Для решения всех этих проблем потребуется совместная работа ученых самых разных специальностей, включая компьютерщиков.

Уверен, давно настало время не просто фантазировать на тему «Цифровой Конституции», но формулировать конкретные идеи и предложения. У России есть все необходимое, чтобы не только первой в мире создать собственную суверенную «Цифровую Конституцию», но и стать инициатором международной конвенции о гарантиях и защите прав человека в цифровом мире, к которой должны присоединиться все страны — члены ООН.

Как простенький цифровой алгоритм изменил политическую систему в СССР

Вот, написал я, что мы можем не успеть с нормальной многопартийностью и нормальным парламентом, потому как на дворе цифровая революция и депутатский институт исчезнет, как мамонты с лица земли, и понял, что надо бы объясниться поподробнее.

О чем это я?

Для начала, пожалуй, вернусь немножко назад и расскажу, как электронная система голосования изменила политическую систему СССР, а потом и России.

Дело было в 1989 году.

Я тогда постоянно продвигал идею, что право должно стать той областью гуманитарного знания, которая подлежит алгоритмизированию и автоматизации. Поскольку я был руководителем лаборатории правовой информатики и кибернетики в МГУ, то, кажется, с подачи Константина Лубенченко, Анатолий Лукьянов пригласил меня в аппарат Верховного Совета СССР. И там я вместе с ленинградскими программистами стал создавать для Съезда народных депутатов СССР и союзного парламента первую в стране систему электронного голосования. Потом аналогичный проект мы делали для Съезда народных депутатов РСФСР и Верховного Совета РСФСР.

В работе съезда участвовали 2250 делегатов, времена единогласного одобрения остались в прошлом, а считать голоса вручную, по головам, было очень неудобно. Вдобавок постоянно бы возникал вопрос: а кто считал и честно ли считали? И поскольку бесконечно вставала тема доверия к результатам голосования и точности подсчета голосов, то мы придумали решить проблему с помощью современных технологий. И тогда руководство КПСС приняло решение о создании для Съезда народных депутатов СССР электронной системы голосования. В те времена компьютерам еще верили больше, чем самим себе.

То, что случилось потом, можно назвать «электронной революцией». Неожиданно для всех, включая меня, наша элементарная с технической, программной, алгоритмической точек зрения система произвела настоящий политический переворот. Думаю, что если бы те, кто в СССР решил внедрить идею электронного подсчета голосов, понимали, к чему это приведет, то депутаты голосовали бы до сих пор поднятием рук или бюллетеней.

В основе придуманной нами системы голосования лежала интересная идея. Смысл ее состоял в том, что норма права, норма закона, если к ней относиться профессионально, — это очень жесткая логическая конструкция. Юристы знают, что в ней имеется всего три элемента: гипотеза, диспозиция, санкция. И все они связаны между собой логическими функциями. Получается, что профессиональный юридический язык — едва ли не единственный язык, поддающийся алгоритму.

Исходя из этой позиции, я создал в МГУ лабораторию, а потом и обучающую экспертную программу. А человек, которому политбюро ЦК КПСС поручило создать электронную систему голосования, — Анатолий Иванович Лукьянов — вскоре стал председателем Верховного Совета СССР. Он в свое время заканчивал юрфак МГУ и, конечно, числился у нас в почетных членах, появлялся иногда на кафедре, на каких-то больших факультетских мероприятиях. В общем, он узнал, что при кафедре государственного права и строительства уже не первый год работает лаборатория правовой информатики и кибернетики, и пригласил меня.

Так или иначе, была создана команда, куда вошли программисты и математики из Ленинграда во главе с Александром Евгеньевичем Коршуновым и я. Мне поручили написать юридическую часть алгоритма голосования на съезде. То есть специалисты-электронщики должны были определить, какая нужна техника, какое быстродействие, какой процессор, какая защита… А мне надо было сформулировать и поставить им задачу: с какой целью и как должно работать на съезде все это «железо» и программы.

Это как раз была моя работа — к тому времени я уже, что называется, собаку съел, занимаясь изучением организации работы парламентов в сложных, то есть федеративных, государствах, где есть две палаты со своими регламентами, система взаимодействия между ними, особенности движения документов в законодательном процессе и так далее. Это была моя профессия. И задача моя состояла в том, чтобы описать русским языком (не математическим), как проходит процесс голосования: по каким вопросам требуется тайное, по каким — открытое, как считать голоса: от общего списка или от участвовавших в голосовании, как проводить тестовое голосование, какова роль ведущего голосование. И так далее.

Немного забегая вперед, скажу, что, когда мы эту систему создали, я почти год сидел за спиной, точнее сбоку, с левой стороны Президиума Верховного Совета СССР (потому что рядом со мной сидел Александр Коршунов или кто-то из технарей, которые отвечали за то, чтобы система не сбоила) и следил за тем, чтобы был правильно выбран режим голосования с юридической точки зрения, с точки зрения Конституции и регламента.

А дальше… Дальше шла работа по созданию этого самого алгоритма. Как сейчас помню, нам выделили небольшое помещение на третьем этаже в здании, где была приемная Президиума Верховного Совета СССР и размещался его аппарат. Так вот, все поверхности в этой комнате покрывали огромные склеенные листы ватмана, на которых мы старательно отрисовывали наши схемы. Сама по себе это была страшно интересная работа.

В итоге система была создана. После чего у каждого делегата на столе появилось четыре кнопки: «за», «против», «воздержался» и «не голосовал». Но последняя кнопка оказалась не очень-то и нужна. Режим «не голосовал» фиксировался автоматически.

После первого же голосования оказалось, что эпохе «одобрямс», когда две тысячи человек дружно поднимали руки, а председательствующий говорил «Решение принято единогласно!», пришел конец. Почему? Да потому что благодаря электронной системе каждый голос перестал быть безымянным. Теперь вся страна практически мгновенно могла узнать, кто конкретно, как и за что либо против чего голосует.

Результаты голосования стали персональными, публичными и доступными общественности едва ли не в режиме реального времени. Мои ровесники помнят, как во время работы съезда каждый день в стране начинался с того, что в газетах публиковались, а в теленовостях показывались на весь экран таблицы, где напротив фамилий депутатов стояли голосования: «за» — плюс, «против» — минус, «не голосовал» или «воздержался» — нолик. И вся страна, все люди знали, какой вопрос накануне обсуждался и как конкретно проголосовал тот самый Иван Петрович, которому они отдали свой голос: за или против собственности на землю, за или против отмены всевластия КПСС…

Ведь заседания съездов транслировались в прямом эфире — по радио и телевидению. И можно было видеть прохожих, которые застывали перед витринами магазинов, торгующих телевизорами, потому что экраны «показывали съезд».

И тут депутаты осознали, что теперь они зависят не от указаний партии, а от своих избирателей. Потому что им рано или поздно придется ехать в свои округа, отчитываться перед избирателями о проделанной работе и объяснять, почему проголосовал не так, как люди хотели. В конце концов, ведь потом придется переизбираться, а это уже серьезно. И оказалось, что партийный билет в кармане — совсем не главный документ. Главное — это мнение тех, кто отдал тебе свой голос, чьи интересы ты представляешь.

И это при том, что среди депутатов подавляющее большинство были коммунисты. Тем не менее голосовали они не по указке партии, не в соответствии с партийной дисциплиной, а по совести — так, как от них ждали избиратели. Коммунисты проголосовали и за многопартийность, и за частную собственность, и за свободу мысли…

Именно поэтому я считаю, что самая элементарная, самая тривиальная электронная система голосования взяла и в одно мгновение поменяла политическую систему страны.

Разве нет?

Вся власть — блокчейну!

А теперь из прошлого — прямая параллель с днем сегодняшним.

По историческим меркам вчера мы легли спать в нормальном мире, а сегодня проснулись в тотально цифровом. Настолько стремительно новые технологии меняют всё вокруг, причем не только наш быт и привычки, но также институты государства и государственного управления. Мы просто этого не замечаем, увлеченные удобствами новых цифровых сервисов, красотой гаджетов и услужливостью ботов. Но давайте вынырнем на минуточку из ласкового цифрового океана, оглядимся и попробуем понять, как изменится в будущем, вернее, как меняется уже сегодня не только наша обычная жизнь, но все процессы в политике и управлении.

Как известно, в России количество интернет-пользователей по разным данным составляет почти 80% населения. То есть четыре пятых населения уже охвачены интернетом и соцсетями. Сегодня наша страна находится на восьмом месте в мире по проникновению интернета. А это значит, что цифровая трансформация политической системы уже происходит.

Каким образом?

Тема слишком обширная, поэтому изложу только несколько позиций, которые представляются мне важными. И первая из них — рост прямой демократии.

Мы все знаем, что в маленькой Швейцарии чуть ли не каждую неделю проходит референдум по любому вопросу, который затрагивает больше чем трех человек: поднять или снизить налоги, построить ли мост через речку, поставить ли новый светофор и так далее. А в нынешних условиях, когда повсюду интернет, так и вообще можно голосовать каждый день, не выходя из дому.

Нравится это кому-то или нет, но в данном случае мы видим реальное, прямое народовластие. К которому и нам надо стремиться. Мне постоянно возражают: сравнили — где маленькая Швейцария и где необъятная Россия. Там легко референдум организовать. А в России — от Москвы до самых до окраин — сложно, накладно, да и ни к чему. Люди сами голосовать по каждой мелочи не захотят.

Проводить референдумы у нас в стране — это очень дорогое удовольствие. Вот, к примеру, расходы на референдум 2020 года за поправки в Конституцию Центральная избирательная комиссия оценила примерно в 14 миллиардов рублей, а независимые аналитики говорят о 30 миллиардах. Если подумать, то это годовой бюджет целой республики, вроде Хакасии, Тывы или Ингушетии. Так что, когда примерно к 1996 году острота политического кризиса сошла на нет, референдумами у нас больше не «злоупотребляют».

Но буквально год-два назад достигла своей зрелости такая информационная технология, как блокчейн. В чем, не вдаваясь в детали и лишние подробности, состоит ее смысл? В том, что блокчейн — это своеобразный электронный дневник, в котором содержится вся цепочка блоков данных, связанных с какой-нибудь информацией, например о финансовых сделках. Блоки так устроены, что попытка изменить информацию в одном из них потребует изменений во всей цепочке. Но это тоже невозможно, потому что копии такого дневника хранятся на множестве случайно выбранных компьютеров по всему миру.

Применительно к системе голосования важно то, что использование технологии блокчейна помогает хранить в неизменном виде информацию о том, как голосовал конкретный человек. И никто и никак не сможет «подправить» волеизъявление голосующего. Любая попытка исказить результаты — бессмысленна и просто невозможна.

