Тем не менее обязательно находится кто-то из политических оппонентов главы государства, кто начинает предъявлять претензии к этим структурам. Базу подводят глубоко теоретическую, а по факту — просто пытаются ослабить президента, лишить его рабочих инструментов.

Так вот, как-то раз в середине 1990-х годов в очередной раз возбудилось на тему президентской администрации левое большинство в Государственной думе. Фракция коммунистов во главе с Зюгановым и иже с ними обратились в Конституционный суд с запросом: признать неконституционной роль и практику деятельности администрации президента.

А объясняли они свои претензии следующим образом.

Дескать, имеется в стране власть законодательная — это Федеральное собрание, состоящее из Совета Федерации и Государственной думы. Есть также у нас власть исполнительная — это правительство и соответствующие органы исполнительной власти на местах. Кроме того, действует власть судебная со своей иерархией, про которую тоже все расписано. А что в таком случае представляет собой всесильная ельцинская администрация?

В общем, Конституционный суд начал процесс, стали разбираться.

Коммунисты, как и предполагалось, выступили перед судьями с длинными конспирологическими докладами на тему, как администрация президента рулит вместо Бориса Николаевича страной, и завершили всё вопросом: «А что это за орган государственной власти такой?»

Наша же позиция была очень проста: «А откуда взялась идея про орган государственной власти»? Да, Администрация Президента Российской Федерации, согласно Конституции, является государственным органом, но отнюдь не органом государственной власти, потому как у нее никогда не было, да и сейчас нет собственных властных полномочий. Она создана исключительно для обеспечения деятельности президента, и какие-либо властные импульсы исходят не от президентской администрации, а только от главы государства — в форме его указов, распоряжений и поручений. То, что подразделения администрации участвуют в подготовке этих актов, вопрос не политико-правовой, не юридический, а чисто технический. То есть администрация президента — это люди, которые выполняют технические функции, благодаря чему президент может издавать свои акты и контролировать их выполнение. Ну а в легитимности самого президента, как и в его властных полномочиях, никто не может сомневаться.

События потихоньку развивались, дошли мы почти до финала — когда осталось только заслушать последнее слово каждой стороны и ждать окончательного вердикта судей. Я лично был уверен, что мы процесс выиграли, но тут случилось неожиданное: Государственная дума приняла постановление отозвать свой запрос и попросила Конституционный суд прекратить производство по делу.

Поскольку по закону прекратить процесс можно, только если он не начался, Конституционный суд всё равно вынес свое определение, в котором постановил примерно следующее: дорогие депутаты, хорошо, что вы сами отозвали свой запрос, иначе нам пришлось бы заниматься проверкой, которая «была бы фактически беспредметной и основанной не на анализе норм, раскрывающих реальные полномочия администрации, а на предположениях и гипотезах», и потому недопустимой[61]. А в кулуарах добавили: если вы хотите чьи-то полномочия расширить или, напротив, ограничить, то не надо беспокоить Конституционный суд, просто примите сами нужный закон.

Таким образом, достаточно принять даже не конституционный, а обычный федеральный закон об администрации президента, чтобы раз и навсегда закрыть дискуссию по поводу якобы «незаконности» этого органа. Всё в ваших руках, коллеги: придайте президентской администрации юридический статус, четко опишите ее полномочия и правоотношения, укажите, как она должна взаимодействовать с Федеральным собранием, с правительством, с регионами…

И нечего опасаться, что такой закон как-то помешает администрации выполнять ее функции и тем более как-то ограничит президента. Напротив, власть президента только укрепится, потому как роль его администрации, объем полномочий и выполняемые функции не будут зависеть от того, кто конкретно ее возглавляет, какой у этого человека политический вес и особенности характера.

Как снова сделать власть авторитетной, а авторитет — властным

Весь этот разговор про президентскую администрацию выводит на большую и серьезную тему — про Власть и Авторитет, которые сейчас оказались в «разных корзинах».

У нас в науке конституционного права есть известная проблема соответствия юридической и фактической конституций. Иными словами, правоведы изучают, насколько совпадают друг с другом конституция формальная (то есть текст) и реальная (жизнь). Потому что когда разрыв между фактом и текстом становится очень большим, это значит, что наступил конституционный кризис, и необходимо принимать новый Основной Закон.

Следить за этим процессом нужно очень внимательно, потому что у нас в России дело не раз заканчивалось глубокими потрясениями. Вот я, как один из авторов Конституции, и слежу. Слежу внимательно и постоянно. Ведь мы принимали Конституцию как план будущего, как проект построения новой России. А потому главный вопрос в том, принял или не принял общественный организм этот новый орган. Это — как в медицине. Если не принял, то может быть отторжение или аллергия, вплоть до смерти.

