением восхищения стало отношение яростно соперничающих между собой британских ученых. Столько университетов желали присвоить Манделе почетную степень, что он мог бы провести все лето, облачаясь в различные мантии и глядя, как его имя появляется на доске почетных выпускников в кампусах по всей Британии. Однако времени было мало, и он чувствовал, что не сможет принять только одно приглашение, не оскорбив отказом остальных приглашавших. Принц Филипп, почетный ректор Кембриджского университета, предложил решение: совместная инвеститура в саду Букингемского дворца. Таким образом, сами учебные заведения пришли к Манделе, а не он к ним. И даже тогда не обошлось без неприятностей, как записал в своих мемуарах Сонни Рэмфэл, бывший тогда ректором Уорикского университета. Оксфордский университет, ректором которого был лорд Дженкинс из Хиллхеда, передал баснословно напыщенное послание Личному секретарю Королевы, в котором объяснялось, что Оксфорд не может присуждать кому-либо почетную степень за пределами университета. Поэтому президенту Манделе предлагалось прибыть в Оксфорд. Королева в ответ дала понять, что это, конечно же, проблема Оксфорда, а не ее, и все с пониманием воспримут, если Оксфорд решит воздержаться от приезда. В этот момент охваченные паникой сотрудники Роя Дженкинса неожиданно откопали причину, по которой он все-таки мог наградить почетной степенью человека вне университета. Затем возник досадный вопрос о порядке выступления университетов. Было решено, что каждому из университетов – начиная с самых древних со дня основания – предоставят пять минут на проведение церемонии. Таким образом, лорд Дженкинс из Оксфорда имел честь возглавить вереницу учебных учреждений и удовольствие стать первым сановником, попытавшимся вслух произнести второе имя Манделы – Ролихлахла.

Другим разрывом традиции стал отказ от ответного государственного банкета, который Манделе надлежало дать в честь Королевы. Мандела поинтересовался, нельзя ли ему вместо банкета устроить для Королевы ланч и вечерний концерт. Обрадованная тем, что ей не придется искать еще одну тиару, не имеющую отношения к Южной Африке, Королева прибыла к Манделе, а он подал гостям южноафриканский пирог из морских гребешков со спаржей, запеканку «боботи»[288] из куриной грудки, бобы с соусом из маисовой муки, а также фрукты с мороженым. Позже главы двух государств посетили прошедший с аншлагом вечер южноафриканской музыки в Королевском Альберт-холле, или, как называл его Мандела, «огромном круглом здании».

На концерте, где выступали Фил Коллинз, Хью Масекела и Куинси Джонс, государственному гостю захотелось потанцевать. По словам Салли Беделл Смит, он незаметно обратился за советом к сэру Робину Ренвику. Допустимо ли подобное в королевской ложе?

– Не беспокойтесь, – ответил Ренвик, – танцуйте.

Поэтому, когда хор Ladysmith Black Mambazo, выступавший на церемонии вручения Нобелевской премии, начал петь, Мандела встал и начал хлопать в такт. Другие члены королевской семьи быстро последовали его примеру, и, наконец, к ним присоединилась и сама Королева. Никто не помнил, бывало ли такое раньше, что монарх хлопал в такт выступлению на публике, тем более во время государственного визита. Однако это была неделя, когда свод строгих правил отправился в корзину для бумаг во Дворце. Отсюда и запомнившийся момент в отеле Dorchester ранее в тот же день. Отказавшись от правила, предписывавшего не произносить речей на ответных банкетах, Мандела решил, что стоит все-таки сказать что-нибудь, и во время ланча встал и произнес речь, отдавая дань уважения «это милостивой леди». Королева, которая обычно не любит незапланированные речи так же, как не любит морепродукты и кошек, с удовольствием нарушила свое же правило. Не имея при себе никаких подготовительных записок, она поднялась и в ответной речи похвалила «этого замечательного человека».

Мандела завершил свой визит двумя встречами, которые едва ли могли быть более разными. На Трафальгарской площади он появился на балконе Дома Южной Африки, как на сцене, с которой обычно чествовали по возвращении домой завоевавшую кубок футбольную команду.

– Я хотел бы спрятать всех вас к себе в карман и вернуться с вами в Южную Африку, – сказал он собравшимся.

Однако перед этим у него состоялась в Букингемском дворце встреча за закрытыми дверями с особой, которая, как и он сам, была удостоена ордена Заслуг – с Маргарет Тэтчер. Ни один из них не раскрыл содержание этой встречи, хотя, когда его спрашивали позже, Мандела ответил:

– Прошлое должно оставаться в прошлом.

Для обоих глав государств это была упоительная неделя. Хотя на Манделу обычно можно было положиться в том, что он всегда умел сказать что-нибудь приятное даже о самом скучном мероприятии, перед своим отъездом он говорил от чистого сердца и заверил журналистов, что прием, оказанный ему в «одном из угодий демократии», превзошел «все его самые смелые ожидания». Для Королевы его приезд стал еще одним невероятным событием – незабываемым светлым пятном в самое мрачное десятилетие ее правления.

Сам факт, что состоялись государственный визит Королевы и ответный визит Манделы, означал, что дружба Королевы с Манделой стала более «нормальной». Когда он проездом бывал в Британии, что нередко случалось во время его частных или официальных путешествий, он навещал Королеву, «чтобы поздороваться», но об этом редко упоминали выпуски новостей. Через год он приехал на саммит Содружества в Эдинбурге, где несколько раз встречался с Королевой. Еще через год, направляясь на саммит ЕС в Уэльсе, он заглянул в Виндзор на чаепитие. Теперь их разговор был беседой скорее двух близких друзей, чем двух мировых лидеров. Они обсуждали день рождения королевы-матери и известие об успешной сдаче принцем Гарри вступительных экзаменов в Итон.

– Некоторые из них очень сложные, – сказала она президенту.

Он ответил, что буквально только что просматривал некоторые экзаменационные задания и вполне с ней согласен.

К 1999 году, когда Мандела готовился уйти с поста президента, он обращался к Королеве по имени, соблюдая в то же время определенные формальности. «Дорогая Элизабет», – начал он свое письмо в апреле 1999 года, приглашая Королеву посетить Южную Африку в преддверии саммита Содружества в Дурбане. Подписал он письмо так: «Прошу Вас, Ваше Величество, принять мои заверения в нашем глубочайшем почтении. Нельсон». Когда Королева прибыла на этот саммит, Мандела встречал ее уже как бывший президент. Уступив в июне 1999 года свой пост преемнику из АНК Табо Мбеки, Мандела стал держаться с Королевой более свободно, ни на секунду не забывая о достоинстве своего положения. Когда в 2000 году Королева назначила его почетным советником, он настоял на том, чтобы за одни сутки прилететь в Лондон на представление и вернуться обратно, хотя и знал, что Королева не будет присутствовать на церемонии. Он чувствовал, что проявит неуважение к монарху, не приехав. «Мы искренне старались убедить его не прилетать в Лондон на один день, но он настоял, – написала в своих мемуарах его личный секретарь Зельда Ла Гранж. – Ему хотелось сделать это в честь теплой дружбы с Королевой». Как только Королева и герцог Эдинбургский узнали, что Мандела едет в Лондон, они пригласили его приехать в Букингемский дворец на чай после церемонии.

Зельду ла Гранж всегда занимали близкие дружеские отношения ее босса с Королевой. «Я думаю, он был одним из очень немногих людей, которые называли ее по имени, и ее это, похоже, забавляло, – написала она, добавив, что вторая супруга Манделы Граса Машел часто пыталась поправить мужа. – Когда однажды миссис Машел сказала ему, что не следует называть Королеву по имени, он ответил: «Но она же называет меня “Нельсон”!» Однажды при встрече с ней он заметил: «О Елизавета, вы похудели!» Дружба Манделы распространялась на принца Уэльского и других членов королевской семьи – все они непременно навещали его, когда приезжали в Южную Африку.