А это значит, что такая система дает избирателю гарантии, что его «цифровую волю» никто не сможет проигнорировать или подтасовать. То есть использование технологий блокчейна рождает доверие к результатам голосования. А значит, что технологически мы готовы к тому, чтобы решать важнейшие вопросы, касающиеся интересов общества и государства, путем референдума с использованием интернета и новейших технологий. Для начала совсем не обязательно проводить общенациональное голосование. Это может быть референдум городской или любого другого территориального образования. Кстати, в сентябре 2019 года выборы в Москве впервые прошли с использованием технологии блокчейна. В экспериментальном режиме, но тем не менее. А 1 июля 2020 года та же Москва и Нижний Новгород использовали электронные (дистанционные) технологии при голосовании по поправкам в Конституцию. А в сентябре 2021-го эта технология была применена на федеральном уровне — на выборах в Госдуму.

Что из этого следует?

А то, что с внедрением блокчейн-технологий нам уже не нужно делегировать свои полномочия депутатам — можно по всем важнейшим вопросам голосовать самим. Референдумы в онлайн-режиме можно проводить чуть ли не каждый день и без особых затрат. Так возникает совсем другая система выражения и канализации интересов — политических, экономических, финансовых. То есть информационные технологии снова изменяют политическую систему, снижая роль парламента и выводя на первый план механизмы прямой демократии. И тогда вторая статья нашей Конституции, где черным по белому написано, что власть принадлежит народу, который осуществляет ее непосредственно или через своих представителей, совсем по-другому заиграет.

А если перейти к практике, то начать бы я, конечно, предложил с местного самоуправления, с региональных референдумов. Можно даже представить себе цифровые митинги с лозунгом вроде: «Вся власть — блокчейну!» Примерно так, как в свое время звучало: «Вся власть — Советам!»

Мне могут резонно возразить, что вряд ли так скоро это случится, потому что депутаты будут против. Кто бы сомневался!

Но история показывает, что развитие идет по спирали. И то, что было забыто на одном витке, вернется на следующем. Можно сказать, что в своем нынешнем виде парламент будет не нужен. Как минимум отмирают его законотворческие функции. А завтра, на новом витке, мы имеем шанс вернуть этот институт к тому, ради чего он был создан в 1265 году в Англии. Самый ранний английский парламент не писал законы и не принимал их. Он контролировал, куда идут деньги, собранные с граждан государством в лице короля с помощью налогов, контролировал деньги и казну королевского правительства. И я твердо убежден — это именно то, чем надо сегодня заняться нашим народным избранникам. Потому что именно эта функция — контроль за исполнительной властью от лица граждан — является важнейшей для современного общества. Для того, чтобы национальные проекты достигали поставленных целей. Для того, чтобы государственный бюджет расходовался мудро и эффективно. А развитие технологий поможет усилить объем, глубину и качество парламентского контроля. Я уже говорил, что движение финансов уже сейчас можно контролировать в режиме реального времени. Просто эти функции разбросаны по разным ведомствам. Если их соединить с мониторингом реализации проектов, с оценкой эффективности результатов, то у парламента в руках будет самый мощный инструмент власти.

Что же касается законотворчества, то писать тексты законов должны профессионалы. Парламент может их только обсуждать, а потом выносить на всенародное голосование, на референдум, основанный на той же технологии блокчейна.

Кстати, я совсем не случайно затронул здесь эту животрепещущую тему. Именно этим я сейчас занимаюсь на своем факультете — в Высшей школе государственного аудита МГУ. Мы даже создали специальный центр. И я постараюсь сделать все, чтобы в этом вопросе моя страна, выражаясь словами из песни Юрия Визбора, оказалась, как и в области балета, «впереди планеты всей». Шутки шутками, но тема эта на самом деле очень даже серьезная. Самое печальное (и я это прекрасно понимаю), что сопротивление идее будет возрастать, как только люди во власти поймут, что результатом будет другая политическая система, в которой их сильно потеснят с занимаемых позиций. Ну, ничего. Когда люди поймут, что могут сами решать все вопросы, причем опять же в привычной для себя среде — в интернете, в сетях, все станет по-другому!

Скажете — фантазии?

Нет, не фантазии, каким бы удивительным это ни казалось. Это реальные знания, логика и строгий математический расчет. Конечно, в цифровом мире имеются свои проблемы. Хотя бы та, что он в принципе не знает границ. Ну не может цифровое общество остановиться на границе России и Украины или Калининградской области и Польши. Цифровые технологии по сути своей глобальны, как бы мы ни «выгораживали» в киберпространстве свои границы. Поэтому, чтобы найти решение данной проблемы, потребуется совершенно другая система международного права.

В общем, отмахнуться от того, что диктует время, нельзя. Поэтому у власти имеется только один путь: возглавить процесс цифровой модернизации политической системы. Если она этого не сделает или, напротив, попытается противодействовать запретами, то рано или поздно проиграет. Поэтому я рассчитываю на здравый смысл наших политиков.

И партии у нас тоже будут цифровые

Помимо роста прямой демократии, цифровая трансформация уже ведет к тому, что в политической системе будет сильно меняться роль партий. Я тут долго доказывал, что полноценная многопартийная система у нас так и не сложилась, потому что действующие партии — это еще не партии в полном смысле слова. Или, наоборот, уже не партии.

Как и КПСС, которая никогда не представляла интересов общества, а всегда была главной, центральной частью механизма государственной власти, элементом государства, наши российские партии тоже постоянно хотят стать частью не политической, а государственной системы, причем встраиваются не со стороны общества, а со стороны государства.

Совсем недавно мне на глаза попалась такая цитата: «…Кадры партии — это командный состав партии, а так как наша партия стоит у власти, они являются также командным составом руководящих государственных органов». Знакомо? А ведь это сказано не про наши дни, и не про «Единую Россию». Это слова Иосифа Виссарионовича Сталина из отчетного доклада о работе ЦК ВКП(б) на XVIII съезде партии 10 марта 1939 года.

Вполне возможно, что именно из-за цифровой трансформации мы так и не увидим в России настоящих, нормальных, хороших партий. Потому что цифровая трансформация сделает их ненужными.

Чем это можно доказать? Есть некий набор функций, видов деятельности, которые делают партию партией. Что происходит с ними сегодня? Как они меняются в цифровом мире?

Вот, к примеру, важный функциональный блок внутренних партийных дел — набор в партию членов, создание административно-кадрового костяка аппарата, обучение новых партийцев. Очевидно, что все эти дела стремительно уходят в интернет, в виртуальное пространство. Современная партия начинает обретать сетевую структуру как сетевое сообщество. При этом социальные сети «общего пользования» и мессенджеры могут дополняться собственными партийными интернет-ресурсами и мобильными приложениям, используемыми для координации в рамках конкретных задач.

Еще одна группа дел, без которой партия не может существовать, — формирование и пополнение партийной кассы. Кто-то из классиков финансовой науки иронически заметил, что цивилизация — это та стадия развития человечества, начиная с которой уже ничего невозможно организовать без финансирования. И очевидно, что цифровые технологии дают огромные возможности для аккумуляции средств, сбора партийных взносов и пожертвований, получения финансирования для реализации проектов. Это и платежные интернет-системы, и краудфандинговые платформы, и куча других вариантов. Это удобно и перспективно.

Но здесь, конечно, «цифровым партиям» придется помнить об обеспечении чистоты и национальной принадлежности поступлений и внимательно следить за этим. Сегодня не только банки, но и современные партии должны знать «своего клиента». Знать, кто несет им свои деньги. Потому что, условно говоря, один «грязный рубль» может испортить не только репутацию, но и поставить под вопрос само существование партии. Такие случаи уже были.

Как известно, наше законодательство прямо запрещает политическую деятельность, финансируемую из-за рубежа. И кстати, не только в России, но и в других странах мы также видим ситуации, когда из-за ненадлежащего источника финансирования рушатся партийные карьеры и сами партии.

В цифровом обществе партиям больше не нужны дорогостоящие офисы и общественные приемные по всей стране, оргтехника, мебель, карандаши и бумага. Всё можно организовать в виртуальном пространстве. А если потребуются физические помещения под решение конкретных задач, то они быстро арендуются на короткий срок через мобильные приложения или предоставляются самими членами партии, в том регионе, где это нужно. Фактически сегодня «офисом» партии может стать каждый подключенный к интернету сторонник с ноутбуком.

А есть еще и внешние функции, внешний контур деятельности партий.

Первый блок «внешних задач» — анализ политических и идеологических предпочтений граждан, подготовка идеологической платформы (программы) партии. Отбор и рекрутирование лидеров общественного мнения, в том числе в регионах, взаимодействие с региональными и местными элитами. Изготовление и распространение агитационных материалов. Очевидно, что современный цифровой мир предоставляет огромные новые возможности сбора и анализа открытых данных. Есть, конечно, проблема проверки их точности и репрезентативности, но это уже вопрос работы с инструментарием.

Кроме того, огромные возможности открывает так называемый «интеллектуальный краудсорсинг» — привлечение к решению тех или иных проблем инновационной, креативной деятельности самого широкого круга лиц, применения их творческих способностей, знаний и опыта для поддержки партии. Фактически политическая партия превращается в цифровую нейросеть, генерирующую идеи, тексты, образы.

Кардинально меняется технология изготовления и распространения агитационных материалов. Теперь не надо печатать листовки, агитационные плакаты и развозить их по стране. Сами активисты скачивают материалы в электронном виде, распечатывают и распространяют.

Как известно, переход к цифровому телевидению полностью перевернул манеру того, как люди получают видеоинформацию, смотрят новости. Интернет побеждает телевидение по охвату аудитории. Вместо фонового смотрения федеральных каналов, по которым показывают в основном ток-шоу да споры экспертов про мировую политику, население окунулось в YouTube-каналы. Главный интервьюер в России теперь не Владимир Познер с Первого телеканала, а Юрий Дудь из интернета.

Второй блок партийных дел, ориентированных «вовне», — организация и проведение избирательных кампаний, партийных мероприятий, других коммуникаций с гражданами.

Очевидно, что все эти задачи могут быть решены с помощью современных цифровых технологий.

И наконец, ключевая партийная функция — взаимодействие с властью, сотрудничество, оппонирование и общественный контроль.

Уверен: никогда прежде, в доцифровую эпоху, контроль за чиновниками, соответствием их расходов и образа жизни декларируемым доходам, не был так доступен для широкого круга интересующихся. Сегодня родственники чиновников сами выкладывают в своих социальных сетях информацию о своей личной жизни, фотографии. В большинстве демократических стран через интернет доступны все базы данных собственников недвижимости, реестров собственников юридических лиц и прочее.