Если говорить по-простому, то мы пытались с помощью Конституции 1993 года создать новую государственность и новый социальный порядок, привести власть и общество в новое качество. Из хаоса и разрухи начала 1990-х годов была собрана новая модель государства, новые институты, которые были погружены в социальную реальность, совмещены с обществом.

И на момент, когда в стране происходило строительство новой российской государственности, новых институтов и отношений, Конституция 1993 года была более чем реальной. В этой фазе общественно-политического развития юридическая Конституция творила Конституцию материальную.

Но, как показывают опыт и история, в России всегда предписанные, установленные Конституцией или законом институты и механизмы довольно быстро начинают расходиться с фактическими, не совпадать с ними. В этом, наверное, главная особенность нашего общества и национального характера. Да, мы вот такие.

Раньше или позже мы начинаем в противовес тому, что записано в Конституции, создавать параллельные, почти зеркальные институты фактического (реального) осуществления власти. Пожалуй, единственный институт, которому удается избежать такого раздвоения, — это первое лицо — глава государства, и неважно, как он называется — царь или президент.

Думаю, что самая крайняя, самая очевидная раздвоенность власти «писаной» и фактической — это пример Советов и КПСС. Лозунг «Вся власть — Советам!», который звучал в самом начале 1990-х на стотысячных митингах в Москве, был подлинно революционным, потому что означал выступление против всевластной Коммунистической партии, за возвращение власти тем органам, за которыми она была записана в Основном Законе страны.

Кстати, если вернуться к проблеме соотношения «прописанных» и фактических органов власти, то нужно даже похвалить Конституцию СССР 1977 года и ее статью 6, которая гласила: «Руководящей и направляющей силой советского общества, ядром его политической системы, государственных и общественных организаций является Коммунистическая партия Советского Союза».

И далее: «Вооруженная марксистско-ленинским учением, Коммунистическая партия определяет генеральную перспективу развития общества, линию внутренней и внешней политики СССР, руководит великой созидательной деятельностью советского народа, придает планомерный научно обоснованный характер его борьбе за победу коммунизма».

Фактически здесь идет речь о попытке записать в Основной Закон правду о реальном положении дел, уменьшить степень фиктивности Конституции и тем самым повысить общественно-политическую стабильность, укрепить власть.

Кстати, в конституционном проекте Никиты Сергеевича Хрущёва, который так и не был воплощен в жизнь, сюжету о КПСС и ее истинной роли в обществе и государстве был посвящен целый раздел. Более того, там даже была закреплена норма о том, что «КПСС должна была действовать в соответствии с Конституцией». Возможно, что эта попытка ввести реальное положение дел в конституционные рамки и стала одной из основных причин «свержения» Хрущёва.

Однако, как показала история, Никита Сергеевич был прав: КПСС была осуждена не за ее злодеяния, а за то, что она подменила собою органы государственной власти.

Сегодня мы снова чувствуем, что реальность начинает расходиться с конституционной моделью. Но анализ показывает, что степень такого расхождения все-таки ещё не слишком высока, хотя старые болезни опять дали новые всходы. Выражается это в том, что на наших глазах возникают параллельные институты, о которых я уже не раз писал.

Правда, в современной России параллельные структуры, в отличие от КПСС, пока не осуществляют государственную власть вместо конституционных органов, но самим своим существованием деформируют, размывают, ослабляют власть.

Вдобавок чувство неправды раздражает общество, уменьшает поддержку с его стороны власти и государства.

Тем не менее, как я уже говорил, расхождение еще не смертельное.

И на текущий момент в самой Конституции хватает рецептов и механизмов, чтобы исправить ситуацию. Речь идет о таких инструментах, как принятие федеральных конституционных законов: об администрации президента, о Федеральном собрании, поправки в федеральные конституционные законы о правительстве, судебной системе, о Конституционном суде.

Это и есть выход из кризиса Власти и Авторитета.

То есть лечение и лекарство заложены в самой Конституции.

Но для того, чтобы начать срочное лечение, надо сначала быстро и точно поставить правильный диагноз.

В противном случае нарастающая фиктивность описанной в Конституции системы власти и укрепляющиеся механизмы реального, но параллельного осуществления власти приведут не столько к новой Конституции, сколько к ослаблению государства, углублению разрыва между государством и обществом.

Что собой представляет самый главный инструмент в восстановлении единства двух конституционных реальностей?

Я считаю, что это не только принятие законов, дезавуирующих параллельные структуры во власти (или, наоборот, «легализующих» функции параллельных органов).

Это еще и срочная судебная реформа!

Причем речь идет не о реформе как модернизации. А о реформе как о возвращении к истокам и завершении тех процессов, которые были начаты великой Судебной реформой 1864 года, о чем я уже много раз говорил.

Эта реформа не просто создала новую систему судопроизводства, но и радикальным образом изменила настроения масс, поскольку смогла подарить всем слоям общества надежду на лучшее будущее, на возможность справедливости посредством суда «скорого, правого, милостивого и равного для всех».