В декабре 2013 года Королева была «глубоко опечалена», узнав о кончине своего друга в возрасте девяноста пяти лет. «Ее Величество с большой теплотой вспоминает о своих встречах с мистером Манделой», – было сказано в заявлении, и принц Уэльский отправился в Южную Африку представлять Королеву на похоронах Манделы. Южная Африка по-прежнему занимает особое место в привязанностях монарха. Когда новый президент Южной Африки Сирил Рамафоса в преддверии саммита Содружества 2018 года впервые прибыл с официальным визитом в Букингемский дворец, чиновникам оставалось только поглядывать на часы, а его аудиенция у Королевы все продолжалась и продолжалась, так что отведенное на нее время оказалось превышено более чем в два раза. Королева захотела показать новому президенту – протеже Манделы – часть своей переписки с ним. Некоторые факсимиле она даже хранит в рамке, как сувенир. За месяц до того она принимала Темби Тамбо, дочь бывшего президента АНК Овера Тамбо, ставшую новым Верховным комиссаром Южной Африки в Лондоне. Эти «выдающиеся» события живо запечатлелись в ее памяти.

Кончина Манделы последовала всего через девять месяцев после смерти Маргарет Тэтчер, его главного противника, по мнению большинства людей, но не самого Манделы. В течение года Королеве довелось пережить уход двух самых важных политических деятелей своего правления, гигантов, которые оказывали такое сильное влияние в свое время.

В знак уважения Королевы к первой женщине премьер-министру она почтила своим присутствием похороны Маргарет Тэтчер. Не считая близких родственников и самых близких друзей, Королева обычно не посещает похороны, не желая вмешиваться в чужую жизнь и отвлекать на себя внимание других скорбящих. Ее присутствие в соборе Святого Павла возвысило похороны миссис Тэтчер в ранг события поистине национальной значимости – это было официальное государственное прощание во всем, кроме названия. После церемонии Королева тепло пообщалась с семьей Тэтчер на ступенях собора. Если и были у кого-то какие-либо давние сомнения в ее непреходящем уважении к бывшему премьер-министру, их можно было забыть в тот день. Маргарет Тэтчер так и не получила, как Мандела, почетную степень Оксфордского университета, выпускницей которого была. Она не удостоилась памятника на Парламентской площади, как Мандела[289]. Тем не менее, просто посетив ее похороны, Королева в качестве суверена оказала миссис Тэтчер честь, которой был удостоен лишь один из политиков современности – Уинстон Черчилль.

Глава XI

Ломая лед

«Мы разыграли карту, разыграть которую может лишь Британия»
Увенчанный многими наградами и не раз награжденный аплодисментами (а теперь и удостоенный высшей посмертной награды современности – присвоения международному аэропорту его имени[290]) Вацлав Гавел стоит в первых рядах государственных деятелей двадцатого века. И ему под силу было оценить выдающийся поступок. Став первым президентом Чехии, он чувствовал, что в своем личном списке достижений ему остается выполнить лишь несколько пунктов. Одним из них был визит Королевы. Ее приезд в 1996 году создал прецедент и дал повод отбросить протокол в сторону, поскольку президент сделал визит более эффектным и личным делом, нежели любой другой из предыдущих государственных визитов в его страну. После отъезда Королевы поэт / драматург / бывший заключенный / президент в своем еженедельном обращении к нации обрисовал портрет своей гостьи. И это была вовсе не слащавая чушь о милой женщине в элегантном наряде, оказавшей великую милость. Скорее, он объяснил, что этот визит стал уроком политических манер. Он был потрясен тем, как Королева сочетала «достоинство трона» со «способностью принимать вещи такими, какие они есть, с любопытством, с чувством юмора, с ощущением перспективы, с неформальным отношением». Короче говоря, она показала «истинную харизму человека, чувствующего надлежащую меру при исполнении своей роли».

Для Гавела и его соотечественников визит Королевы был поистине историческим моментом в современной истории демократической нации, рожденной тоталитаризмом. И такое же ощущение значимости события – национального перелома – сопровождало визиты Королевы во многие страны за последние годы. Возьмите визит Королевы в 1979 году в Объединенные Арабские Эмираты, где ее принимал шейх Заид, отец-основатель нации. Тот визит стал частью школьной программы по истории, ибо для гордой молодой страны он был – и до сих пор является – не чем иным, как именно «историей». Такие поездки служили не только дипломатическими любезностями, но и ориентирами. Тот факт, что Королева продолжила править еще долгие годы после этих событий, только придает им дополнительный резонанс и значение. Таким образом, любые попытки выбрать «самые знаменательные» турне Королевы – исключительно субъективное занятие. Она бы, наверное, предпочла, чтобы с точки зрения тех, кто судит, все ее поездки считались «знаменательными».

Она первой из правящих монархов посетила многие страны, включая Японию, Бразилию и Тувалу. Она посетила страны, которые даже не существовали, когда она взошла на трон, в том числе Чехию Гавела. Она посетила страны, которых больше не существует, от Югославии до Северной Родезии. До тех пор, пока Королевские архивы не дадут нам ответ через много лет, мы не узнаем, какие из поездок Королеве понравились больше всего (а какие – меньше). Как дипломат Британии номер один она слишком дипломатична, чтобы сказать об этом. Однако мы можем прислушаться к тем, кто путешествовал с ней или имел честь принимать ее. И они могут назвать некоторые из более чем 260 ее визитов в более чем 125 стран и территорий и выделить из числа те, что были историческими не только в глазах Королевы или ее хозяев, но и в глазах всего мира.

Германия, 1965

И по сей день многие немцы вспоминают два момента, которые определили послевоенное возвращение Германии в лоно международного сообщества. Первым стал визит президента США Джона Кеннеди в 1963 году, сразу после возведения Берлинской стены, и его знаменитая речь «Ich bin ein Berliner»[291]. Вторым – приезд Королевы в 1965 году. Томас Килингер, дуайен немецкой прессы в Лондоне и биограф на немецком языке, хранит альбом памятных марок того периода. Приезды президента и монарха были выдающимися событиями эпохи, говорит он. Если Кеннеди в разгар напряженности времен холодной войны оказал политическую поддержку, укрепив дух немцев, Королева сделала практически то же самое, но с добавлением обаяния и загадочности.

– Это было какое-то безумие, – говорит Килингер. – Королева и ее сестра были красивы и очаровательны, и таблоиды постоянно проводили с ними целый день. Еще будучи принцессами, они долгое время поддерживали связи и контакты. Не забудьте и про англоманию. Мягкая сила Британии была колоссальна.

Германия уже много лет с нетерпением ожидала королевского визита. Камнем преткновения были опасения британцев. Их нежелание организовать этот визит приводило немцев в недоумение, учитывая, что другие прежние противники времен войны были готовы построить новые дружеские отношения. Сэр Фрэнк Робертс, британский посол в Бонне (тогдашней столице Германии), объяснил эту дилемму так:

– В Германии было широко распространено мнение, что Британия проявляет сдержанность по отношению к Европе и особенно к Германии, и было непонятно, почему память у британцев лучше, чем у остальных европейских стран, пострадавших по вине гитлеровского рейха куда больше.

Сэр Фрэнк отметил, что политические отношения между двумя странами были прочны и разумны. Англия и Германия не имели разногласий по поводу необходимости европейского единства, значения трансатлантического сотрудничества и важности свободной торговли. Обе нации еще больше сближало их недовольство эгоистичным поведением президента Франции генерала де Голля. В 1963 году де Голль наложил вето на заявку Великобритании о вступлении в новое ЕЭС на том основании, что Великобритания вляется «островной» и «морской» страной (и в 1967 году он, конечно же, снова наложил вето). Короче говоря, и Лондон, и Бонн в равной степени «лезли на стену» из-за него.

Однако если англо-германские отношения на политическом уровне развивались по восходящей траектории, в них все же отсутствовал ключевой компонент. Сэр Фрэнк так прямо и заметил:

– В наших отношениях не хватало тепла.

И решить эту проблему было по силам лишь одному человеку.

Так почему же британцы нервничали в связи с государственными визитом Королевы? Внутри правительства были опасения по поводу возможной реакции британской общественности и прессы. Спустя двадцать лет после окончания Второй мировой войны многие – в рабочих клубах, в парламенте и на Флит-стрит – не спешили прощать или забывать события двух мировых войн. Первый президент Западной Германии Теодор Хойс в 1958 году уже побывал в Британии с государственным визитом. Поездку едва ли можно было назвать успешной, особенно после посещения Хойсом университета в Оксфорде. Немецкая пресса была полна сообщений о том, как его оскорбили студенты, демонстративно державшие руки в карманах. По сравнению с последовавшими формами студенческих протестов в Британии, это, можно сказать, было сущим пустяком, однако в Германии, где общественность по-прежнему считала Великобританию мировым лидером в области хороших манер, это вызвало сильное раздражение.