Любая ошибка чиновника, любой глупый поступок, любая некорректная фраза, брошенная в микрофон, который забыли выключить, любая ошибка молодости, которая всплыла в соцсетях, теперь моментально оказываются в эпицентре общественного внимания. Пусть на очень короткий момент, но об этом узнают все.

Думаю, на этом пока хватит. Очевидно, что цифровые технологии дают не только возможности для самоорганизации граждан, но и фактически «отменяют» прежние, доцифровые партии. Если, конечно, они сами не приступят к цифровой трансформации.

Нужно новое цифровое законодательство

Я написал здесь только про два крупных изменения в политической системе: про то, что сейчас у нас уже начали действовать цифровые референдумы и что скоро появятся цифровые партии. Но этого уже достаточно для того, чтобы понять, что реальные события развиваются, а правовое регулирование запаздывает.

Со всей очевидностью стоит вопрос о необходимости нового законодательства.

Например, для юридического оформления новой роли и функций парламента нужно принять так и не принятый Федеральный конституционный закон «О Федеральном Собрании Российской Федерации». Нужен и Федеральный конституционный закон «О референдуме».

Очень серьезно предстоит переделать блок избирательного законодательства. А в том, что касается правового регулирования партийной деятельности в цифровом обществе, все придется писать с нуля. Потому что речь идет не только о защите публичных интересов, о защите интересов государства, но в первую очередь о защите прав и свобод граждан в киберпространстве, о новых, цифровых формах взаимодействия цифрового общества с политическими и государственными институтами: с парламентом, правительством, судами.

Возможно, развитие технологий искусственного интеллекта приведет к тому, что у нас будет не только цифровое правительство, но и цифровой премьер. Еще есть проекты, когда стандартные, массовые судебные дела будут разрешать роботы-боты. Так и до цифрового судопроизводства недалеко.

Но есть и риски. Например, один из сильных трендов в политико-правовом регулировании в современном цифровом мире — это рост запретов. Психологически это понятно. Поскольку процессы в цифровом обществе развиваются намного быстрее, чем мы успеваем их понять и правильно урегулировать, то первая реакция — запретить.

Получается, что публичное право с его принципом «запрещено всё, что прямо не разрешено законом», всё время расширяется в сферу киберпространства. Но это происходит не потому, что такое регулирование реально эффективно либо оно действительно может создать в киберпространстве должный порядок. Нет, это просто такая человеческая реакция.

А на деле — чем больше запретов, тем больше это стимулирует консолидацию людей в цифровом пространстве. И одновременно — все запреты связаны с огромным расходом бюджетных средств на технологии, на аппаратное обеспечение. Лично я считаю, что новые процессы надо не запрещать, а возглавлять. Как я уже отмечал, есть такой принцип: если не можешь чему-то противостоять, то надо возглавить.

Раз уж я заговорил о грядущих переменах, то самое время вспомнить, что цифровая революция с огромной скоростью связывает всех и вся, а значит — дает шанс на восстановление державы, распавшейся в 1991-м. Понятно, что не в том виде, как было. В другом составе, на других принципах, на иной основе — технологической. Просто надо этим заниматься. Взять вот китайцев. Их «Один пояс, один путь». Они же не просто проект реализуют, а предлагают всем участникам единую цифровую платформу, общие стандарты, принципы, технологии. И в виртуальном мире уже кристаллизуется, развивается, расширяется новая огромная интеграция. А там и до реальной рукой подать.

То же самое — и с нашим «постсоветским пространством». В 1991-м мы не дали стране развалиться до состояния протоплазмы, когда вообще не было бы того, что хоть как-то можно соединять. Да, геополитическую катастрофу мы предотвратили ценой геополитической трагедии. Но с той самой минуты, когда были подписаны Беловежские соглашения, началось обратное движение — к реинтеграции.

Опишу всю эту историю подробно, потому что Беловежье и новый Союз — не просто факт биографии, а неразрывная часть нашей судьбы и нашего общего завтра.

Факты, факты и еще раз факты

Каждый год в начале декабря ко мне поступают десятки просьб от журналистов дать комментарии, рассказать, как все было на самом деле. И каждый раз разговор идет как будто с нуля, как будто ничего не было сказано, не было написано. Одни и те же вопросы. И, что самое странное: одни и те же мифы. Кто их в общественное сознание забил?

Есть один довольно циничный афоризм, что историю всегда пишут победители. А у нас в России, похоже, все истории написали проигравшие. Потому что победителям писать было некогда — надо было работать, страну спасать. А после, когда время появилось, подлинные факты были уже погребены под валом эмоций, интерпретаций, мифов. Помнится, как-то я издал сборник документов про распад СССР, где не было вообще ни слова от себя, только официальные документы: опубликованные законы, декларации, правовые акты СССР, союзных республик, регионов.

Просто я расположил их по хронологии. А в итоге получил вал критики. Маститые историки и правоведы написали, что всё это неправда. Дескать, не могло таких актов быть. Потому что по этим документам получается, что СССР не мог не развалиться. Выходит, что если реальные документы противоречат сложившейся в головах картине и разного рода мифам, то, как говаривал товарищ Вышинский, их надо «отложить в сторону»?

Что случилось 8 декабря 1991 года?

Знаете, какой миф я считаю самым удивительным? Тот, что СССР развалился именно 8 декабря 1991 года.

Документы свидетельствуют, что на момент подписания Беловежских соглашений в составе СССР оставались только две республики из пятнадцати — Россия и Казахстан.

Все остальные союзные республики провозгласили независимость и ушли из Союза до даты Беловежья. Достаточно посмотреть на календарь государственных праздников стран СНГ: Грузия празднует независимость 9 апреля, Украина — 24 августа, Узбекистан — 1 сентября, Таджикистан — 9 сентября, Туркменистан — 27 октября… Прибалтика вообще уже отметила тридцатилетие свободы от СССР.

Все эти государства возникли до 8 декабря 1991 года. Тогда резонно возникает вопрос: что в этот день можно было развалить?

В Вискулях мы просто констатировали факт смерти СССР и выписали соответствующее свидетельство. Пока врач ехал по вызову, больной умер. В такой ситуации обвинять врача в смерти — просто нонсенс.

Но справка о смерти нужна, без нее нельзя похоронить, нельзя вступить в наследство. Поэтому те государства, которые в 1922 году учредили СССР (а это момент принципиальный и политически, и юридически), зафиксировали тот факт, что Союза больше не существует. Но эта констатация содержится только в первой строке преамбулы большого документа, который, кстати, называется не «Соглашение о прекращении существования СССР», а «Соглашение о создании Содружества Независимых Государств».

Так что в Вискулях юридически и фактически был остановлен распад СССР и создана база, ядро для новой интеграции. А 21 декабря в Алма-Ате к этому ядру присоединились другие бывшие союзные республики.

Ничто не предвещало?

Ну, позиция, что накануне распада СССР был крепок, как никогда, и «ничто не предвещало», — это вообще из области ненаучных галлюцинаций. Причин было множество, назову только несколько из них — самые, на мой взгляд, серьезные.

Первая причина — экономико-политическая. В течение десятилетий из каждого рубля произведенной в СССР продукции 88 копеек уходило на производство и закупку вооружения. Союз ССР не выдержал гонки вооружений экономически. Важнейшим фактором экономического краха стала и «комбинация» США с арабскими странами, опустившими цену нефти до 8–9 долларов за баррель (практически ниже или на грани себестоимости ее добычи в СССР). А когда в сложной ситуации Запад (Германия в том числе) отказал президенту Горбачёву в кредитах, экономика ядерной державы окончательно рухнула.

Вторая причина, как мина замедленного действия, десятки лет дремала в уже не раз упомянутой мною статье советских конституций, которая давала союзным республикам право на свободный выход из состава СССР. Я тут пока эту причину только назову, а позже остановлюсь на этом поподробнее. Горбачёв понимал опасность этой статьи, но на практике, как говорится, что-то пошло не так. Да еще эстонцы ему голову замутили — это вообще будет отдельная история. А помимо этой «мины» были еще и произвольно скроенные границы, и пререселение целых народов… В результате кровавые межнациональные конфликты заполыхали по всей стране.

Третья причина распада — «информационный вирус» зависти, в полную силу проявивший себя в конце 1980-х — начале 1990-х годов. Не выдержав испытания жесточайшим кризисом, сосед стал отгораживаться от соседа, надеясь выжить в одиночку. В Тбилиси и Вильнюсе говорили: «Хватит работать на Москву», на Урале требовали прекратить кормить республики Средней Азии. Прибалты, объявив о независимости, тем не менее придумывали разного рода экономические соглашения по принципу, как говорило руководство СССР, чтобы «корова паслась на нашей стороне, а молоко доилось на той стороне»[31].

Четвертая — так называемый «план автономизации» и его последствия. В начале 1990-х годов, когда политика перестройки дала сбой, с политическим и экономическим ослаблением центра власть «протекла» на нижние этажи — в союзные и автономные республики. В процессе соперничества Ельцина и Горбачёва за политическое лидерство слабость президента СССР становилась всё очевиднее. И не только из-за личных характеристик, но прежде всего по юридическим причинам. Дело в том, что Горбачёв был избран на пост президента всего лишь Съездом народных депутатов, тогда как Ельцин — прямым волеизъявлением населения. То есть положение Горбачёва было гораздо менее легитимным и авторитетным, чем любого из президентов союзных республик.

Тем не менее на стороне Горбачёва всё еще действовал бюрократический аппарат и имелся опыт политических интриг. В недрах ЦК КПСС появился на свет так называемый «план автономизации». Для того чтобы ослабить Россию и новое российское руководство, была запущена инициатива, согласно которой предлагалось поднять статус автономий в составе РСФСР до статуса союзных республик. Мотив был такой: дескать, вместо федерации из 15 союзных республик с правом свободного выхода надо создать более прочное объединение из 35 республик (15 союзных плюс 20 автономных), но уже без права на сецессию. Верховный Совет СССР принял соответствующие законы от 10-го и 26 апреля 1990 года[32]. И «план автономизации» был запущен.

Если бы он был реализован до конца, то в итоге карта РСФСР оказалась бы похожей на кусок сыра с огромными дырами: Россия потеряла бы 51% территории со всеми стратегическими ресурсами и почти 20 миллионов населения. То есть речь фактически шла об угрозе распада РСФСР. Понимая это, Съезд народных депутатов РСФСР подавляющим большинством голосов (907 — за, 13 — против и 9 — воздержавшихся) принял 12 июня 1990 г. Декларацию о государственном суверенитете Российской Советской Федеративной Социалистической Республики[33].

Вопреки расхожему мнению, в этой декларации нет ни слова о выходе РСФСР из состава СССР. Напротив, РСФСР четко заявляла, что собирается и впредь оставаться составной частью обновленного Союза.