История в 1991–1993 годах подсказала и показала, что двигаться в правильном направлении возможно только опираясь на опыт и потенциал той великой Судебной реформы. Идеи реформы нашли свое отражение в Конституции. И вновь особую роль сыграла судебная власть, на этот раз в лице Конституционного суда, который стал, по сути, локомотивом и «юридической лабораторией» конституционных преобразований.

На мой взгляд, такое почти буквальное повторение истории — это уже не случайность, а подлинная закономерность и своего рода подсказка для действующих политиков. И это означает, что именно суд, в первую очередь Конституционный суд, должен приложить все силы, чтобы соединить юридическое и фактическое, чтобы излечить нашу систему организации, а вернее, дезорганизации власти и авторитета от опасной шизофрении.

Почему я считаю, что именно начинать (вернее, продолжать) надо с судебной реформы? Потому что наша собственная история дает огромное количество фактов, которые доказывают, что судебная система является той самой «активной энергетической точкой», правильное воздействие на которую гарантированно приводит к оздоровлению и нормализации всей общественно-политической и экономической жизни в России.

Есть прямая зависимость между повышением качества судебной власти и благоприятными переменами во власти в целом. Эффективная работа судов ведет не только к совершенствованию и активизации законодательной деятельности, но также обеспечивает ее настройку на реальные потребности государства, общества и человека, включая потребности развития экономики — как государственной, так и частного бизнеса.

Анализ современного положения дел показывает, что сегодня конституционная модель судебной системы на практике реализована процентов на шестьдесят, а идеалы Судебной реформы 1864 года до сих пор не достигнуты как минимум по трем принципиальным основаниям. И все они связаны с механизмами обеспечения независимости и самостоятельности судов и судебной системы в целом.

Первое. Судебная реформа 1864 года сознательно разводила границы судебных округов с границами губерний. Этот подход обеспечивал независимость судов от губернских властей. В современной России этот принцип не действует. Суды общей юрисдикции полностью вписаны в границы субъектов федерации. Правда, с недавних пор решили использовать принцип «разведения границ» при работе апелляционных и кассационных судов. Теперь, условно говоря, на рассмотрение кассационной жалобы, поданной на решение суда Московской области, придется ехать в Саратов. Но для понимания, хорошо это или плохо, прошло слишком мало времени.

Второе. Это независимые судебные следователи. Как известно, этот институт возник в России в 1860 году — за год до отмены крепостного права и за четыре года до начала Судебной реформы — и просуществовал до конца 1920-х годов.

Сегодня в России нет следователей, которые находились бы непосредственно в составе суда (уровня субъекта РФ) и были независимы от прокуратуры и Следственного комитета.

Ключевая идея такая, что в судопроизводстве появляется новая фигура — следственный судья. Но сам он не занимается расследованиями. Его миссия — контроль за следствием, защита суда от вовлечения в рассмотрение незаконных и необоснованных дел, а также профилактика злоупотреблений и ошибок.

Очевидно, что наличие следственных судей может эффективно ограничить эксцессы следствия, когда, например, следователь своим решением отклоняет материалы, которые могут свидетельствовать в пользу обвиняемого. Масса случаев, когда адвокату говорят, что его материалы получены не при помощи следственных действий и потому недопустимы. А вот у следственного судьи нет заинтересованности в том, чтобы отвергать материалы защиты, и есть процедуры, чтобы признать их доказательствами.

Идею о судебных следователях, в каком виде она сейчас обсуждается, вполне можно реализовать без какой-либо конфронтации с правоохранительными органами и прокуратурой, так как следственные судьи не занимают ничьего места. Речь идет о более высоком качестве судебного контроля за предварительным следствием.

И тогда не будет такой ситуации, когда из 200 тысяч уголовных дел по экономическим составам до суда доходит меньше четверти — 46 тысяч, а потом 15 тысяч, то есть треть, разваливаются в суде. «При этом абсолютное большинство, 83% предпринимателей, на которых были заведены уголовные дела, полностью или частично потеряли бизнес. То есть их попрессовали, обобрали и отпустили». Это — не мои слова, а цитата из декабрьского 2015 года Послания Президента России Владимира Владимировича Путина Федеральному собранию. И хотя с тех пор прошло немало времени, ситуация практически не изменилась.

И наконец, самое главное — судебная реформа нужна для того, чтобы вернуть атмосферу доверия общества и бизнеса к судам и в итоге к власти в целом.

В сложные социально-экономические моменты, в чем бы ни заключались конкретные причины экономического замедления, на первый план всегда выдвигается необходимость бесперебойности работы институтов развития, которая может функционировать только в атмосфере стабильности «правил игры» и доверия к судебной системе. Это обусловлено, как уже отмечалось, наличием прямой зависимости между качеством судебной власти, экономическим ростом и социальным развитием.