– С подачи немецкой прессы статьи о «старшекурсниках с руками в карманах» испортили атмосферу сильнее всего, – отметил британский посол.

Однако правительство не могло откладывать государственный визит на неопределенный срок, тем более что Королева уже побывала с государственными визитами во Франции и Италии. Нежелание ехать в Германию начинало напоминать грубость. В ситуации, когда Франция сорвала европейские амбиции Британии, британское правительство вновь обратило взгляд на Германию и решило, что пришло время разыграть козырную королеву.

Однако во Дворце энтузиазма явно не ощущалось. И не потому, что Королеве не по душе была идея посетить земли некоторых предков. Скорее, королевская семья остро сознавала свои немецкие корни и вследствие этого была крайне чувствительна к любому обвинению в особом отношении к бывшему врагу. Даже отказавшись от фамилии Сакс-Кобург-Гота во время Первой мировой войны и возглавив Империю во время Второй, королевская семья по-прежнему помнила пересуды о том, что Виндзоры – всего лишь кучка вонючих фрицев. Не помогал даже тот факт, что все сестры принца Филиппа оказались на другой стороне, выйдя замуж за немцев[292].

Кроме того, Королева хорошо знала о все более отрицательном отношении старых владений Содружества к стремлению Великобритании к более тесной европейской интеграции. «Родные и близкие» Британии в старых доминионах, Австралии и Новой Зеландии, проливали кровь и теряли своих любимых, помогая Британии отразить немецкое вторжение. Им было непонятно, как так могло выйти, что Британия стала теперь за их счет искать более тесных отношений со старым врагом.

Поэтому, когда в 1964 году министр иностранных дел Рэб Батлер, наконец, подал идею государственного визита, Личный секретарь Королевы сэр Майкл Адин дал на удивление холодный ответ. Он сказал, что Королева поедет, только если ей «порекомендуют» и только «по просьбе британского правительства». В противном случае ее обвинили бы в заинтересованности в «личных связях и взаимоотношениях», хотя подобное обвинение «было бы ложным и неверным». Ничуть не смутившись, консервативное правительство официально дало такую рекомендацию. К 18 мая 1965 года, когда Королева и принц Филипп вылетели в Бонн, у власти было уже новое правительство лейбористов Гарольда Вильсона.





Как и во всех самых первых турне Королевы, уровень интереса к визиту с самого начала был просто феноменальный. Более тысячи представителей СМИ со всего мира съехалось в Германию, чтобы вести летопись королевских стараний исправить испорченные отношения. Это было нелегкое время для Уильяма Хезелтайна, молодого австралийца, сотрудника государственной службы, недавно поступившего на работу во Дворец. Незадолго до этого он был назначен помощником пресс-секретаря коммандера Ричарда Колвилла, и практически сразу коммандер слег из-за болезни. Хезелтайн внезапно обнаружил, что ему предстоит иметь дело с одной из крупнейших операций королевских СМИ в истории.

– Меня бросили в бой в самый последний момент, – говорит он. – Я достаточно хорошо владел немецким, чтобы поддержать, пусть и с трудом, беседу за ужином с не владеющей английским языком супругой бургомистра, рядом с которой меня усадили, но этого было мало для общения с 1200 журналистами.

Он до сих пор не может забыть фотосессию, устроенную после ланча Королевы с канцлером Людвигом Эрхардом.

– В программе было сказано, что после ланча они должны выйти на улицу, чтобы «полюбоваться Рейном». А увидели они все 1200 представителей прессы, которые полностью перекрыли вид на Рейн.

Этот государственный визит стал первым, освещение которого велось в прямом эфире по телевидению, – и с исчерпывающими подробностями о каждом члене окружения Королевы. Сэр Уильям помнит, как запыхавшийся комментатор произнес: «Hier kommt Lord Plunket…[293]»[294] К радости британских дипломатов, освещение визита не прекратилось после первых двух этапов десятидневного турне, скорее, оно велось с таким же трепетом до самого конца. Понимая, как важно с самого начала визита задать его темп и тон, Королева приложила особые усилия перед открытием государственного банкета. Он должен был пройти в (тогдашнем) президентском дворце Аугустусбург в Брюле близ Бонна. Учитывая, что дворец знаменит чудесными бледно-голубыми интерьерами в стиле рококо, Королева заранее предупредила об этом своего модельера Харди Эймиса, и он создал для нее вечернее платье без рукавов, идеально вписавшееся в интерьер. Наряд Королевы произвел такой фурор, что три года спустя фотограф Сесил Битон попросил Королеву надеть его еще раз для серии официальных портретов. Королева в изысканном платье в стиле брюльского рококо, с жемчугами, подрагивающими в бриллиантовых кольцах Владимирской тиары, – это было именно то зрелище, которого жаждала немецкая публика. От собственных руководителей немцы рассчитывали лишь на угрюмый эгалитаризм, но от die Queen они ждали совсем иного.

– Что особенно понравилось немцам в 1965 году, так это то, что Королева не шла ни на какие компромиссы. Не было сделано ни малейших популистских уступок современной Британии. Она была величественна, – говорит Томас Килингер. – Она приветствовала всех с высоты. В Германии еще сохранялось почтение к монарху, хотя в Британии оно шло на спад. В Германии мы восхищаемся стилистическим выражением величия. Это было грандиозное театрализованные мероприятие. А Британия не имеет себе равных в величии на сцене.

В своей приветственной речи президент Генрих Любке приветствовал Великобританию как «наставницу других стран», страну, которая внесла «решающий вклад в распространение цивилизации» и мировую торговлю. Говоря о перспективе, он заметил, что «до Первой мировой войны между нашими странами почти не было серьезного конфликта интересов». Он упомянул мечту Уинстона Черчилля о «Соединенных Штатах Европы», а также желание Германии видеть Великобританию «включенной в будущую объединенную Европу». Пока же Любке выразил надежду, что Королева получит такое же удовольствие от своего визита, как и королева Виктория 120 лет назад, насладившаяся при возвращении на родину своих предков плаванием вниз по Рейну с принцем Альбертом. В этом турне никто не замалчивал наличие семейных корней.

Если публику привело в экстаз изящное платье Королевы, политики и СМИ Германии восторженно отзывались о визите благодаря ее высказываниям. В частности, одну ее фразу часто цитировали на следующий день: «К счастью, теперь трагический период в наших отношениях закончился».

По всей Германии, в одном регионе за другим, собирались сотни тысяч людей по пути следования королевского поезда, который стал ее домом на восемь из десяти ночей на Немецкой земле. Правительство Германии сообщило сэру Фрэнку Робертсу, что за несколько недель непосредственно перед визитом было продано больше телевизоров, чем за весь предыдущий год, – это были отголоски Коронации британского монарха.

Немцы пришли в восхищение, когда на сталелитейном заводе Маннесманна в Дуйсбурге Королева появилась в каске сталевара, но лишь потому, что за несколько часов до того на государственном ланче в замке Шлосс-Бенрат она выглядела, как и положено, величественно. Дети и лошади были важными участниками программы. И пусть сандбайты[295] Королевы не совсем походили на высказывания Дж. Кеннеди, все же с точки зрения воздействия на общество послевоенная Германия никогда ничего подобного не видела.

С британской стороны были приняты все меры к тому, чтобы Королева и герцог не оказались на одной фотографии с какими-либо из своих немецких кровных или некровных родичей, прошлое которых могло бы смутить гостей, несмотря на желание германского правительства пригласить тех на основные мероприятия. Перед визитом посол Британии написал заместителю Личного секретаря Королевы Мартину Чартерису, предупредив, что принимающая сторона весьма недовольна желанием Королевы не привлекать внимания к ее немецкой родне. Сэр Фрэнк Робертс рассказал о своем разговоре с президентом, который заметил, что это будет явным проявлением недостатка манер.

– Федеративная республика является, по сути, буржуазной страной, – объяснил президент, – и общественные отношения в ней буржуазны. Согласно общепринятой практике, когда гость из-за рубежа, имеющий тут родню, дает обед, его близких родственников, как правило, обязательно приглашают.

И неважно было, что кое-кто из них два десятилетия назад щеголял свастикой. Если немецкие родичи Королевы окажутся вычеркнуты из списка королевских гостей, президент Любке будет подвергнут «очень суровой критике».