«План автономизации» и наша Декларация о государственном суверенитете — это исключительно важные для понимания всей нашей современной истории сюжеты, а потому я про них расскажу подробнее чуть дальше.

Пятая причина — распад Коммунистической партии Советского Союза. В тогдашней политической ситуации, когда интриги уже начались внутри союзного руководства, огромный монолит КПСС просто не выдержал и пошел трещинами. Сейчас почти никто не знает и не помнит, что, в отличие от других союзных республик, у РСФСР никогда не было республиканской партийной организации. Когда в июне 1990 года Полозков^{55} с Зюгановым создали российскую компартию — КП РСФСР, противопоставив ее союзному руководству в самый критический момент, они забили осиновый кол в сердце КПСС и приблизили смерть Союза ССР.

И наконец, шестая причина — попытка государственного переворота в августе 1991 года. Чтобы сместить Горбачёва с постов генерального секретаря КПСС и Президента СССР, реакционное крыло КПСС и партийный аппарат готовили на сентябрь 1991 года проведение внеочередного съезда КПСС и Съезда народных депутатов СССР.

Зная об этом, Михаил Сергеевич обратился за поддержкой к лидерам союзных республик, пообещав им радикально расширить полномочия и форсированно — уже в августе 1991 года — подписать новый Союзный договор. Чтобы не допустить этого, оппоненты Горбачёва предприняли попытку государственного переворота, которая в истории осталась под названием «ГКЧП» (Государственный комитет по чрезвычайному положению). Многие до сих пор уверены, что гэкачеписты действовали ради сохранения СССР.

Однако их действия стали последней каплей, перевесившей чашу истории в сторону распада Советского Союза.

ГКЧП родился в недрах центрального партийного аппарата, втянул в свой заговор партийные организации на местах. А поскольку переворот не удался, то ни о какой внутренней реформе КПСС уже не было речи. Все развалилось. Ну и, соответственно, возможности для поэтапной реформы Союзного государства тоже приказали долго жить — республиканские элиты в одну секунду побежали прочь от политически обанкротившегося центра.

После провала путча организации КПСС в республиках и регионах оказались в подвешенном состоянии — где-то их деятельность была приостановлена, где-то вообще прекращена. Начался и дележ собственности, принадлежавшей партийным структурам. Зная об этом, Горбачёв 24 августа 1991 года поручил Советам народных депутатов взять под охрану имущество КПСС и «принять меры по трудоустройству и социальному обеспечению работников тех партийных комитетов, которые прекращают свою деятельность»[34]. В тот же день он выступил с заявлением о сложении с себя полномочий Генерального секретаря ЦК КПСС, призвал ЦК КПСС «принять трудное, но честное решение о самороспуске», а республиканским компартиям и местным парторганизациям предложил самим решить свою судьбу[35].

В результате всего за три месяца — с конца августа по ноябрь 1991 года — высшие партийные структуры всех союзных республик самораспустились, и КПСС как единая общесоюзная организация перестала существовать. Поскольку партия была «становым хребтом» СССР, то одновременно с распадом структур КПСС разваливалось единое государство.

В августе 1991 года решения о государственной независимости приняли Азербайджан, Белоруссия, Киргизия, Латвия, Молдавия, Узбекистан, Украина и Эстония, в сентябре — Армения и Таджикистан, в октябре — Туркменистан. Еще раньше — в 1990 году и весной 1991 года — Литва и Грузия. Таким образом, к декабрю 1991 года из состава СССР вышли фактически все союзные республики, за исключением, как я уже упоминал, России и Казахстана.

Последнюю точку в этой разрушительной работе поставили результаты украинского референдума 1 декабря, когда абсолютное большинство граждан республики поддержало объявление независимости Украины, и последовавшее за ним 5 декабря решение Верховного Совета Украины о денонсации Договора о создании Союза ССР 1922 года.

Збигнев Бжезинский, бывший помощник президента США Джимми Картера, не раз отмечал, что ключевая роль в распаде СССР на этом этапе отводилась американскими стратегами Украине: «Именно действия Украины — объявление ею независимости в декабре 1991 года, ее настойчивость в ходе важных переговоров в Беловежской Пуще о том, что Советский Союз следует заменить более свободным Содружеством Независимых Государств, и особенно неожиданное навязывание, похожее на переворот, украинского командования над подразделениями Советской армии, размещенными на украинской земле, — помешали СНГ стать просто новым наименованием более федерального СССР. Политическая самостоятельность Украины ошеломила Москву и явилась примером, которому, хотя вначале и не очень уверенно, затем последовали другие советские республики»[36].

Три мужика и ядерная держава

Эту байку я бы назвал самой смешной, если бы все не было так горько.

Мог ли один-единственный документ — Соглашение об образовании Содружества Независимых Государств, пускай и с тремя подписями под ним, развалить ядерную державу с огромной армией и мощными структурами госбезопасности? Да еще тайно?

Нет, конечно. Какая тайна? Какой «сговор за спиной Горбачёва»? Спецслужбы, охранявшие Вискули, исправно всё фиксировали и докладывали президенту СССР. В любую секунду всех нас могли арестовать. Но не арестовали. Была информация, что Горбачёв должен был прислать «Альфу», но тоже обошлось.

А то, что «широкие народные массы» далеко не сразу поняли, что Советский Союз умер, так это вообще, как говорится, вопрос не по адресу. Просто многие исторические факты по разным причинам вообще не попадают в поле зрения современников, либо не осознаются как значимые события. Ну, такая вот есть особенность у общественного сознания.

Общество, например, не заметило, что все структуры управления СССР были ликвидированы на его глазах в ноябре 1991 года. Не было никакой реакции и 8 декабря, когда были подписаны Беловежские соглашения. Люди поняли, что живут в новой реальности, только 21 декабря[37], узнав об этом из сообщений СМИ. Спасибо корреспондентам «Интерфакса», которые были с нами в Алма-Ате и прокричали на весь мир: «Советского Союза больше нет!» Если бы не журналисты, наверное, до сих пор бы кто-то делал круглые глаза: «А мы и не знали…».

Пропавший документ

Чем дальше в прошлое уходит 1991 год, тем больше появляется «специалистов», которые твердят, что российская делегация приехала в Белоруссию уже с готовым текстом Беловежских соглашений и надо было просто «заломать» остальных на подпись. Очевидцы событий об этом документе ничего не знают (кстати, и подписанный 8 декабря оригинал Беловежских соглашений куда-то исчез из депозитария). А вот те, кого и близко в Вискулях не было, стоят на своем.

На момент приезда в Беловежскую Пущу у нас не было не только текста, но даже необходимого оборудования. Мы приехали в Минск 7 декабря. В делегации были энергетики, экономисты, финансисты, потому что решать собирались вопросы по поставкам в Белоруссию нефти и газа и другие. А уже из Минска Ельцин и Шушкевич^{56}, глава Белоруссии, позвонили президенту Украины Кравчуку^{57}. Шушкевич пригласил его вроде как на охоту, но в тот момент из разговоров стало понятно, что началось обсуждение каких-то вопросов, помимо нефти и газа.

Ельцин и Шушкевич поначалу надеялись уговорить Кравчука сохранить Союз хоть в каком-нибудь виде. Ведь, как известно, в свое время Борис Николаевич не просто сказал «Союзу — быть!», но даже 17 августа 1991 года парафировал проект Союзного договора и планировал его подписать 19 августа. Однако украинский президент не желал даже слышать слово «Союз». Наконец нашли формулу — «Содружество» как способ сосуществования государств в одном экономическом, политическом, военном пространстве.

Окончательно идея оформилась, когда Ельцин, Шушкевич и Кравчук втроем провели переговоры в закрытом режиме. Никакие помощники на эти переговоры допущены не были. Потом они вызвали нас и объявили, что договорились так: СНГ вместо СССР, экономическое пространство — единое, а ядерное оружие — у России. «Идите, — сказали, — оформляйте в виде договора». И мы к утру 8 декабря написали проект документа.

Общий смысл был ясен, но важно было найти для него необходимую юридическую форму. Всё решило то обстоятельство, что в Вискулях собрались три из четырех республик, учредивших СССР в 1922 году: Белоруссия, Россия и Украина. Четвертой была Закавказская Федерация, которая прекратила существование еще в 1936 году. То есть было абсолютно очевидно, что трое из четырех «отцов-основателей» имели полное юридическое право обсуждать судьбу Советского Союза.

В итоге родилась формула соглашения, которая состояла из двух частей. Первое: государства-учредители констатируют факт смерти образованного ими государства — Союза ССР. Второе: Россия, Украина и Белоруссия (опять же в качестве учредителей) объявляют о создании нового объединения — Содружества Независимых Государств.

Текст писался быстро: нам не надо было изобретать велосипед и каждую формулировку продумывать заново, потому что уже два с половиной года в Ново-Огареве эти вопросы обсуждались.

Кроме того, было три делегации экспертов — от каждой из стран. Каждая оформляла указания своих президентов в некий вариант общего документа. Работали в отдельных домиках под охраной, вернее, под надзором 9-го управления КГБ. Всё происходящее фиксировалось и документировалось (это еще раз к вопросу о «тайном заговоре»).

Российский вариант написали мы с Егором Гайдаром. У меня была преамбула и пятая статья, у него — основной текст. Утром свой вариант принесли украинская и белорусская делегации. Мы их стали согласовывать и соединять — буквально построчно. А поскольку в резиденции на месте переговоров даже копировальных машин не было, то печатали документы на обычной печатной машинке — то ли «Оптима», то ли «Прима», а множили через факс. Современной молодежи, наверное, и не объяснишь, что это за технология такая, когда ты в некий аппарат по имени «факс» запихиваешь страницы обычного формата А4, а он делает копию текста на специальной светочувствительной бумаге, которая выползает из недр этой машинки и свертывается в бесконечный рулон. Кстати, если эти факсы оставить на солнце, то буквы на свету могли очень быстро пропасть, исчезнуть. Так вот, именно такие свитки с копиями мы передавали президентам в отдельную комнату, а они их возвращали с правками от руки. Часа два эта работа заняла.

В какой-то момент, когда определились с главными формулировками, позвонили президенту Казахстана Назарбаеву^{58}, хотели, чтобы он тоже подписал. Было важно опереться на поддержку такого авторитетного лидера. Но он не прилетел.

Есть такая легенда, что Нурсултан Абишевич направлялся в Вискули, но в Москве его перехватил Горбачёв, якобы пообещав пост премьер-министра СССР.

Эта версия мне кажется натянутой, потому что казахский президент — очень опытный политик. И он прекрасно знал, что союзного правительства в тот момент не существовало ни де-факто, ни де-юре: после путча старое ушло в отставку, а новое так и не сформировали. Работал только Межреспубликанский экономический комитет СССР, который возглавлял Иван Силаев^{59}. Непонятно, что мог бы возглавить Назарбаев? Это опять же к вопросу о «развале» и «заговоре» — что это за страна, у которой нет правительства?