Доверие к институтам власти и суду важно во все времена, но сегодня в особенности. В такой ситуации возрождение института следственных судей может оказаться очень эффективной первоочередной мерой, реализованной в нужное время и в нужном месте.

Диалектика жизни

Как я вернулся в университет и решил поставить высотку МГУ в Китае

Диалектика учит, что развитие идет по спирали. И на очередном витке мы возвращаемся на ту же точку, только на более высоком уровне и в новом качестве. Вот так и моя личная история сделала очередной виток, и в 2006 году я вернулся в МГУ — стал деканом нового факультета: Высшей школы государственного аудита. Мы его создали вместе со Счетной палатой и Российской академией наук. Таких школ больше нигде в России нет, да и на Западе, пожалуй, только в одной-двух странах, да и то в виде кафедры, не факультета.

Смысл факультета очень простой: мы готовим будущих аудиторов, специалистов по государственному финансовому контролю. А это подразумевает глубокое знание одновременно экономики, финансов и права. Вот мы сразу и объединили экономическое и юридическое образование в одном флаконе. Разработали новый образовательный стандарт. Полтора года я потратил, чтобы его защитить в министерстве. Потом все встало на рельсы. Школа постоянно развивается. Например, сегодня мы готовим финансовых следователей, а также специалистов по выявлению цифровых финансовых преступлений.

В первые годы, когда мы только начинали, были проблемы с трудоустройством ребят, а теперь у нас с руками специалистов отрывают. Потому что они способны работать во всех секторах и на всех уровнях — от местного до федерального. Иностранцы тоже постоянно приходят к нам на День карьеры. И это крупнейшие международные аудиторские компании вроде «PricewaterhouseCoopers» (PwC), Deloitte или KPMG. Студентов старших курсов зовут к себе на стажировку, чтобы сразу после выпуска забрать лучших.

Но больше всего я горжусь, что не просто создал новый факультет для своего родного университета, а поставил знаменитую высотку МГУ в самом сердце Китая, правда, не в центре страны, а южнее…

История началась с шальной идеи, которая возникла у меня в голове, помнится, еще в 2012 году, когда я встретился со своим старым другом — выпускником юрфака МГУ профессором Фуданьского университета (г. Шанхай) Ян Синьюем. Он приехал рассказать, что есть китайские бизнесмены, которые хотели бы создать филиал МГУ в городе Сучжоу под Шанхаем. Дескать, для них это не просто бизнес-проект. Они хотели бы продвигать российское образование в Китае, чтобы противостоять экспансии США.

И тогда я пофантазировал и спросил:

«А слабо им построить высотку МГУ на своей китайской земле?»

«Зачем?» — удивился Ян.

«А чтобы сразу было видно, что это — российский университет!»

Этот образ покорил Ян Синьюя. Он сам учился в Москве, и для него, как для многих иностранцев, характерный силуэт Главного корпуса МГУ навсегда стал символом лучшего российского образования.

Через несколько дней он позвонил:

«Инвесторы согласны».

С этой идеей — открыть филиал МГУ в Китае — мы вместе с профессором Яном отправились к ректору МГУ академику Виктору Антоновичу Садовничему. Разговор был долгий и непростой. Но именно этот образ — высотка МГУ, которую мы поставим на китайской земле, — произвел впечатление. Яркий символ перевесил все сомнения и колебания академика. Уже 29 августа 2013 года Виктор Антонович назначил меня своим проректором, ответственным за реализацию проекта.

Когда было принято принципиальное решение о том, что совместному университету быть, я посетил 12 городов в разных провинциях Китая. В финале «победителями» остались Шанхай, Нанкин и Шэньчжэнь. А в итоге выбор был сделан в пользу Шэньчжэня из-за того, что как-то очень удачно сложились самые разные обстоятельства — и объективные факторы, и субъективные, человеческие.

С одной стороны, я и коллеги по проекту поняли, что Шэньчжэнь — это современная зона высоких технологий с одними из лучших показателей в КНР по уровню ВВП, великолепной экологией и прекрасной инфраструктурой. Он стоит напротив Гонконга — как своего рода «витрина» китайских экономических реформ. Влияние на выбор оказали и впечатляющие перспективы города. Ведь Шэньчжэнь — это не просто один из участников проекта «Район Большого Залива». Согласно планам китайского правительства, он должен стать лидером в области инноваций и реформ. То есть нашим будущим выпускникам — программистам, химикам, физикам, математикам, экономистам, аудиторам и многим другим специалистам — обязательно найдется хорошее место работы и интересные задачи.

С другой стороны, мы знали, что это место имеет особое значение для лидера КНР — Си Цзиньпина и его семьи. Ведь отец председателя Китайской Народной Республики считается основателем особой экономической зоны в Шэньчжэне.