В конце концов на обеды и приемы были без особого объявления об этом приглашены такие малоизвестные личности, как герцог Брауншвейгский[296] и принц Георг Ганноверский[297]. Королева и герцог в середине турне также провели уик-энд в полном уединении с некоторыми родственниками герцога, не в последнюю очередь для того, чтобы он мог показать Королеве места, знакомые ему с детства. Среди них был замок Салем, бывшая резиденция дяди герцога принца Максимилиана Баденского, и место, где юный принц Филипп провел некоторые годы учения.

– Это был частный уик-энд, и пресса их не беспокоила, – вспоминает сэр Уильям Хезелтайн. – Помню, как я пытался пройти в огромные двери мимо сторожевых собак.

Британская пресса по большей части дала очень благоприятное освещение этому визиту, хотя королевский фотограф Реджинальд Дэвис помнит, что это было сделано из уважения к Королеве, а не к хозяевам. Он вспоминает, что некоторых представителей британской прессы всегда коробило от звуков государственного гимна Германии[298] и они демонстративно отказывались встать в знак уважения.

– Когда начинали играть их государственный гимн, мы старались выйти и отойти подальше, – говорит он.

Однако единственный эпизод, который мог бы стать причиной дипломатического инцидента, касался не британских и не немецких СМИ, а французских. Горделивые галлы восприняли как обиду речь Королевы в Кобленце 20 мая, в которой она косвенно упомянула о самой знаменитой англо-германской победе в истории. Этот государственный визит состоялся всего за несколько дней до 150-летия битвы при Ватерлоо, и Королева упомянула фельдмаршала Пруссии принца фон Блюхера, чье, пусть и запоздалое, появление помогло в 1815 году герцогу Веллингтону одержать победу над Наполеоном. На самом деле Королева не говорила о Ватерлоо. Она просто использовала метафору.

– За пятьдесят лет мы слишком часто слышали о том, что нас разделило, – сказала она. – Давайте же теперь приложим больше усилий, чтобы помнить о том, что нас объединяет.

Французы, подстрекаемые, вероятно, своим президентом, подняли страшный шум. «Чудовищный промах Королевы Елизаветы», – гласил заголовок в газете Paris-Presse. Даже обычно трезвомыслящая газета Le Figaro призывала положить конец «празднованию побед» (хотя газета и не стала требовать переименования Триумфальной арки, Аустерлицкого вокзала и множества прочих достопримечательностей, получивших название в честь собственных побед Франции). Министерство иностранных дел распространило забавный информационный бюллетень о французской «истерике», а немецкая пресса обливала презрением своей слишком чувствительных соседей.

Для многих немецких обозревателей кульминацией турне стал визит Королевы в Берлин и к его мрачно-внушительной стене, отделившую коммунистический Восток. Решение о включении Берлина в программу поездки было деликатным, так как технически он не являлся Западной Германии, а был союзной территорией, управляемой Англией, Францией, США и Советами. И британское, и германское правительства были полны решимости не дать СССР «никаких оснований утверждать, что союзнический статус в Берлине был при молчаливом согласии подорван». Имея это в виду, между Лондоном и Бонном состоялись комические дискуссии о том, какую часть стены Королеве можно будет осмотреть, не спровоцировав при этом дипломатический конфликт с Советами. В конце концов было решено, что Королева осмотрит стену, но официально не будет заглядывать за нее. С другой стороны, никто бы не стал возражать, если бы она окинула другую сторону быстрым взглядом.

Что касается немецких СМИ, они отметили, что ее удалось всю отлично рассмотреть. Frankfurt Abendpost сообщила о «почти шокированном выражении лица Королевы», а Suddeutsche Zeitung упомянула, что Королева была «явно тронута». Не было никаких сомнений, что она хорошо все разглядела, потому что во время посольских презентаций несколько недель спустя она беседовала об этом с главой Министерства иностранных дел сэром Полом Гор-Бутом. Он сделал конфиденциальную запись разговора, которая теперь хранится в Национальном архиве, и отметил, что Стена произвела на нее «значительное впечатление». Она призналась, что ранее сомневалась в необходимости такого количества войск на границе с Восточной Европой. «Один взгляд на Берлинскую стену и поверх нее» заставил ее снова задуматься.

Для жителей Берлина, все еще пытавшихся смириться со своей изоляцией, это была крайне необходимая моральная поддержка.

– Мой дядя был первым послевоенным генеральным прокурором Берлина, – говорит Томас Килингер. – Оказавшиеся в изолированном городе, берлинцы почувствовали себя особенно счастливыми, когда к ним было проявлено такое особое отношение.

Как оказалось, русские не были особо обеспокоены приездом Королевы и не обратили на него внимания. С другой стороны, документы Министерства иностранных дел свидетельствуют, что коммунистическое правительство Восточной Германии высказало возмущение. Оно взялось за работу, штампуя устаревшую пропаганду. Контролируемая государством газета Berliner Zeitung поместила пространную статью, в которой упомянула стоимость всех замков Королевы, и серьезно заявила: «Платья Королевы, которые сжигают после того, как она один раз надела их, оплачены трудом британских рабочих». Тем не менее было отмечено, что большое количество восточных немцев приложили усилия, чтобы хоть мельком рассмотреть Королеву через ничейную землю. Сотрудник британской разведки М. П. Бакстон сообщил, что советский офицер, отвечавший за пограничный переход в Мариенборне, попросил британского переводчика достать ему какие-нибудь западные периодические издания. Русский был очень разочарован тем, что не мог достать хорошей фотографии Королевы.

Когда Britannia отплыла домой после прощального ужина Королевы в Гамбурге, западногерманская пресса осыпала похвалами визит, ставший заметной вехой в отношениях между двумя странами[299]. Welt am Sonntag отмечала, что Британия увидела Германию с новой стороны. Издание также благодарило Королеву за то, что она побывала у Берлинской стены. Газета едко заметила, что тремя годами ранее Германию посетил генерал де Голль, он даже не заехал в Берлин, опасаясь вызвать недовольство русских. Бывший госсекретарь из Ганновера дошел до того, что использовал для описания толп народа, заполнивших поезда и автобусы с целью повидать Королеву, слово Volkerwanderung, которым историки именуют обычно великие переселения в Европе, последовавшие за распадом Римской империи.

В своей депеше в Лондон британский посол отметил, как немецкая пресса дотошно изучала британские репортажи, и был приятно удивлен результатами.

– Британская общественность впервые с тех пор, как появились СМИ, получила концентрированные выдержки из непредвзятых репортажей о Германии и немцах, – сказал сэр Фрэнк.

Происходившее было также в новинку для первой администрации лейбористов за все правление Королевы. Новый министр иностранных дел, несколько месяцев проработавший на этом посту, был потрясен. «Полагаю, Вы планировали провести выходные в Чекерс, – писал Майкл Стюарт премьер-министру Гарольду Вильсону 26 мая. – Если бы Вы смогли вернуться, чтобы приветствовать Ее Величество, думаю, это стоило бы сделать. Турне стало для нее чем-то вроде личного триумфа, а также испытанием на выносливость». Вильсона не надо было просить дважды.

Королеве явно понравилось путешествие. Немного найдется стран, не состоящих в Содружестве, куда она приезжала чаще, – в Германии она пять раз была с государственными визитами и еще несколько раз неофициально. Остальные члены королевской семьи также часто бывают в Германии. Эта страна стала партнером по G7, ЕЭС и НАТО, с которым у Британии столько общего, столько исторических (и династических) связей, и все же столько всего в прошлом. Примирение стало темой всех ее последующих поездок. Во время своего следующего государственного визита в 1978 году Королева вернулась к Берлинской стене и получила омытые слезами аплодисменты за речь перед берлинцами, в которой она заявила:

– Мой народ поддерживает вас.

В этот раз было еще больше недовольства со стороны коммунистов за Стеной и еще больше возмущения от французов. В ходе этого турне они были расстроены тем, что Королева в одной из речей косвенно упомянула о преследовании французами гугенотов. Визит проходил в обстановке повышенной активности террористов в Европе. Немецкие СМИ были поражены тем, что августейшие гости не привезли с собой сотрудников безопасности, хотя побывавший незадолго до того в Германии руководитель СССР Леонид Брежнев прибыл в сопровождении сотен безопасников. «Королева и принц-консорт привезли с собой по одному офицеру службы безопасности», – отметила Welt am Sonntag, – меньше, чем многие госсекретари из Бонна. Эта женщина поистине впечатляет». На политическом уровне отношения двух стран стали еще прочнее, чем когда-либо (хотя Королева так и не простила канцлера Гельмута Шмидта за то, что годом ранее на обеде во Дворце в честь саммита НАТО в Лондоне он затушил сигарету в королевской фарфоровой тарелке). Главнокомандующие германских вооруженных сил были в восторге от приглашения провести день в море на борту Britannia. «Наша Королева на пять дней», – гласил заголовок на первой странице Bild. Так оно и было.