Думаю, что Нурсултан Абишевич задержался в Москве и не полетел к нам в Вискули по «техническим причинам». Он человек крайне осторожный. Наверное, хотел немного подождать — посмотреть, чем всё это закончится.

Почему в США узнали об этом раньше, чем в Кремле?

Никогда не думал, что из-за того, кто первый подошел к телефону, можно сочинить целую теорию заговора.

Горбачёв до сих пор обижается, что он узнал о распаде СССР вторым — после Буша-старшего. Это правда. Но абсолютная неправда, что ему специально звонили во вторую очередь. Обоим президентам звонили параллельно. Просто Буш первым оказался на связи.

Рассказываю, как было дело.

Так и не дождавшись Назарбаева, Ельцин, Кравчук и Шушкевич подписали Соглашение о создании Содружества Независимых Государств. Подписав соглашение, решили позвонить президенту СССР Горбачёву и президенту США Бушу-старшему.

Шушкевич, как хозяин резиденции (мы же были на его территории), должен был говорить с Горбачёвым, а Ельцину и его команде поручили известить Буша.

У меня осталось в памяти, что телефонисты спецкоммутатора (так мы называли правительственную связь) довольно долго разыскивали хозяина Кремля. Шушкевичу пришлось еще долго объясняться с помощником Горбачёва, кто беспокоит президента в воскресенье, да по какому такому поводу.

А вот с Белым домом все получилось как-то быстрее. В итоге часть разговора шла параллельно: Ельцин разговаривал с американским президентом, а Шушкевич — с Горбачёвым.

Кстати, у Андрея Козырева^{60} — первого ельцинского министра иностранных дел — есть собственный вариант этой истории. Он уверен, что в Вискулях на тот момент уже не было правительственной связи, а потому он, как человек, говорящий по-английски, начал сам дозваниваться американцам, накручивая диск телефонного аппарата.

Когда в Белом доме наконец сняли трубку, Козырев сообщил, что звонит министр иностранных дел России. На что милый женский голос радостно ответил: «А, это вы, господин Шеварднадзе?»^{61} Козыреву пришлось долго объяснять, кто он такой и что у него есть чрезвычайно важное сообщение президенту Бушу. Секретарша переключила его на Госдепартамент, и там началось всё сначала. Дежурный явно думал, что звонит какой-то сумасшедший, потому что по открытой связи толкует что-то про событие мировой важности, про распад СССР, про который, естественно, никто еще не знал.

В конце концов Козырев якобы сказал: «Знаете, я хочу сделать заявление и сообщить, у кого сейчас находится советский ядерный чемоданчик. Вы поймите, это весь мир должно волновать». В итоге Буша все-таки нашли, и Козырев ему сообщил, что Америка может спать спокойно, поскольку ядерный чемоданчик остается в руках России. А потом уже Буш разговаривал с Ельциным.

Когда Горбачёв понял, что произошло, он первым делом позвонил министру обороны СССР маршалу Шапошникову, потом обзвонил всех командующих военными округами, просил поддержки. Нельзя сказать, что он открыто настаивал на применении силы. Михаил Сергеевич, как всегда, говорил неконкретно: мол, мужики, давайте что-то делать, страна разваливается. Но военные ему в поддержке отказали.

Всё это было очень похоже на ситуацию накануне революции 1917 года в России. Тогда к Николаю II приехала делегация Государственной думы с предложением отречься от престола, и он примерно с этими же словами звонил из ставки Верховного главнокомандующего своим военным, но все ему сказали: «Отрекайтесь!»

Спустя 74 года Горбачёв услышал по сути тот же ответ. Никто не собирался внутри страны применять силу.

Нам удалось избежать геополитической катастрофы ценой геополитической трагедии

Меня еще часто спрашивают, что я чувствовал в те дни. Многим хочется видеть в тех, кто выписал «свидетельство о смерти СССР», этаких бесчувственных роботов, а то и циничных могильщиков. Наверное, психологически людям так легче.

Это очень по-человечески — в опасной и сложной ситуации сначала ничего не делать, снять с себя ответственность, дескать: «А что я могу?» А потом, когда кто-то эту ответственность на себя возьмет, «разрулит» как может ситуацию, начать обвинять его во всех смертных грехах, указывать на «очевидные ошибки», «упущенные возможности», «более эффективные варианты».

Где же вы все были, дорогие мои умники и умницы, в тот момент, когда надо было действовать?

Из Минска в Москву мы возвращались в очень противоречивом настроении. С одной стороны, все понимали, что сделали исторически важное дело — удалось остановить неконтролируемый распад страны, предотвратить развитие ситуации по «югославскому сценарию»: избежать возникновения кровавых межнациональных военных конфликтов между частями одного государства. Это сейчас мало кто помнит, а ведь звонки этого кошмарного спектакля уже звенели тогда по всей территории страны — в Нагорном Карабахе и Приднестровье, в Северной Осетии и Чечено-Ингушетии.

Но одновременно было ощущение огромной, невосполнимой утраты и тревоги. Ведь нам удалось избежать геополитической катастрофы ценой геополитической трагедии.

Еще, видимо, чтоб добавить черных красок, постоянно обвиняют беловежские делегации в том, что там все дружно без просыпу водку пили. Полная ложь. Не верите мне — расспросите охранников или журналистов, которых в Вискулях тоже было предостаточно.

Те, кто действительно присутствовал при этих исторических событиях, как один подтверждают: атмосфера во все дни была предельно рабочая. В комнату, где с документами сидели Шушкевич, Ельцин и Кравчук, если что и носили, так это кофе. Только потом, когда всё закончилось, все звонки были сделаны, за прощальным ужином по традиции приняли по сто грамм.

***

Точку в юридическом оформлении распада СССР поставили Верховные Советы России, Украины и Белоруссии, которые практически единогласно ратифицировали Соглашение о создании Содружества Независимых Государств. Вскоре к СНГ на правах соучредителей присоединилось большинство союзных республик. Азербайджанская Республика и Республика Грузия присоединились к СНГ в 1993 году.

24–26 декабря 1991 года факт распада Союза ССР подтвердили палаты Верховного Совета СССР. Депутаты проголосовали за прекращение полномочий союзных органов государственной власти (кроме Комитета конституционного надзора СССР, который юридически так и не был упразднен).

Однако «бракоразводный» процесс продолжался вплоть до середины 1992 года, когда окончательно были решены проблемы собственности и бюджета бывшего СССР, военные и гуманитарные вопросы. Важным этапом стало признание самостоятельности бывших союзных республик и оформление членства новых независимых государств в Организации Объединенных Наций. Кстати, тут тоже важно помнить о хронологии событий: Белоруссия и Украина были членами ООН еще с 1945 года, Прибалтийские республики вошли туда 17 сентября 1991 года. Россия стала членом ООН не сама по себе, а как правопреемница СССР — в конце декабря 1991 года. Большинство остальных бывших союзных республик получили членство в ООН только 2 марта 1992 года, а Грузия — 31 июля 1992 года.

А с этого места — поподробнее…

Как хитрые эстонцы подарили Горбачёву троянского коня

Часто задают вопрос: можно ли было сохранить СССР? Обычно я отвечал — нельзя. Потому что слишком сильны были факторы распада, о которых я написал выше. Но теперь, по прошествии трех десятков лет и после тонны изученных документов, я думаю, что была одна развилка в истории, когда СССР можно было бы спасти. Это было возможно в 1989–1990 годах, если бы Горбачёв не свернул в сторону идеи Союзного договора, которую ему подбросили как троянского коня эстонцы.

Дело в том, что поначалу была мысль (и совершенно правильная!) принять новую Конституцию СССР, которая учитывала бы все происходящие политические и экономические перемены. Единая Конституция для единого государства.

И у Горбачёва был проект такой Конституции.

Но с 1988 года у него в голове засела мысль о формате Союзного договора. Ее принесла эстонская делегация 16 ноября 1988 года.

Разговор шел примерно в таком ключе. В 1940 году Эстонию — как и Литву с Латвией — присоединили к СССР силой, на основании пакта Молотова — Риббентропа. Дескать, все это — исторически, эстетически, политически — было некрасиво, нелегитимно и недемократично. А вы же у нас, Михаил Сергеевич, демократ. Гласность-перестройка и всё такое… Давайте, дескать, исправим историческую ошибку и сделаем все как надо.

Горбачёв, конечно, на это клюнул и спросил, как будем исправлять.

А эстонцы предложили: давайте подпишем Союзный договор. И тогда наши отношения станут юридически и политически оформлены. То есть никто ведь не говорил, что «мы уходим». Они предлагали оформить вхождение Эстонии в СССР нормально. Юридически красиво. Дескать, после такого справедливого, демократического, современного договора никто не бросит не то что камня в ваш огород, но даже тени упрека.

Горбачёву тогда всё это страшно понравилось. А кому не понравится? Подпишем, и все будут довольны: и эстонцы, и мы, и вся мировая общественность. А дальше, естественно, за эстонцами последуют и Литва, и Латвия. И тогда фундамент СССР только упрочится. В общем, своя логика и мотивация в этом была.

А потом тему Союзного договора, но уже как основы для переформатирования всего государства, подняли депутаты СССР на своем Первом съезде. Я же уже писал, что в те времена наш народ смотрел все выступления всех депутатов, не отрываясь от экранов телевизоров. Ну и сюжет, как говорится, пошел в массы.

Так волею случая проект новой союзной Конституции был выброшен в корзину, а вместо этого начался мучительный Ново-Огаревский процесс, в ходе которого, как перезревшие плоды с дерева, от СССР начали отпадать одна за другой союзные республики.

Здесь надо вспомнить, что самый первый Союзный договор был подписан вошедшими в Союз четырьмя республиками 30 декабря 1922 года. Он полностью текстуально вошел в Конституцию СССР 1924 года, хотя, как ни странно, никто до сих пор не может найти его оригинал. Есть парафированные копии, которые я сам держал в руках, а самого оригинала договора нет. Но в 1936 году текст Союзного договора Сталин из Конституции убрал, заявив при этом, что никаких договоров больше не требуется, поскольку у нас имеется единое централизованное социалистическое государство и напрочь отсутствует национальный вопрос. Тогда Закавказскую Социалистическую Федеративную Республику «раскассировали» на три республики: Грузию, Азербайджан и Армению, а потом пошел процесс присоединения Прибалтийских республик, преобразование Карельской автономной республики в союзную, ну и так далее.

Это всё я пишу к тому, чтобы было понимание, что исторически и юридически Союзный договор почил в бозе еще в 1936 году. И в 1989 году начинать процесс подписания нового Союзного договора, на мой взгляд, было необоснованно как с правовой и политической, так и с исторической точки зрения.