Плюс к тому мне очень понравилась искренняя заинтересованность руководства города в совместном проекте. Они выделили под университет и кампус 34 гектара земель в прекрасном, экологически чистом месте, практически полностью взяли на себя финансирование строительства. При этом землю и недвижимость мэрия Шэньчжэня передала университету в аренду по символической цене в один юань на весь период сотрудничества.

Кстати, именно в Шэньчжэне помимо нашего совместного проекта местное правительство начало создавать целый кластер совместных университетов с другими странами. А это значит, что наш университет будет одновременно и конкурировать, и сотрудничать с самыми передовыми вузами мира. А такая атмосфера очень стимулирует развитие, не дает стоять на месте.

От зарождения идеи до ее воплощения прошло несколько лет. И все это время придуманный мною образ оставался самым сильным аргументом, способным убедить российских участников в исключительной важности проекта и поддержать энтузиазм. Когда не действовали доводы разума или возникали слишком сложные юридические или бюрократические препятствия, я всегда говорил: «Ну, представьте: огромный Китай, чужая страна, а посредине — стоит наша высотка МГУ!»

Первых студентов совместный университет принял в сентябре 2017 года. На церемонии открытия были вице-премьеры России и Китая, ректор МГУ, официальные лица. Памятный камень в основание высотки МГУ на китайской земле заложил председатель оргкомитета этого проекта — Сергей Евгеньевич Нарышкин (на тот момент — председатель Государственной думы).

Три барьера на пути к мечте

Но до того, как мечта стала явью, пришлось преодолеть столько барьеров, что, если бы не стоял день и ночь перед глазами золотой шпиль высотки МГУ посреди Поднебесной, я бы, наверное, давно всё бросил. Правда, потом было бы стыдно смотреть в глаза Путину и Си Цзиньпину, которые поддержали проект двумя руками.

Проблем было огромное количество. Назову, пожалуй, три самые сложные.

Во-первых, мы столкнулись с драматическим несовпадением российских и китайских законов.

Когда все стороны обменялись всеми необходимыми заверениями, соглашениями, рукопожатиями и перешли к делу, оказалось, что по российским законам МГУ не имеет права обучать студентов за рубежом по своим программам (и выдавать дипломы) иначе, как в собственных филиалах. А китайское законодательство принципиально запрещает создавать на своей территории филиалы иностранных университетов.

Поскольку речь идет о законах и принципах, идея должна была умереть в зародыше. Но уже была создана межгосударственная рабочая группа, были встречи и заявления на самом высоком уровне… Поэтому надо было придумывать какую-то схему — как выходить из положения. Попыток было сделано много.

Сначала возникла идея подготовить Межправительственное соглашение, чтобы этим документом разрешить противоречия в законах и создать базу, позволяющую реализовать проект так, как он задуман (совместный университет, в котором студентов обучают по программам МГУ и выдают дипломы МГУ успешным выпускникам). Началась подготовка документа, мы проделали огромную работу с участием Министерства иностранных дел и тогдашнего Минобрнауки России и их китайских визави. Но ничего из этого не вышло.

Лично мне и моим коллегам было непонятно, почему нормальное решение вязнет в согласованиях, если на самом высоком уровне проект был поддержан? Только недавно один из бывших заместителей министра образования КНР признался: «В самом начале у нас была жесткая установка — не помогать, но и не мешать созданию совместного университета».

Стали думать: кто еще может помочь решению? В проект лично включились министр иностранных дел Сергей Викторович Лавров, тогдашний вице-премьер Ольга Юрьевна Голодец, Сергей Евгеньевич Нарышкин, а также Лариса Игоревна Брычева — главный юрист Кремля.

Но даже с такой поддержкой и несмотря на все усилия идея с Межправительственным соглашением умерла.

Тогда мы решили попробовать действовать методом народной, вернее, парламентской дипломатии. Как я уже написал, председателем Государственной думы в те времена был Сергей Евгеньевич Нарышкин, который одновременно возглавил Оргкомитет по проекту создания нашего совместного университета. А в нашем парламенте была Комиссия по сотрудничеству между Федеральным собранием Российской Федерации и Всекитайским собранием народных представителей. Вот в рамках этой комиссии Сергей Евгеньевич встречался со своим китайским коллегой — председателем Постоянного комитета Всекитайского собрания народных представителей Чжан Дэцзяном и заручился его горячей поддержкой. Но, как выяснилось, даже желания китайских законодателей было недостаточно: слишком разные оказались системы регулирования, чтобы их можно было в обозримом будущем гармонизировать.

Но нашим парламентариям уже загорелось увидеть высотку МГУ, стоящую на китайской земле. А раз китайцы не могут, тогда мы придумаем асимметричный ход!