В 1992 году примирения было больше, так как Королева прибыла в честь воссоединения Германии. Она также почтила память гражданских жертв бомбардировки Дрездена союзниками присутствием на службе с участием хора собора Ковентри и проповеди, которую прочитал (на немецком языке) герцог Эдинбургский. В 2015 году она также старалась примирить прошлое и настоящее, когда впервые посетила бывший концентрационный лагерь Берген-Бельзен, где встретилась с выжившими и освободителями.

– Ее так любят в Германии, – говорит бывший премьер-министр Дэвид Кэмерон, который недолго находился в Берлине во время ее визита в 2015 году. – Толпы людей собирались невиданные. Я был по-настоящему поражен тем, сколько раз она туда приезжала и сколько усилий приложила, налаживая отношения.

За эти годы многое изменилось, и не в последнюю очередь – форма Германии на карте, ее размеры, границы и столица. И все же сами отношения в корне ни на йоту не изменились. И заголовки в газетах тоже. «Ваше Величество, Вы были великолепны», – заявляла с первой полосы крупнейшая немецкая газета Bild в конце Королевского турне 1965 года. Полвека спустя, 25 июня 2015 года, Королеве вполне можно было бы простить смутное чувство дежавю в тот момент, когда она взяла в руки выпуск Bild и снова увидела заголовок: «Мы любим Вас, мэм».

Китай, 1986 год

Этот визит СМИ до сих помнят за одно оброненное слово: «узкоглазые». С тех пор ни одно описание герцога Эдинбургского не обходится без обязательного упоминания о якобы использованных им выражениях в беседе с группой студентов из Эдинбурга во время государственного визита в Китай в 1986 году. Точная формулировка так и осталась неизвестной, поскольку записи этой беседы не существует. Информация получена из рассказа студента Саймона Кирби двадцати одного года репортеру, что и спровоцировало взрыв в СМИ. Более трех десятилетий спустя это по-прежнему первое, что многие помнят об изменившей расстановку сил королевской миссии, хотя, пожалуй, самим китайцам – тем, кого это должно было бы задеть больше всего, – до этого нет никакого дела.

Тот визит был и остается одним из самых значимых в королевской истории. Поездка в Китай была всего лишь вторым государственным визитом в коммунистическую страну после путешествия Королевы в Югославию при Тито в 1972 году, однако визит в Китай проходил в совершенно ином масштабе. Он не вполне повторил посещение Китая президентом США Ричардом Никсоном в 1972 году (на сюжет которого была создана опера), однако это был глобальный дипломатический прорыв, за которым внимательно следили не только в Великобритании, но и во всем мире. Как выразилась газета Los Angeles Times, это был «один из самых символических поворотов в истории XX века». Предзнаменования в преддверии визита были, несомненно, весьма многообещающими. Может быть, китайцы и являются педантичными последователями протокола мирового класса, но они с радостью нарушали все свои правила во время этой поездки. Ради почетных гостей королевы Елизаветы II, которую называли Йилишабай Нуванг (или Bixia – Ваше Величество), и ее консорта – Феилипу Циньван – хозяева были готовы на все. Приглашение совершить государственный визит сделал двумя годами ранее пожилой руководитель Китая Дэн Сяопин[300]. Визит должен был подтвердить историческую Совместную декларацию по Гонконгу, которую Дэн Сяопин и Маргарет Тэтчер подписали в 1984 году. Они договорились, что колония в 1997 году будет возвращена Китаю, однако сложившаяся там система не будет изменена в течение пятидесятилетнего переходного периода, который стал известен по лозунгу «Одна страна – две системы». Достигнутый при заключении соглашения компромисс помог избежать как обвала рынков, так и бегства миллионов гонконгских китайцев в Британию. Решение отправить Королеву в Китай должно было не только доказать веру Великобритании в китайцев, но и успокоить как население Гонконга, так и его фондовый рынок. Кроме того, визит знаменовал начало новой эры в британско-китайских отношениях.

Королева взяла с собой королевскую яхту, и китайцы были полны решимости не допустить ее повреждений. В Голландии была заказана специальная плитка, которой облицевали причальные стенки китайских портов, чтобы уберечь лаковое покрытие королевской яхты. Планы на проведение королевского банкета были еще одним свидетельством уважения китайцев. Королеве очень хотелось провести банкет в Шанхае на борту Britannia, однако это стало бы явным нарушением китайского протокола, по которому все государственные банкеты должны проходить в Пекине (Министерство иностранных дел предпочитало называть столицу по-старому, а не «Бейцзин»). Важно было не только возможное нарушение протокола, но и тот факт, что Ли Сяньнянь, президент Китая и официальный глава государства, чувствовал себя неважно. Согласно конфиденциальной информации Министерства иностранных дел с пометкой «Сплетни», незадолго до того он перенес серию «сердечных приступов». Поэтому его чиновникам очень не хотелось отпускать его лететь в Шанхай на обед к Королеве. Однако, узнав о ее планах, Ли ответил: «Почему бы и нет?»

В Шанхае к приезду Королевы провели масштабные работы. Самые большие в Китае часы, установленные на крыше Шанхайской таможни, отреставрировали, и они стали впервые со времен Культурной революции снова вызванивать время. Китайцам хотелось, чтобы мелодия, повторяющая звон колоколов Биг-Бена, помогла Королеве «почувствовать себя как дома».

Стандартный план проведения любого обычного государственного визита в Китай предусматривал три дня в Пекине и посещение двух других городов. Королева, однако, посетила пять. За две недели до визита у посла Ричарда Эванса закончились приглашения с тиснением, и он заказал новые из Лондона. Как обычно, каждое предприятие в стране жаждало посещения Королевы. «Я понимаю, что у королевской делегации будет очень напряженный график, но, поскольку наша компания торгует с Китаем с 1898 года, я чувствую, что добрая воля, проявленная за многие годы компаниями вроде нашей, в большой степени поможет сделать королевский визит счастливым и запоминающимся событием», – написал в Министерство иностранных дел некий мистер Э. Дж. Диксон из Bethell Brothers. Его умоляющее письмо сделало свое дело.





12 октября 1986 года Королева в белой шляпе и лимонно-желтом платье вышла из зафрахтованного самолета Tristar авиакомпании British Airways и обратилась к встречающим:

– Я очень рада приехать в Китай.

Как мы знаем из протокола заседания Королевского комитета по визитам в Уайтхолле, это вполне соответствовало истине. Ей давно хотелось приехать. Даже королевские адъютанты, привыкшие за долгие годы видеть безукоризненно-четкие движения Почетного караула, были под впечатлением от проведенной на площади Тяньаньмэнь[301] церемонии военного смотра.

Одним из первых мероприятий визита стала встреча Королевы с Дэн Сяопином.

– Это был незабываемый ланч, за столом нас было всего восемь человек, – говорит бывший Личный секретарь Королевы сэр Уильям Хезелтайн. – Дэн приветствовал Королеву и отметил, что Ее Величество оказала честь такому старику, как он, согласившись прийти к нему на ланч. На что Королева ответила одной из своих любимых реплик: «Да ведь вы – ровесник моей матери, а она вовсе не считает себя старой».

Когда ланч начался, Королеве вскоре стало ясно, что хозяин сам не свой от беспокойства.

– Мы просидели за столом около десяти минут, и Королева сидела напротив Дэна, – сказал Уильяму Шоукроссу бывший министр иностранных дел лорд (Джеффри) Хау. – Она заметила, что он чем-то обеспокоен, и вспомнила, что он заядлый курильщик. Наклонилась ко мне и проговорила: «Думаю, мистер Дэн почувствовал бы себя намного лучше, если бы ему разрешили курить». Я передал ему ее слова и должен сказать, что никогда не видел, чтобы кто-то так радостно просиял в ответ. Королева проявила большое понимание, и он оценил это.