Если бы продолжился проект с новой Конституцией СССР, то страну можно было бы спасти. Речь ведь шла о преемственности, о континуитете. А новый Союзный договор фактически означал создание нового государства с нуля и на новых принципах. При этом все участники пытались обставить свое согласие кучей условий, и процесс просто завяз в бесконечных переговорах и согласованиях.

Как решили спасти СССР ценой России

Существует теория, что рано или поздно, достигнув своего пика, распадаются все империи. И СССР не избежал, да и не мог избежать этой участи. Есть убежденность, и это многое объясняет, что все имперские государства, территориально обширные, сложные по этническому и национальному составу, как бы пульсируют: в один период времени крепнут, растут, становятся прочнее, в другой — слабеют, теряют искру, если можно так сказать. И когда центральная власть при Горбачёве в один прекрасный момент перестала быть единой, начала ссориться и агонизировать на глазах у всей страны, то окраины стали отваливаться одна за другой, а союз — рассыпаться.

Но было бы неправильно считать, что всё это произошло из-за особенностей характера Горбачёва, что ослабление империи — это его личная ошибка. Напротив, и сам Горбачёв был опытным политиком, и советники у него были хорошие. И они, уверен, неплохо разбирались в ситуации, видели и понимали, что происходит, искали выход.

Одним из очень близких и сильных советников Горбачёва был Шахназаров-старший^{62} — доктор юридических наук, большой умница, интеллигентнейший человек. Его, Анатолия Ивановича Лукьянова, еще пару-тройку советников, да и самого Горбачёва не могло не беспокоить то обстоятельство, что в Конституции СССР 1977 года имеется статья за номером 72, согласно которой любая союзная республика может в один прекрасный момент собрать вещички и уйти, выйти из Союза[38]. А когда меняется политический строй, когда страна от тоталитаризма поворачивает к демократии, да еще этот процесс происходит на фоне сложнейшей экономической ситуации, на фоне социальных катаклизмов и откровенного обнищания людей, центральная власть неизбежно слабеет. Понятно, что в такой ситуации у местных партийных царей и царьков возникает соблазн этой самой семьдесят второй статьей законным образом воспользоваться. Возникают так называемые центробежные тенденции. Безусловно, и Горбачёв, и советники, и политбюро ЦК КПСС видели и понимали опасность этой конституционной «мины», заложенной под единством СССР.

И тогда в союзном центре придумали одну юридически непротиворечивую и политически реализуемую модель, с помощью которой, по мнению авторов, можно было убить сразу двух зайцев: и СССР сохранить, и набирающего популярность Ельцина укоротить.

Идея была проста. Сейчас СССР состоит из 15 союзных республик, каждая из которых в любой момент может выйти из его состава по семьдесят второй статье Конституции СССР. Но ведь имеется еще 20 автономных республик. Они хотя и «на этаж» пониже, но амбиции у них — дай боже! И что важно — 16 из них находятся в составе РСФСР.

Исходя из этих раскладов, предлагался алгоритм: ладно, центр соглашается на новый Союзный договор, но с условием, что помимо 15 республик, у которых есть право свободного выхода, в его подготовке и подписании будут участвовать еще и 20 автономий. При этом автономиям обещано повышение статуса до союзных республик, а в обмен из нового договора должна исчезнуть запись о праве на свободный выход. Вот такой простенький размен, но, разумеется, красиво завернутый в слова о свободе, экономической самостоятельности и повышении статуса.

Такая идея Горбачёву и членам политбюро очень понравилась. Вдобавок получалось, что попутно Ельцин как бы растворялся среди глав 16 автономных республик, которые наравне с ним подписывали бы договор. «По-партийному» решили действовать: чтобы ослабить лидера, надо договориться с его подчиненными. Фактически союзный центр пообещал российским автономиям посадить их с собой за один стол в обмен на предательство Ельцина. Это звучало, конечно, не так жестко, а очень демократично. И называлось «планом автономизации».

Я сам лично в Особой папке ЦК КПСС видел и читал несколько документов на эту тему. Один из них, кстати, докладывал на заседании политбюро Александр Сергеевич Дзасохов^{63}, тоже умнейший человек — опытный дипломат и политик.

Буквально сразу после обсуждения план стали реализовывать в законодательной сфере. 10-го и 26 апреля 1990 года Верховный Совет СССР под председательством Лукьянова принял два внешне очень демократических и справедливых закона, которые начали выравнивать статус и права автономных и союзных республик. И если первым актом резко расширялась экономическая самостоятельность автономий, то второй пошел еще дальше: в нем автономные республики были названы государствами, являющимися субъектами федерации — Союза СССР.

Если бы этот план был реализован до конца, для России настал бы крах, потому что из состава республики в свободное плавание уходили не просто 16 автономий, а, как уже было сказано выше, половина территории почти со всеми стратегическими ресурсами и 20 млн человек населения. После принятия законов буквально сразу начался парад суверенитетов — уже внутри России, который нам откликается до сих пор. А как ему не начаться, если с самого верха, само союзное руководство назвало наши автономии — Татарстан, Башкортостан, Чечено-Ингушетию, Дагестан, Якутию и прочих суверенными государствами?

Причем надо сказать, что, когда в августе 1991 года случился путч, Горбачёва изолировали в Форосе, а Ельцин еще не успел залезть на танк, чтобы объявить путчистов вне закона, лидеры российских автономий уже сидели в приемной Янаева, который объявил себя новым президентом СССР. Они все приехали за статусом союзных республик. Получить подтверждение, что обещанные «пряники» ГКЧП у них не отберет. Если бы путч не провалился, то уже 21 августа РСФСР могла стать конфедерацией — это в лучшем случае. Или вообще исчезнуть.

Ведь помимо «плана автономизации» у союзного центра в борьбе с новым российским руководством были и другие идеи. Например, 14 июля 1991-го в «Известиях» был опубликован документ в рамках подготовки к сентябрьскому заседанию политбюро и пленума ЦК. Там предлагалось создать на территории РСФСР семь союзных республик. Вместо одной России — семь новых.

Кстати, эта мысль — поделить Россию на несколько крупных регионов — приходила в голову не только союзному руководству, но и западным политикам. Одни аргументировали это необходимостью децентрализации и демократизации политического режима страны. Другие — откровенно говорили о необходимости ослабить Россию, превратить ее в транспортный мост между Западом и Востоком с доступом к ресурсам нашей страны. При этом чаще всего приходилось слышать о том, что делить Россию надо на семь крупных частей, которые бы имели большую экономическую самостоятельность. А Збигнев Бжезинский^{64} пошел дальше всех — предлагал превратить нашу страну в конфедерацию с тремя мегасубъектами: Европейская часть, Сибирская республика и Дальневосточная республика[39].

И что интересно, ведь в 2000 году федеральных округов поначалу тоже было нарезано семь. Какая-то магическая цифра — красивая, но на практике опасная для нашего федерализма.

Как Россия сломала «план автономизации»

Так что не было у Ельцина другого способа переиграть «план автономизации» и остановить грядущий развал России, как принять 12 июня 1990 года Декларацию о государственном суверенитете РСФСР.

Это сейчас гуляет очередной миф, что из-за этого документа начался распад СССР. А на деле — аберрация памяти и полное незнание документов и фактов.

Начну с того, что не надо смешивать два понятия: суверенитет и независимость, то есть выход из состава СССР. Это два разных акта с разными последствиями. Декларации о суверенитете приняли все союзные республики, кроме Армении, еще до конца 1990 года. А потом пошли их заявления о независимости и фактический развал Союза. Россия никаких актов о независимости не принимала.

В ответ на начавшийся внутрироссийский «парад суверенитетов» нам надо было подтвердить свою территориальную целостность и запретить лидерам автономий любые игры с центром через голову российского руководства.

Мы записали в Декларации пункты о территориальной целостности РСФСР и о том, что все вопросы о повышении статуса автономий должны решаться на основе российских законов. Я тогда и Шахназарову, и всем остальным советникам Горбачёва долго объяснял, что для РСФСР выход автономий — это конец. А без РСФСР неизбежно развалится и Союз. Но в этом мы с ними никак не могли добиться понимания.

Кстати, Борис Николаевич, как человек с опытом партийного и хозяйственного руководства, очень тонко понимал все вопросы и символы, связанные с иерархией, авторитетом, статусами, и четко видел, к чему может привести их нарушение. И для него сюжет с выравниванием статуса автономий до уровня союзных республик был не абстрактно-теоретическим, а очень конкретным: как будем подписывать новый Союзный договор? Будет ли Ельцин ставить подпись наравне с Татарстаном, Башкортостаном, Якутией и так далее или все-таки один — за всю Россию? Понятно, что автономии хотели сесть за общий стол на равных, но тогда можно было ставить крест на авторитете России, на единстве республики и системы власти.

Так что Борис Николаевич своим вопросом — «как подписывать будем?» — защищал целостность России. И Декларацию о суверенитете принял с этой же целью. Он говорил: «Друзья, коллеги, мы — одна республика, мы — одна Россия. Давайте мы с вами хотя бы Россию сохраним».

Принятая 12 июня 1990 года Декларация о суверенитете стала недвусмысленным знаком для автономий, что вопрос о возможном выходе из состава России для них закрыт. В нашей Декларации нет ни слова о выходе России из СССР. Напротив, там черным по белому написано о решимости республики «создать демократическое правовое государство в составе обновленного Союза ССР». И, как я уже тысячу раз писал и говорил, именно Россия вместе с Казахстаном до самого конца оставалась в составе СССР — юридически и фактически.

Не верите мне — почитайте газеты того времени: найдете кучу обвинений в адрес Ельцина, что он слишком держится за сохранение СССР, занимает прогорбачёвскую позицию в вопросе о Союзном договоре. Причем не только демократы, но и прочие депутаты Верховного Совета РСФСР кричали, что Ельцин чересчур лоялен союзному центру, «верен союзническому долгу перед президентом СССР»[40]. А теперь получается, что картину все рисуют прямо обратную!

Ну и, наконец, последнее.

Наша Декларация о государственном суверенитете была принята не узким кругом ограниченных лиц, а Первым съездом народных депутатов РСФСР, причем подавляющим большинством голосов: за — 907, против — 13, воздержались — 9.

Кстати, хочу напомнить, что съезд состоял отнюдь не из демократов: 920 депутатов были членами КПСС. И эти коммунисты почти единогласно проголосовали в поддержку декларации, потому что на тот момент все четко понимали опасность происходящего.

Так что если придерживаться только фактов, то винить Ельцина в развале СССР — полная глупость. Всё было ровно наоборот. Ельцин, признает это кто-то или нет, сохранил в целости Россию. Этого никто уже не изменит и не перепишет.