Я предложил дополнить действующий закон о Московском и Санкт-Петербургском государственных университетах, которые в России имеют особый правовой статус. Схема получилась очень изящная: добавили статью, что два флагманских университета вправе учреждать за рубежом совместные учебные заведения вместе с иностранными партнерами, а возможные несовпадения в правовом регулировании этих новых организаций должны быть сняты в учредительных документах.

Администрация президента Путина одобрила эту идею. С законодательной инициативой выступил лично Нарышкин вместе с двумя председателями думских комитетов — Вячеславом Никоновым (по образованию и науке) и Алексеем Пушковым (по международным делам)^{84}. Поправка была принята очень быстро — уже в марте 2015 года[62]. Это сразу разморозило проект.

МГУ получил возможность самостоятельно определять в учредительных документах совместного университета такие важные вопросы, как порядок приема на обучение на образовательные программы МГУ; статус обучающихся по образовательным программам МГУ в Китае; порядок реализации образовательных программ МГУ и экзаменов, порядок выдачи дипломов МГУ выпускникам… В общем, у нас теперь были правовые инструменты, чтобы решать все вопросы, без которых совместный университет не мог бы работать.

Вторым барьером на пути к мечте стали китайские архитекторы.

Мы стали предметно обсуждать тему высотки МГУ в 2015 году — на стадии утверждения проекта застройки университетского кампуса.

Народное правительство Шэньчжэня, которое взяло на себя основные расходы по проекту, объявило конкурс, чтобы выбрать фирму-застройщика. Победил дизайн-проект, который был выполнен даже не в национальном китайском, а в среднеазиатском стиле.

Для китайских партнеров процедуры с конкурсом на застройку были рабочей рутиной, а потому погружать нас в эти детали они просто не стали. Так что результаты конкурса оказались для меня неприятной неожиданностью.

Приехал я в Шэньчжэнь, партнеры мне гордо показывают проект, я смотрю и понимаю, что плакала моя мечта: конкурс-то уже завершен!

Тогда спрашиваю у чиновника мэрии, ответственного за вопросы строительства (директор департамента соответствующего):

«А почему вы выбрали именно такой проект?»

«Это подходит по климату, да и просто красиво».

«Но ведь это абсолютно не подходит по смыслу проекта! Почему вы с нами не посоветовались?»

На что китайский товарищ отвечает:

«Деньги наши, конкурс проведен по всем правилам, можете оставить свое мнение при себе…»

Ну, я не стал спорить и отправился на обед к мэру Шэньчжэня, где оказался тот же директор строительного департамента. Он нахваливал мэру и другим участникам дизайн-макет, победивший в конкурсе. А я все лихорадочно думал: «Ну и как мне это всё переиграть?» И вдруг вижу: на одной из проекций будущего главного университетского корпуса огромное мозаичное панно с портретом Горбачёва.

Спрашиваю китайцев:

«Коллеги, а почему у вас здесь изображен Горбачёв? Вы разве не знаете, как наш Владимир Владимирович к нему относится?»

«А как?»

«Плохо. Ведь Горбачёв развалил СССР!»

Поскольку китайцы знали, что проект курируют лидеры двух стран, то сильно заволновались.

А через день авторы дизайн-проекта позвонили сами:

«Посоветуйте, что делать? Кто может быть на главном панно?»

Я им отвечаю: «Ломоносов!»

Пока строители и дизайнеры перерисовывали Горбачёва на Ломоносова, я опять отправился обедать с мэром Шэньжчэня — теперь уже с глазу на глаз. И в такой, менее официальной обстановке, я доказал, что победивший дизайн-макет вообще не годится по архитектурному стилю для проекта, потому что он ни российский, ни китайский, и надо найти решение, отражающее традиции обеих стран.

Мэр задумался. А через некоторое время состоялась встреча двух вице-премьеров — Голодец и Лю Яньдун. И не наша Ольга Юрьевна, а китайская вице-премьер «под протокол» заявила, что в облике будущего совместного университета должны быть объединены архитектурные стили двух стран — России и Китая.

Я копию протокола себе взял и при необходимости показывал китайцам цитату из речи их прямой руководительницы. В итоге Народному правительству Шэньчжэня пришлось проводить второй конкурс, потому что мэр теперь уже лично «зарубил» первый проект. В результате утвердили дизайн-макет, где центральное место было отведено высотке МГУ.

В этот раз китайская сторона намного охотнее советовалась с нами. Архитекторы много раз приезжали в Москву, изучали наши здания. Облазили всю высотку. Было много дискуссий по самым разным вопросам.

Например, долго спорили, что должно быть на шпиле главного здания?

Ломали головы, пока я не предложил:

«Давайте пятиконечную звезду!»

«А что, у вас тоже можно звезду?» — облегченно вздохнули китайцы.

«Можно», — успокоил их я.