Почувствовав себя значительно свободнее, Дэн не стал воздерживаться от плевания и от души сплюнул в плевательницу в метре от своего кресла, выпустив залп в сосуд в ярде от своего кресла.

– У Королевы не дрогнул ни единый мускул, – вспоминал позже ее пресс-секретарь Майкл Ши. – Он сплюнул, как принято плевать в Китае, и герцог Эдинбургский громко захохотал. Мы все отвели глаза, а Королева и бровью не повела.

Миссис Тэтчер во время своей первой встречи с Дэном в 1982 году была менее сдержанной. Как рассказал лорд Батлер ее биографу Чарльзу Муру, она была ошеломлена, когда стареющий премьер начал плевать перед ней.

– Она подобрала ноги, – сказал он Муру. – Ей было противно.

– Дэн во время ланча был в превосходном настроении, – доложил в Лондон британский посол Ричард Эванс.

Так же, как и Ху Яобан, Генеральный секретарь коммунистической партии Китая, который «был исключительно оживлен, проводя для Королевы и герцога экскурсию по некоторым из древних зданий в бывшем Запретном городе». Обе стороны были в восторге от речей на самом первом государственном банкете Ли Сяньняня.

– Мы добились больших успехов, но еще не полностью освободили нашу страну от экономической и технологической отсталости, – заявил Ли в неожиданно откровенном выступлении. – Британский народ, великий народ, исполненный мудрости и креативности, внес выдающийся вклад в человеческую цивилизацию и прогресс общества.

Королева сказала в ответ, что Британия восхищается прогрессом Китая и его готовностью «внести свой вклад в реализацию планов Китая на будущее». Прозвучала также история о том, что первый посланник Британии в Китай пропал в море вместе с письмом Елизаветы I к императору Китая – «к счастью, почтовое сообщение с 1602 года значительно улучшилось», – а также изящное упоминание о любимой мантре Дэна – «Одна страна – две системы».

– Будущее за молодыми, – сказала Королева. – Из таких контактов вырастает понимание, что, хотя у нас две разные культуры, надежда на будущее у нас одна.

Руководство Китая проявило «исключительное дружелюбие» к Королеве и герцогу, отметил посол в донесении, написав также о том, как поразила его атмосфера подлинного воодушевления на всех светских мероприятиях. «В Китае на официальных званых обедах часто бывает так, что разговора не получается, – писал он в своей телеграмме после турне. – В Шанхае, конечно, все было иначе».

Повсюду такие многочисленные толпы, какие редко кто видел с начала правления.

– Государственный визит вызвал у китайцев большой эмоциональный отклик, – докладывал сэр Ричард.

Китайские власти сообщили ему, что вдоль улиц от старого города до причала, у которого стояла Britannia, выстроились два миллиона человек, желающих посмотреть на прибытие Королевы на государственный банкет в честь Ли Сяньняня. Миллион человек прождал до полуночи, чтобы посмотреть, как она покинет королевскую яхту и отправится в Государственный гостевой дом, где, согласно протоколу, королевской чете предстояло ночевать во время пребывания в Шанхае. Впервые на памяти людей набережная Шанхая, Бунд[302], всю ночь была иллюминирована от края до края. Колоссальные толпы, выстроившиеся вдоль улиц, благодаря Королеве впервые увидели и еще кое-что. В то время руководители Китая проезжали по улицам городов на большой скорости в автомобилях с тонированными стеклами. Но Королева настояла на том, чтобы ехать медленно, и велела включить свет в ее лимузине, чтобы всем было хорошо ее видно.

Все шло великолепно. Министр иностранных дел удачно провел переговоры с премьером Госсовета (китайским эквивалентом премьер-министра) Чжао Цзыяном. Британское посольство с готовностью телексом сообщило в Лондон о плодотворной дискуссии Джеффри Хау с Чжао во время обеда, упомянув, что он «отметил приватизацию и заключение контрактов» и «предположил, что большинство стран в настоящее время мыслит в этом направлении». Миссис Тэтчер была довольна и обрадовалась еще больше, узнав о коммерческих успехах королевской яхты.

Пока Королевы не было на борту, Britannia способствовала развитию торговых отношений, совершая плавания вверх и вниз по рекам Хуанпу и Янцзы. Был подписан ряд контрактов.

– Если только все задуманные начинания достигнут зрелости, будет получен экспорт на несколько десятков миллионов фунтов, – доложил британский посол своему начальству.

Итак, разобравшись с политическими и коммерческими императивами турне, Королева и герцог могли немного расслабиться. В своем конфиденциальной депеше посол особо отметил три незабываемых момента турне: Королева и герцог побывали у Великой Китайской стены, совершили водную прогулку по озеру Дяньчи[303] близ Куньмина и осмотрели Терракотовую армию в Сиане. Одно из величайших археологических открытий всех времен, целая армия из тысяч глиняных фигур была погребена вместе с великим китайским императором в 209 году и обнаружена в 1974 году. Окруженные, как всегда, такой же армией чиновников в одинаковых костюмах, Королева и герцог стояли на краю раскопа размером с аэропорт и смотрели сверху вниз на выстроившиеся рядами терракотовые батальоны.

– Воцарилась полная тишина, – вспоминал впоследствии один из присутствующих.

И в этот момент все услышали, как один из присутствующих британских репортеров вполголоса довольно неплохо изобразил обычный для герцога вопрос во время «королевских прогулок»:

– И давно вы работаете терракотовым воином?..

Многие члены британской делегации, включая, как говорят, и саму Королеву, с трудом сдержались, чтобы не засмеяться.

Затем Королеве и старшим членам королевской свиты было дано специальное разрешение спуститься в раскоп.

– Нам разрешили войти в раскоп и пройтись среди них, – вспоминает Джеффри Хау. – Я почувствовал, что это огромная честь, и Королева была так же потрясена и заинтересована увиденным, как и я.





Впрочем, ощущение легкости и изумления продержалось недолго. Группа британских студентов, прибывших по обмену из Эдинбургского университета, была представлена герцогу, поскольку он являлся ректором университета. Судя по всем рассказам, завязалась непринужденная беседа, в ходе которой герцог расспрашивал студентов об учебе. Как полагает, он решил оживить и развеселить беседу, пошутив:

– Если вы задержитесь тут надолго, вы все станете узкоглазыми.

Когда студенты в свою очередь стали расспрашивать его о турне, он обронил, что считает загрязнение в Пекине «отвратительным». Несколько мгновений спустя королевский кортеж уже был в пути, а несколько представителей британской прессы оставались и бродили в толпе собравшихся, расспрашивая тех о впечатлениях и прося поделиться воспоминаниями об этом событии. Во время королевских турне, когда для прессы на многих мероприятиях не хватает ни времени, ни места, журналисты обычно делят между собой различные мероприятия, а затем обменивается заметками – эту систему называют pooling. Вернувшись в автобус, направлявшийся в аэропорт, один из репортеров принялся зачитывать высказывания Саймона Кирби, студента из Эдинбурга. И тут один из ветеранов бульварной прессы заорал:

– Остановите автобус!

В те дни, когда еще не было мобильных телефонов, лучшим средством передачи информации оставалась телефонная будка. А такая информация явно заслуживала первой полосы.

Появившиеся впоследствии заголовки хорошо известны. «Филипп ничего не понял» – визжала газета The Sun на следующий день, поместив фото герцога, отретушированное в стиле Фу Манчу[304]. На другой день заголовок газеты был почти таким же: «Королева “отень-отень” сердитая». Друзья герцога всегда указывали, что его предполагаемые «оговорки» – лишь добродушный способ оживить непростую беседу.

Британские дипломаты изо всех сил старались преуменьшить значение этой истории. Сообщая в Дальневосточный отдел министерства в Лондоне о своих «основных впечатлениях» от поездки, Ричард Эванс доложил, что «китайцы выложились по полной». После довольно пространного обобщения турне он перешел к неизбежной сути:

– Прискорбно, конечно, что герцог Эдинбургский так высказался в беседе со студентами из Эдинбурга. Я сам находился далеко от него и не слышал, что именно он сказал (есть несколько различных версий). Не менее прискорбно, что Кирби и остальные с такой охотой пустились в разговоры с журналистами, осадившими их сразу после отъезда Его Королевского Высочества (вряд ли они имели какое-либо представление о вероятных последствиях). Китайцы отреагировали на этот инцидент очень продуманно.