И еще он, как мог, пытался сохранить хоть что-то от СССР, чтоб было от чего оттолкнуться для новой интеграции. Не будь его воли и опыта, всё могло бы быть значительно хуже. Так что весь этот страшно живучий миф о том, что Ельцин развалил страну, рано или поздно рассыплется в прах, а правда восторжествует.

И лично я уверен в этом на все сто процентов.

Зачем Ельцин сказал: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить»?

Есть еще такой очень прочный миф, что российские автономии учинили бузу не потому, что союзный центр дал им отмашку, приравняв к государствам, а потому, что Ельцин сам предложил «брать столько суверенитета, сколько смогут проглотить».

Опять-таки, чтоб разобраться, где ложь, а где — правда, не слушайте ничьих мнений, а читайте документы и хроники, сравнивайте даты!

Итак, «план автономизации» был запущен в апреле 1990-го.

12 июня мы приняли Декларацию о государственном суверенитете РСФСР. Там, с одной стороны, четко записали, что РСФСР — это не сумма отдельных единиц, не добровольный союз автономий, а «государство, созданное исторически объединившимися в нем народами». А с другой стороны, подтвердили «необходимость существенного расширения прав» не только автономий, но и всех остальных, как нынче принято говорить, субъектов федерации — краев и областей. То есть поставили автономии «в общий ряд» с другими нашими регионами. И что особенно важно, установили, что конкретные вопросы повышения статуса будут определяться нашими, российскими, а не союзными законами.

Понятно, что руководители национальных автономий остались недовольны — они уже вели себя как президенты и хотели президентских полномочий. И чуть ли не сразу начали принимать свои декларации о государственном суверенитете: 20 июля — Северная Осетия[41], 9 августа — Карелия[42]. Еще раньше — 3 июля — четыре из пяти автономных областей (Адыгейская, Горно-Алтайская, Карачаево-Черкесская, Хакасская) получили статус республик в составе России.

А параллельно шел процесс последних согласований по поводу нового Союзного договора и порядка его подписания. И тут, надо сказать, Борис Николаевич мучился — стоять на своем, подписывать в одиночку, или все-таки вместе с автономиями.

Я с самого начала работы с Ельциным занимался не только правовыми делами, но и федеративными отношениями, то есть как раз всеми этими проблемами регионов, автономий, национальных конфликтов. И я точно знаю, что Борис Николаевич, в отличие от многих других наших руководителей — и прошлых и нынешних, где-то на уровне интуиции, но очень глубоко понимал главный федеративный принцип: «Единство во множестве». Все-таки не зря он начал демократические реформы.

Однако в том, что касается стратегии и тактики федеративной политики, тут его просто мотало из стороны в сторону. Хотя по ключевым вопросам, от которых в буквальном смысле слова зависело, быть России или не быть, он был абсолютно четок и тверд. И первый такой пример — как раз Декларация о государственном суверенитете РСФСР.

А вот в других ситуациях он мне порой напоминал Ходжу Насреддина.

Есть такой анекдот.

Как-то раз один человек уехал в долгое путешествие с торговым караваном, а корову оставил соседу, чтобы тот за оговоренную цену ее кормил и всячески за ней присматривал. По возвращении оказалось, что рогатая красавица не просто жива-здорова, но еще с приплодом. Хозяин говорит: «Спасибо, сосед, за корову! Давай, веди ее ко мне вместе с теленком, раз она его родила». А сосед говорит: «Теленка не отдам. Я обещал тебе корову в целости и сохранности вернуть, а про теленка мы не договаривались».

Спорили-спорили, чуть не подрались, но так ничего и не решили. Пошли к Ходже Насреддину.

Хозяин коровы рассказал свою историю. Ходжа ему говорит: «Да, ты прав!»

Сосед рассказал свою правду. И ему Ходжа говорит: «Да, ты тоже прав!»

Тут жена Ходжи Насреддина с кухни кричит: «Ходжа, так не бывает, что и этот прав, и этот прав». А Ходжа ей в ответ: «И ты, моя дорогая, права!»

Вот Борис Николаевич порой как тот Ходжа Насреддин действовал: зайдет Шахрай с идеями о том, что нужно сказать главам республик и регионов, — он прав; зайдет его тогдашний советник по межнациональным отношениям Галина Старовойтова^{65} — и она права; а после всех зайдет госсекретарь Бурбулис — он тоже прав. Это не значит, что он бесконечно свою позицию менял, совсем нет. Просто Ельцин не принимал сразу окончательного решения. Он, как и все остальные политики того периода, выжидал, выбирал линию политической целесообразности.

Так вот, эти его слова: «Берите столько суверенитета, сколько сможете проглотить» — были не случайной импровизацией, а вполне продуманной и политически целесообразной на тот момент формулой.

Автором формулировки является Галина Васильевна Старовойтова, царство ей небесное. Но не надо выдирать цитату из контекста. Она взяла эту модель из теории урегулирования конфликтов. Есть такой известный не только в теории, но и на практике принцип: для того чтобы остановить большой пожар в лесу, надо направить ему навстречу огненную волну.

Фразу свою Ельцин сказал в Казани 6 августа 1990 года — спустя пять месяцев после того, как союзный центр запустил «процесс автономизации», и через две недели после того, как в Ново-Огареве был окончательно согласован текст под названием Договор о Союзе Суверенных Государств. Потом он то же самое повторил в Уфе. Раз наши автономии фактически уходили из РСФСР в объятия союзного центра, значит, надо было дать им столь желанный суверенитет «из рук России». Борис Николаевич сам потом объяснял: а как еще можно было остановить сепаратизм автономий, если у России тогда реально не было никаких рычагов — ни властных, ни экономических?

Хотя, конечно, мы немного опоздали.

Подписание Договора о Союзе Суверенных Государств было намечено на 20 августа 1991 года, а 19-го начался путч.

Путч развалил КПСС, а распад партии добил СССР

Августовский путч 1991 года стал точкой невозврата в судьбе СССР. До этого момента было несколько развилок, когда Союз можно еще было спасти. Но союзный центр каждый раз сворачивал не в ту сторону. В результате осталась одна дорога, которая привела нас в Вискули. А ГКЧП — это была последняя капля, перевесившая чашу весов истории.

Я уверен, что в конце 1980-х возможности для мирной и постепенной трансформации советского режима были. Но только при ясном понимании ключевого условия — реальным и единственным институтом власти в стране была КПСС. Поэтому трансформировать надо было не систему Советов, которые были декоративной оболочкой, не общественные организации, выполняющие роль приводных ремней и винтиков, а саму партию.

Но Горбачёв принял несколько неудачных решений, которые в итоге привели не к трансформации советской системы власти, а к развалу КПСС. Безусловно, он действовал вынужденно, но каждый его шаг сокращал количество дальнейших вариантов. Поэтому то, что начиналось как случайность, закончилось исторической неизбежностью: события стали цепляться одно за другое, и всё посыпалось, как костяшки домино.

Когда Горбачёв понял, что проигрывает борьбу за лидерство внутри КПСС, он не стал тратить время на обновление партии, а фактически ушел из нее, уведя самые лучшие кадры. Лидер коммунистов в свойственной ему манере не стал сражаться с собственным аппаратом, который оказался сильнее, а начал строить параллельную систему. Именно тогда появились пост президента СССР, Президентский совет, другие квазигосударственные структуры. И самые умные, прогрессивные и эффективные перетекали из руководящих органов партии в эти альтернативные институты власти. А в ЦК КПСС и аппарате оставались люди менее компетентные и абсолютно не настроенные на какие-то перемены. То есть партийная «верхушка» интеллектуально деградировала, и это было заметно.

Получилось, что действия Горбачёва не помогали преодолеть существовавшее в СССР раздвоение власти (декоративные Советы — всемогущая КПСС), а, наоборот, только усугубляли его. Стало очевидно, что партия оказалась идейно разобщена. То, что союзный центр начал выносить сор из избы, втягивать рядовых коммунистов в свои «разборки», вообще абсолютно неправильно. В ситуации, когда надо было действовать как единое целое, начались разброд и шатания.

Кроме того, на мой взгляд, Горбачёв зря не допустил создания фракции внутри КПСС. В свое время была такая «Демократическая платформа» в КПСС. Эти люди не собирались уходить из партии, они просто хотели влиять на выработку решений. Если бы руководство компартии согласилось на внутрипартийный диалог и на существование внутрисистемной оппозиции, всё могло бы пойти иначе. Но фракционность была запрещена, и этих думающих, прогрессивных людей партия потеряла. А вместе с ними и шанс на обновление.

Ну и наконец, как я уже говорил, после путча Горбачёв объявил о сложении с себя обязанностей генсека ЦК КПСС и призвал всех честных коммунистов выйти из партии. Что оставалось делать партийцам? Только выполнить указание.

Понятно, что это была эмоциональная реакция Михаила Сергеевича на произошедшее. Но кроме партии другого механизма власти ведь просто не было. Возможно, Горбачёву нужно было, воспользовавшись ситуацией, вымести из руководящих органов КПСС сторонников путчистов и реформировать страну вместе с партией, а не выпрыгивать из нее. А так компартия рухнула и погребла под своими обломками страну.

Но худшее из всего, что могло случиться с КПСС, — это создание Коммунистической партии РСФСР. И Ленин, и Сталин принципиально стояли на позиции: у РСФСР компартии быть не должно. Компартии, как приводные рычаги управления, могут быть во всех союзных республиках, кроме РСФСР. Потому что Россия — это становой хребет СССР, и создание отдельной российской компартии означало раскол КПСС, а следовательно, раскол власти и страны.

Поэтому, когда Иван Полозков и Геннадий Зюганов создали-таки компартию РСФСР, они тем самым приготовили большой гвоздь в крышку гроба СССР.

И наконец, самая главная из ошибок Горбачёва, которых можно было избежать, — он не решился пойти на выборы президента СССР всенародным голосованием.

Я думаю, что Михаил Сергеевич зря боялся. Его обязательно бы избрали! Ведь 1987–1989-й — самые яркие годы надежд и ожиданий. «Перемен мы ждем, перемен!»

Я бы сам за него тогда голосовал и других бы агитировал!

Но Горбачёв предпочел пойти на выборы Съездом народных депутатов, стал договорным, слабым лидером. Договорилась элита, несколько группировок — его избрали. Точно так же в любой момент они могли договориться и снять его с должности. К этому, собственно, и шло.

В апреле 1991 года на пленуме ЦК КПСС вопрос о снятии Горбачёва был практически решен, на 3 сентября назначили внеочередной съезд КПСС, а 4 сентября должен был состояться внеочередной Съезд народных депутатов СССР. Предполагалось, что на пленуме ЦК Горбачёва снимут с поста генерального секретаря, а на Съезде народных депутатов СССР — с поста президента СССР.