А, к примеру, Виктор Антонович Садовничий настаивал на том, чтобы в главном корпусе обязательно были суперсовременные лифты.

Потом началась своя, отдельная жизнь трехмерных макетов. Помнится, они стали просто размножаться. Один макет сделали, чтоб показать Лю Яньдун, Нарышкину и Садовничему. Другой поставили в офисе строительной компании. Третий — в фойе здания университета. Где-то был еще один, но я уже не помню.

А я еще привез китайцам скульптурный бюст М.В. Ломоносова, который уже совсем затерся: они по своей традиции трогали гипсового академика за нос, чтобы получить успех в науках.

Третий, самый трудный барьер — это то, что китайцы в итоге выступили против преподавания на русском языке.

Мы с самого начала исходили из идеи подготовки специалистов на трех языках — русском, китайском и английском. Два языка — стран-учредителей, и английский — как язык глобальной экономики. Пока шли согласования, этот сюжет никто не подвергал сомнению. А как дело дошло до практики, китайская сторона сказала: давайте оставим только китайский и английский, потому что русский — это слишком сложно. Вдобавок высшее образование платное, и никто из китайских родителей не будет платить за лишний год обучения, который обязательно потребуется для изучения русского языка.

А еще одна причина, про которую нам сначала не говорили, — это то, что в Китае, оказывается, очень жесткая специализация провинций — региональная и международная — в части высшего образования. Как выяснилось, преподавать русский язык было дозволено только в Северном Китае. А мы — на юге. Пришлось пробивать специальное разрешение. В итоге мы создали в Шэньчжэне Центр изучения русского языка, проводим олимпиады по русскому языку во всекитайском масштабе, чтобы абитуриентов хороших подбирать, владеющих русским, интересующихся нашей культурой.

Многие поначалу вообще не верили, что китайские юноши и девушки смогут быстро овладеть русским языком. И тем приятнее было видеть изумление в глазах разных начальников из министерств образования России и КНР на встречах с нашими студентами. Когда знание языка становится способом овладения интересной и важной профессией, каждый добивается успеха.

А чтобы не быть голословным, я теперь привожу китайцам в пример их знаменитого государственного деятеля и реформатора Дэн Сяопина, который во второй половине 1920-х годов приехал учиться в Москву по решению Европейского отделения Коммунистической партии Китая.

29 января 1926 года он получил студенческий билет Университета имени Сунь Ятсена, а на следующий день уже сел за парту. Учебный план университета был крайне насыщенным. Дэн Сяопин должен был изучать русский язык, историю развития общественных форм (исторический материализм), историю китайского революционного движения и революционных движений на Западе и Востоке, экономическую географию, политическую экономию, партийное строительство, военное дело и журналистику. Срок обучения составлял два года, студенты проводили в аудиториях по восемь часов шесть дней в неделю.

Преподавание в группе велось на русском языке, которого Дэн Сяопин вообще на тот момент не знал. Но он упорно и с большим интересом занимался, сидя по многу часов в библиотеке. И в результате очень скоро смог читать на русском труды Ленина и Маркса. В итоге по общественным дисциплинам получил отличные оценки.

Так что теперь я всегда говорю китайским чиновникам: раз ваш Дэн Сяопин смог с нуля выучить русский язык на уровне, достаточном для профессионального общения, то и студенты смогут.

Чему стоит поучиться у китайцев

Я вот сейчас рассказываю о барьерах, и понимаю, что в основном говорю о помехах, которые шли от китайцев. А ведь не только в Китае, но и у нас, в России, не все верили в возможность реализации проекта. И даже мешали.

Думаю, что главная причина была психологическая — из-за разницы в восприятии. У нас все думают, что если студент попал в МГУ, да еще и на бюджетное место, то это значит, больше ему не о чем мечтать и не о чем беспокоиться. Жизнь удалась.

А раз учеба в МГУ — это счастье, то на пути к счастью нужно создать как можно больше барьеров.

В Китае существует совсем другой подход. В стране нет бесплатного высшего образования в принципе. Всё высшее образование — платное, поэтому учиться может любой, если есть деньги, а вот все барьеры — на выходе. Выпускнику надо на экзаменах доказать право быть специалистом. Показать всем, что семья не зря тратила деньги на обучение своего сына или дочери.

Поскольку университет совместный и действует в китайской юрисдикции, то я изначально проводил идею в китайском стиле — брать всех, а уж выпускать только самых лучших. А в МГУ многие с этим были не согласны, потому что в этом случае на преподавателей ложится большая нагрузка. Ведь наши доценты и профессора в Москве привыкли брать только самых лучших, высоко мотивированных и фактически «готовых» студентов. А в Китае нужно реально учить, придумывать какие-то методики, предлагать разные возможности, чтобы студенты могли заполнить возможные пробелы в подготовке. Поэтому пришлось еще наших преподавателей убеждать, что работа в Шэньчжэне — это вызов их мастерству, это интересные творческие задачи. А уж китайские студенты всему миру известны как самые усидчивые и трудолюбивые.