Это было очень изящное описание реакции китайцев. На самом деле они дали указание прессе вообще не упоминать об этом.

В последующей официальной депеше сэр Ричард (каковым он стал после того, как Королева перед отъездом посвятила его в рыцари) уделил немало страниц изложению успехов турне и лишь в самом конце упомянул «некий инцидент, который мог заставить людей за пределами Китая думать, что государственный визит был не столь идеально успешен». Избегая напрямую приводить неподтвержденное высказывание герцога, посол обвинил несколько британских газет в том, что их материалы «совершенно оскорбительны», и прямо обвинил прессу в раздувании инцидента. «Китайское правительство никоим образом не обеспокоено высказыванием, которое приписывают герцогу Эдинбургскому, но оно недовольно тем, что часть британской прессы опубликовала оскорбительные для Его Королевского Высочества сообщения в то время, когда он являлся гостем президента Китая».

Однако в Министерстве иностранных дел от инцидента так легко не отмахнутся. 21 ноября, спустя месяц после поездки, Торольд Мейсфилд из Дальневосточного отдела распространил откровенный доклад, в котором раскритиковал FCO за подход к государственным визитам в целом и отсутствие четких целей. Турне Королевы, настаивал он, должны готовиться столь же тщательно, как и поездки премьер-министра.

– В настоящее время не существует практики детально прописывать цели государственных визитов, – сожалел он.

Рекомендации «поступают во Дворец малыми порциями», а брифинги для Королевы, похоже, содержат лишь «довольно банальные сведения общего характера». Он добавил:

– Многое из этого, должно быть, и так известно Королеве. А вот интересные моменты, особенно те, которые следует донести до принимающей стороны, чаще всего не упоминаются.

Если телевидение, отметил он, показало несколько хороших репортажей и красивых кадров, пресса получала недостаточно свежего материала.

– Поэтому их сообщения неизбежно были сосредоточены на малозначимых деталях (морские слизни, плевательницы, узкоглазые). Более полный ежедневный брифинг пресс-службы, с информацией не об отделке платья Королевы, а о значении событий дня для британско-китайских отношений, мог бы предоставить им больше материала для статей.

У посольства были и другие проблемы. Перед отъездом из Китая в Гонконг губернатор провинции Гуандун подарил Королеве для сада в Виндзоре необычный жасмин-бонсай в бамбуковой клетке. Клетка оказалась слишком большой и не прошла в дверь маленького самолета, на котором Королева летела в Гонконг, а дерево было слишком хрупким, чтобы размещать его в багажном отсеке, поэтому китайцы выдали ему билет первого класса на поезд до Гонконга, где подарок мог воссоединиться с Королевой. К этому времени сотрудники Министерства иностранных дел дали ему имя Джек и организовали полицейское сопровождение до аэропорта Гонконга, где бонсай погрузили в самолет Королевы для отправки в Британию. Там дереву предстояло пройти карантин на станции Министерства сельского хозяйства в Харпендене. Филипп Рауз из FCO был послан, чтобы забрать жасмин из аэропорта на своей машине. Когда оказалось, что бонсай в нее не входит, пришлось одолжить грузовик British Airways. Наконец, в полночь Рауз добрался до карантинной станции, где ее управляющий специально задержался и ждал его. Как сообщили в британское посольство в Пекине, чиновник Министерства оказался «любителем бонсай» и «преклонил колени в экстазе и восторге». В конце концов, дерево прошло карантин и заняло свое место в оранжерее Большого Виндзорского парка.

В Министерстве иностранных дел сотрудники, как обычно, жаловались на транспорт Королевы. И снова британские чиновники ворчали, что она прилетела в Китай на построенном в США Tristar, а по Пекину ездила на мерседесе. «Генерал де Голль всегда использовал в зарубежных поездках транспорт французских производителей, – писал британский бизнесмен Том Лайон сэру Джеймсу Клеминсону из Британского совета по внешней торговле. – Если бы я приехал к Вам домой и мне не подали бы горчицу Coleman’s Mustard, я бы продал свои акции!» Его письмо было одним из многих, что циркулировали по разным отделам Уайтхолла. Эрик Бестон из Отдела торговли и промышленности лаконично отпарировал: «Отбытие из Китая на борту королевской яхты вряд ли можно считать ошибкой».

Несмотря на все сбои, визит достиг своей главной цели – распахнул дверь в величайшее закрытое общество на Земле. Он успокоил миллионы жителей Гонконга, а британские бизнесмены и дипломаты также получили от него большие выгоды. Китайцы, несомненно, оценили визит как весьма успешный и охотно обсуждали будущие королевские визиты. Принцесса Маргарет прибыла в Пекин несколько месяцев спустя. Как всегда, обретенная в ходе визита добрая воля осталась во власти политических событий. Подавление протестов на площади Тяньаньмэнь три года спустя на некоторое время пресекло планы королевских визитов в будущем, как и напряжение в преддверии передачи Гонконга в 1997 году.

После этого, однако, связи монархии с Китаем вновь расцвели. Китайские лидеры совершили не менее трех государственных визитов в Великобританию в период с 1999 по 2015 год. Ни одна другая нация не являлась в последнее время более постоянным гостем во Дворце. Так что «оговорка» была забыта.

Россия, 1994 год

Экипаж Britannia за прошедшие годы повидал немало диковин – среди них были айсберги, киты, революция[305], королева-мать за приготовлением яицницы с беконом и даже члены королевской семьи в маскарадных костюмах, исполнявшие номера из репертуара кабаре. И все же они никогда не видели ничего подобного тем зрелищам, которые встречали их, когда яхта шла к российскому городу Санкт-Петербургу. Вдоль всех берегов Невы повсюду виднелись ржавые громады.

– Холодная война только что подошла к концу, а я прожил всю свою сознательную жизнь в море по правилам холодной войны, – говорит бывший капитан Britannia сэр Роберт Вудард. – Мы видели потрясающие суда, покрытые ржавчиной, ко всем орудиям которых были привязаны веревки для сушки белья. Их матросы уже которую неделю не получали жалованья. Их выгнали из квартир, и теперь они ютились на борту со своими семьями, что было невероятно. С одной стороны виднелись списанные подлодки, качавшиеся на волнах, а с другой – совершенно заброшенные торговые суда, и все они сильно загромождали русло реки.

Это был единственный раз в истории Britannia, когда дежурный офицер был вынужден вести яхту, ориентируясь на рекламные щиты, поскольку местные морские карты оказались совершенно бесполезны. Таковым было положение дел в постсоветской России в 1994 году.

Русские, со своей стороны, тоже никогда не видели ничего подобного королевской яхте. Как никогда они не видели и правящего монарха. И вот теперь все должно было измениться. Как и визит в Китай восемью годами ранее, государственный визит Королевы в 1994 году для встречи с президентом Борисом Ельциным стал одним из величайших прорывов в послевоенной дипломатии, перечеркнувших за эти несколько дней более семи десятилетий сурового коммунистического протокола – от военных парадов до дресс-кода. Впервые со времен правления последнего царя в Кремле надели смокинги. Передать суть торжественного обращения Королевы к сияющему улыбкой Ельцину можно было бы словосочетанием «приятное изумление»:

– Мы с вами прожили большую часть нашей жизни, будучи уверенными, что подобный вечер никогда не состоится. Надеюсь, вы, как и я, рады тому, что мы ошибались.

Да, он был рад.

Возможность этого государственного визита обсуждали с тех самых пор, как бывший советский лидер Михаил Горбачев пригласил Королеву посетить его страну пятью годами ранее Программа «перестройки и гласности, предложенная Горачевым, привела к окончанию холодной войны и падению железного занавеса вокруг коммунистической Восточной Европы. В годы правления Горбачева Ельцин стал мэром Москвы[306], а затем первым демократически избранным президентом России, тогда как Горбачев продолжал осуществлять общее руководство Советским Союзом. После попытки государственного переворота 1991 года, во время которого Горбачев был взят под домашний арест, Ельцин, бросивший вызов заговорщикам, одержал верх и вышел победителем. Советский Союз был официально ликвидирован в течение нескольких недель, и Ельцин остался у штурвала России. Пока спекулянты, предприниматели и преступные группировки были заняты на обломках всех прежних коммунистических госпредприятий золотой лихорадкой в стиле Дикого Запада, Британия старалась оказать поддержку демократическим реформам Ельцина. Президент в свою очередь старался показать народу, что его администрация пользуется международным уважением. Именно в это время Королева прибыла с государственным визитом.