Понятно, что Михаил Сергеевич не стал ждать, когда друзья-соратники отправят его в отставку. Он резко активизировал переговоры с лидерами четырех союзных республик — РСФСР, Белоруссии, Украины и Казахстана. И в обмен на поддержку пообещал им не только обновленный Союз и новый Союзный договор, но и радикальные изменения системы союзного руководства, прежде всего в силовом и экономическом блоке. Все эти обсуждения записывались КГБ, и Крючков^{66} выкладывал расшифровки бесед на стол коллегам по партии.

Работа над проектом Союзного договора была завершена 23 июля 1991 года. Ельцин его парафировал. Окончательный текст был официально обнародован в газете «Правда» 15 августа, а на 20-е было назначено его официальное подписание. Но накануне начался путч.

Путчисты просто хотели сыграть на опережение — не было никакой святой борьбы за спасение страны. Это была циничная борьба за власть. Что бы ни говорили члены ГКЧП о своих намерениях, но они не остановили распад СССР, а ускорили его и сделали необратимым.

Почему ни Горбачёв, ни Ельцин не предотвратили путч 1991 года?

Часто спрашивают, почему Горбачёв не сделал ничего, чтобы путч предотвратить? Есть свидетельства, в том числе в уголовном деле о ГКЧП, что по дипломатическим каналам Михаил Сергеевич получал предупреждения о планах Крючкова, но так ничего и не предпринял. Думаю, что Горбачёв к лету 1991 года уже не был тем сильным лидером, который мог что-то предотвратить. В какой-то момент они у него спросили: «Ты с нами?» — «Я не с вами». — «Тогда отойди, не мешай, мы с тобой потом разберемся». И «коллеги» его отодвинули, но не уничтожили.

Что же касается российского руководства, то, хотя сценарий переворота просматривался уже с апреля 1991 года, до последнего момента никто не верил, что он реализуется. И, уж конечно, никто не предвидел конкретные детали — всю эту историю с танками на улицах Москвы, с «Лебединым озером» по телевизору и трясущимися руками Янаева на знаменитой пресс-конференции…

Я сам себя постоянно спрашиваю: было ли ощущение, что произойдет нечто подобное? Ответ: да, пожалуй, что было. Сейчас, с высоты времени, четко видишь все эти процессы и «звоночки». И в экономике, и в политике, и в конкретном раскладе сил на политической арене. А когда ты погружен в гущу событий, то гонишь тревогу прочь: да ну, не может быть! не самоубийцы же они!

Я уже писал, что на 3–4 сентября 1991 года оппоненты Горбачёва наметили целый спектакль по снятию его со всех постов. И хотя многие считали Михаила Сергеевича не в меру интеллигентным, не сильно решительным и чрезмерно мягким политиком, на самом деле таким он никогда не был. Поэтому, прекрасно понимая, что ему грозит, Горбачёв не стал ждать этого самого третьего сентября, а начал активные контрдействия.

Весь конец весны и начало лета, особенно июнь и июль, он потратил на очень активные встречи с лидерами четырех крупнейших республик — Украины, Белоруссии, России и Казахстана. Михаил Сергеевич встретился с Кравчуком, Шушкевичем, Ельциным и Назарбаевым, чтобы в деталях обсудить новое государственное устройство СССР. Фактически его схема предполагала превращение союзного государства в своеобразную конфедерацию.

Думал в таких терминах о новом государстве Михаил Сергеевич или не думал — не знаю. Но ведь он все-таки в МГУ учился, и должен был понимать, что конфедерация — это всегда неустойчивая, переходная форма. Рано или поздно она либо распадается, либо превращается в более прочное, единое государство — федерацию. Вспомните Швейцарию или США. Но, как бы то ни было, в своей модели Горбачёв предложил сохранить за СССР совсем небольшой объем функций, так сказать только основные полномочия. А то, что особенно интересовало лидеров республик, — собственность и власть — Михаил Сергеевич добровольно передавал на республиканский уровень.

При этом он сразу заявил, что новая конструкция СССР означает и обновление кадров — в новом Союзе не будет его политических оппонентов, включая председателя КГБ СССР Крючкова, министра обороны Язова^{67} и прочих.

Собственно, тем самым летом все договоренности были достигнуты. Ельцин проект Союзного договора честно парафировал, хотя он был не очень, мягко говоря, удачным для РСФСР. Я считал этот документ крайне опасным и в начале июля дал большое интервью «Российской газете», где прямо заявил, что Союзный договор в том виде, как он был написан, попросту уничтожает российскую государственность[43]. Я пытался объяснить всю неправильность того, чтобы части России — наши автономии — входили в состав обновленного Союза на тех же основаниях, что и целое — сама Россия. Показывал всю вредность положений проекта, который фактически прекращал действие российских законов, потому что, по сути, в нем закреплялось верховенство законов любой республики в составе РСФСР над законами России.

Но Борис Николаевич исходил из того, что бумага бумагой, а если вопрос начальники между собой решили, то надо по этой схеме и действовать.

Что же произошло дальше? А то, что товарищ Крючков и его команда просто не стали ждать, когда их освободят от занимаемых должностей.

Временем «Ч» для них стала дата подписания Договора о Союзе Суверенных Государств. Именно потому, что на 20 августа было назначено подписание, все и ускорилось.

14 августа председатель КГБ СССР потребовал от комитетчиков и военных предоставить ему перечень первоочередных мер экономического, социально-политического и правового характера на случай чрезвычайного положения. На следующий день план мероприятий по введению ЧП был готов[44]. Тогда же Крючков приказал организовать прослушку телефонных разговоров руководителей СССР и РСФСР. Два следующих дня — 16 и 17 августа — путчисты потратили на обсуждение конкретных шагов — как вводить ЧП и нейтрализовать Горбачёва.

Ельцин в это время был в Казахстане у Назарбаева, где еще раз обсуждал все детали по новому Союзу. Вернулся он оттуда 18 августа. Это было воскресенье.

Совсем поздно вечером я встречал президента в аэропорту. И точно помню, что какого-либо ощущения, что вот на следующее утро начнется путч, у меня точно не было. Хотя, как я сейчас задним умом понимаю, надо было быть менее доверчивыми. Если мы знали и понимали, что после подписания Союзного договора бесследно исчезает власть, которой обладали Крючков, руководство армии, аппарат ЦК КПСС, то можно было предположить, что вряд ли все они будут бездействовать.

Конечно, модель ГКЧП создавалась второпях, была совсем сырая. Но она выстрелила под утро 19 августа, потому что главной задачей путчистов было предотвратить подписание Союзного договора 20 августа. Иначе они потеряли бы всё.

Дальше события развивались по классическому сценарию. Есть такая закономерность, выведенная опытным путем: если кто-то учиняет переворот, но не решает вопрос власти в три дня, тот проигрывает. При этом не совсем ясно, почему не два дня и не четыре, а именно первые семьдесят два часа считаются критическими для решения вопроса о власти. Что в России еще раз с хрестоматийной точностью и подтвердили путчисты в 1991 году.

Что лично я делал в утро переворота?

На следующее утро после прилета Ельцина мы с его помощником Виктором Васильевичем Илюшиным договорились очень рано, чуть ли не в половине седьмого, вместе выехать на работу, чтобы не гонять две машины. Жили мы тогда все довольно плотно, кучкой, и, нужно сказать, очень удачно, в поселке Архангельское. У меня соседями по даче: с одной стороны — Ельцин, с другой — Хасбулатов, совсем рядом — министр печати и массовой информации Полторанин, потом — Егор Гайдар, а дальше — знаменитые шестая и пятнадцатая дачи, где были написаны самые важные документы российских реформ. И вот, собственно, мы с Илюшиным помчались с утречка на работу.

Уже на Московской кольцевой дороге неожиданно откуда-то выползла направляющаяся в сторону Москвы колонна танков. Мелькнула, прогремела рядом, после чего мы ее обогнали, и она осталась позади. Мы немножко так… озадачились, но почему-то даже мысли не возникло, что это не какие-нибудь летние учения, а попытка государственного переворота.

Потом, когда на Кутузовском проспекте вторую колонну танков обогнали, мы слегка задумались, хотя нас никто не останавливал. А вот когда приехали в Белый дом, совершенно пустой, да еще в кабинете вместо программы новостей услышали знакомые с детства звуки «Лебединого озера», а потом сообщение о создании комитета ГКЧП, то уже всё поняли. Схватили мы с Виктором Васильевичем что было под рукой: по-моему, пишущую машинку, факс, еще что-то, и на этой же машине сначала в центр Москвы вместе с танками приехали, а оттуда — навстречу танковым колоннам — вернулись в Архангельское сразу на дачу Ельцина. Кстати, сколько я сказок на эту тему потом прочел — и от Хасбулатова, и от Собчака, и от прочих. Все почему-то пишут, что Ельцин сначала страшно испугался и растерялся. Но это далеко от правды. Всё происходило иначе.

Заявляю со всей ответственностью, что Борис Николаевич не был напуган, хотя, может, в душе, как любой нормальный человек, и занервничал. Но виду не показал, собрался с мыслями и сразу пытался понять, что происходит, и получить по максимуму всю имеющуюся информацию. Очень быстро выяснилось, что Архангельское по периметру окружено спецназом КГБ — отрядом «Альфа». По территории этого комплекса маленькая речушка Десна протекала, забор стоял, и возле него в кустах ребята такие крепкие в форме и с оружием уже сидели и ждали команды.

Поэтому мы не стали терять время на то, чтобы пообсуждать, сидя в Архангельском, что к чему, а приняли достаточно на тот момент спонтанное решение — всем немедленно выдвинуться в Белый дом. Теперь, с высоты прошедших лет, я понимаю, что это было правильное решение, потому что команды задержать на даче к тому времени бойцам «Альфы» не поступило, и нашу колонну машин без всяких проблем выпустили из поселка. И это, я теперь уверен, была первая ошибка ГКЧП.

Когда я уже во второй раз за это утро уезжал в Москву, на дорогу к даче, где мы жили, выскочили оба моих мальчишки. Старшему сыну Сергею тогда пять лет было, а младшему Мише всего два годика. И с какими-то перепуганными такими глазенками они меня провожали, и такого никогда в моей жизни не было, поэтому это запомнилось. Как рассказывала потом жена, они ничего не понимали еще, но весь день сидели, как мышата, прижавшись к ней.

Они этого не помнят, а у меня навсегда отпечаталось: яркое солнечное утро, синее небо и два мелких мальчишки на пороге: увижу, не увижу… Признаюсь, было страшно. Чем это всё закончится, никто же тогда не знал.