– В Министерстве иностранных дел было много людей, говоривших, что нам надо дождаться, пока у них не появится «правильная» демократия, – говорит сэр Брайан Фолл, посол Великобритании в Москве в то время. – А особо дотошные политики добавляли: «Нет, давайте подождем и посмотрим, будет ли у них нормальная экономика. А уж потом включим их в программу королевских визитов». Но тогда время было бы упущено. Верным решением оказалось отправиться с визитом, когда это могло принести конкретную пользу, потому что люди оценили это больше.

Сэр Брайан считает, что Королева и ее советники придерживались того же мнения. Ибо это был период, когда она приводила точно такие же аргументы в пользу скорейшего визита в недавно ставшую демократической Южную Африку Нельсона Манделы, и она действительно поехала туда несколько месяцев спустя, несмотря на все предостережения тех, кто рекомендовал более осторожный подход. И хотя на внутреннем фронте девяностые годы были для монархии довольно непростым периодом, на мировой арене Королева была в числе главных действующих лиц.

До начала работы в Москве сэр Брайан Фолл служил Личным секретарем трех министров иностранных дел, затем был заместителем посла в Вашингтоне, после стал Верховным комиссаром Великобритании в Канаде (где был удостоен первой из двух наград, дающих рыцарское звание). Проработав de facto послом в десяти других странах, после распада Советского Союза он был полон решимости представить Великобританию в качестве надежного партнера. Он понимал, насколько важно было продемонстрировать поддержку шаткой ельцинской демократии свободного рынка в условиях такой неопределенности и хаоса. В Москве уже наличествовал некий дипломатический вакуум, так что обстановка располагала. Королева и остальные члены королевской семьи были готовы вступить в игру. Тем более, что Фолл после трех лет работы в Москве имел редкую возможность организовать отдельные программы визитов для Королевы, герцога Эдинбургского, принца Уэльского, принцессы Уэльской и королевской принцессы.

– Это было очень необычное время. Ничего нельзя было планировать дальше, чем на пару недель вперед, – вспоминает сэр Фрэнсис Ричардс, тогда вторая по значимости фигура в британском посольстве.

В результате, по сравнению с привычным процессом планирования поездок Королевы, у этого государственного визита не было заранее ни четкого плана, ни направленности. За год до приезда Королевы принц Уэльский сыграл роль авангарда, чтобы пробудить в принимающей стороне интерес к полноценному государственному визиту. Герцог Эдинбургский также бывал в стране ранее[307] с полуофициальным визитом, в качестве резидента Международной федерации конного спорта. Однако решение отправить с визитом Королеву было принято лишь летом 1994 года. Визит был запланирован на осень того же года. Времени почти не оставалось.

В июле в Россию прибыл с обычной перед визитом «разведывательной» миссией сэр Кен Скотт, заместитель Личного секретаря Королевы (опытный дипломат из Восточноевропейского отдела, бывший посол в Югославии).

Визит должен был начаться с традиционных формальностей в Москве, а затем продолжиться в величественном императорском Санкт-Петербурге, где Королева планировала поблагодарить президента Ельцина за гостеприимство на борту королевской яхты. Сэр Кен отправился на встречу с недавно избранным мэром Санкт-Петербурга Анатолием Собчаком и его заместителем бывшим подполковником КГБ Владимиром Путиным. Значительная часть переговоров вращалась вокруг подготовки к приходу в город Britannia. Сэр Кен обрадовался, узнав, что яхта пришвартуется у знаменитой набережной Красного Флота, на том самом месте, откуда когда-то русский крейсер Аврора произвел первый залп Октябрьской революции. Он решил испытывать судьбу.

– А ведь до революции эта набережная называлась Английской, – заметил он господам Собчаку и Путину. – Не будет ли хорошей идеей снова называть ее так же?

Мэр согласился, что это отличная идея.

Договориться о том, что Britannia придет в Санкт-Петербург, удалось сравнительно легко. Договориться о прибытии президента Ельцина на борт яхты на ответный банкет Королевы было уже сложнее. По правилам советской эпохи руководители страны не посещали ответные банкеты и даже не пользовались гостеприимством представителей других стран за пределами Кремля. И все же британцы ожидали, что президент приедет в Санкт-Петербург на обед у Королевы.

– Чтобы первое лицо выехало за пределы Кремля и посетило ответный обед? Такого не случалось уже тридцать лет, – говорит сэр Брайан Фолл. – Чтобы он приехал в Санкт-Петербург? Неслыханно.

И все же русские на все согласились. Скорее всего, ради кого-то другого Ельцин не стал бы изменять своим правилам, однако он сделал это для Королевы.

Впрочем, были один-два камня преткновения. Для визита такого масштаба Королева распорядилась заранее отправить и в Москву, и в Санкт-Петербург королевские роллс-ройсы (после этого визита не должно было быть никаких претензий из-за того, что Королева ездит на мерседесе). Британское посольство организовало показ предназначенной для Москвы модели в местном салоне Rolls-Royce, и все было в порядке, пока сэр Брайан не получил жалобу от шофера Королевы.

– Он спрашивал, не сможет ли посол помочь ему убрать с капота едва одетых девиц, – вспоминает он. – Туда пытались усадить «мисс Москва»!

Единственный неприятный момент, с точки зрения Дворца и FCO, случился в Британии. За несколько дней до визита вышла из печати новая биография принца Уэльского от Джонатана Димблби, написанная при участии самого принца. В результате выхода книги первые страницы газет были заняты жалобами принца на несчастное детство, тогда как Букингемский дворец и британское правительство надеялись привлечь внимание к историческому государственному визиту. Именно поэтому накануне визита герцог Эдинбургский дал интервью автору для Daily Telegraph. В нем он высказал изящно завуалированное послание принцу:

– Я никогда не обсуждал с кем-либо свои личные дела и полагаю, что Королева также этого не делала, – и лишь затем поделился интригующими планами королевской семьи на участие в предстоящем визите.

Это было особенно интересно, так как эта поездка имела уникальный личный характер. Когда в 1918 году большевики казнили Романовых, семью императора России, расстрелянными оказались двоюродные братья короля Георга V, деда Королевы. Много лет спустя стало известно, что в те дни не министры, а сам Король отказал царю Николаю II в предоставлении убежища. Георг V опасался подвергнуть Британию риску заражения большевизмом, охватившим континент.

Разумеется, Королевы не могла побывать в Санкт-Петербурге, не посетив гробницы царей в Петропавловской крепости. Там уже было приготовлено место для предстоящего захоронения незадолго до того идентифицированных останков Николая II. Однако этот аспект визита оказался еще более личным для герцога Эдинбургского, чья семья была тесно связана с русской революцией. Герцог приходился праправнуком царю Николаю I и внучатым племянником царю Александру III. Последний император России царь Николай II гостил на свадьбе родителей герцога в 1903 году, и его хамоватое поведение там вошло в семейную легенду. Мать герцога назвала Николая «глупым ослом» после того, как он швырнул в экипаж белую туфлю, случайно попав ей в лицо. Родство герцога с царями было настолько близким, что он предоставил один из образцов ДНК, позволивших ученым идентифицировать останки Романовых. Неудивительно, что он много размышлял об этой поездке.

Несхожесть судеб русской и британской монархий в начале двадцатого века, пояснил герцог, объясняется конституционной эволюцией.

– Мы достаточно легко пережили промышленную революцию и развитие городской промышленной интеллигенции. Это было возможно, потому что у нас была конституционная монархия, – сказал он. – А он [Николай II] по конституции являлся самодержцем.

В первую очередь герцога интересовала судьба его двоюродной бабушки великой княгини Елизаветы Федоровны, которая до того, как ее арестовали большевики, основала в Москве женский монастырь.

– В конце концов ее схватили и сбросили в шахту в Сибири, – сказал он. – А затем ее закидали ручными гранатами[308].

Героизм Великой княгини оказал большое влияние на мать герцога, супругу принца Андрея Греческого, которая в 1949 году основала сестринский орден[309]. Поэтому герцог желал посетить не только царские гробницы в Санкт-Петербурге, но и место, где в Москве находилась прежде Марфо-Мариинская обитель. При этом он старался дать понять, что ни на кого не держит зла.