И вообще, я всегда считал и считаю, что китайская система высшего образования все-таки более справедливая и демократическая. Идея сложного барьера на выходе из университета существует с древних времен. По традиции, которая сложилась еще при Конфуции. Раз в год собираются все желающие и сдают экзамен, чтобы получить право работать на государство, получить путевку в новую жизнь. Такое право имел любой, самый бедный крестьянин, если был талантлив и мог сдать экзамен. Были истории, что целые деревни собирали деньги, чтобы дать образование одному из членов общины. И если он проваливал экзамен на должность госслужащего, он мог покончить жизнь самоубийством. Потому что он не мог вернуться обратно, раз не оправдал надежды своей общины и семьи.

В Китае есть храм Конфуция. И сегодня, как и две тысячи семьсот лет назад, там проводят экзамены. Для китайца стать чиновником — это не бюрократия и коррупция. Это — высокая цель служения государству. И я считаю, что такой подход — самый демократический.

Бадминтон — больше чем игра

Многие знают, что моя жизнь тесно связана с бадминтоном. Более того, я по факту — главный бадминтонный начальник в России и один из мировых руководителей этого вида спорта.

Как меня занесло в эту тему?

Если особенно не философствовать, то ответ простой: эту игру я очень люблю. А ежели задуматься о высоком, так ведь каждый политик, если присмотреться, сильно смахивает на бадминтонный воланчик. Лежит себе где-то на дне спортивной сумки, красивый такой — с перьями, ждет своего часа. И однажды расстегивается молния, и чья-то крепкая рука извлекает его на белый свет. Потом мощным ударом ракетки придает ему стремительное ускорение и отправляет уверенным ударом строго по назначению. Один вверх взлетит — высоко-высоко, кого-то по кривой пошлют, а кто-то прямо наземь шарахнется…

Так что самое время рассказать о бадминтоне и политике.

Бадминтонная дипломатия

Начну с бадминтонной дипломатии.

Вот возьмем совсем неочевидную пару: Россия и Индонезия. Что у них общего? Ну, к примеру, то, что лично я обе страны очень люблю. Про Россию-то все понятно, но вот если начать уточнять, почему я люблю Индонезию, да так, что возглавил Общество дружбы Россия–Индонезия, то вразумительного ответа у меня нет. Я обычно индонезийцам говорю, что у меня это, мол, где-то на генетическом уровне. Наверное, кто-то из моих предков был с Миклухо-Маклаем в дальнем родстве и страстно любил Индонезию. Ну, это так, ради шутки. А более рациональное объяснение — это все-таки бадминтон.

Однажды я волею судеб в первый раз оказался в Джакарте, столице Индонезии. И так она меня поразила… До сих пор самые яркие впечатления остались. Особенно удивило, что у них почти нет ни восходов, ни закатов со всеми этими нежными полумраками и постепенно сгущающимися сумерками: просто в шесть утра солнечный свет разом «включают», а в шесть вечера — выключают. Это же экватор: ни вечера, ни утра, просто день и ночь по двенадцать часов. И весь год ровная, приятная температура. Когда приезжаешь из России, где за зиму градусник через ноль то в плюс, то в минус по сто раз прыгает, это производит впечатление. До знаменитого острова Бали я так и не доехал, но вот мой старший сын с женой так в него влюбились, что чуть не остались навсегда. Думаю, моих внуков они оттуда привезли. Так что, можно сказать, в моей большой семье есть маленькая частичка Индонезии.

И вот живу я себе в Джакарте, наслаждаюсь всей этой экзотикой, ни о чем не думаю, расслабился. Но не тут-то было. Рано утром, часов в семь, раздается стук в дверь моего номера. Я удивился, потому что никого не ждал. Открываю. Оказалось — портье. И, лучезарно улыбаясь, мне сообщает: «Господин, за вами приехали».

Думаю, что это какая-то ошибка, пытаюсь выяснить, в чем дело. Причем у меня английский неидеальный, а у него — еще хуже. Но портье стоит на своем и за окно рукой показывает. Я выглядываю — а там внизу стоит огромный лимузин, примерно такой, на каких по Москве новобрачные катаются, только без куклы и без ленточек с воздушными шариками. А рядом — четыре мотоциклиста сопровождения.

Выясняется, что этот лимузин с эскортом и впрямь прибыл за мной. А прислал его главнокомандующий Национальной армией Индонезии, генерал Джоко Сантосо. Он, как оказалось, мой коллега — президент Федерации бадминтона Индонезии, а потому захотел познакомиться. В общем, привезли меня к нему в штаб-квартиру, и мы, вместо дипломатических церемоний, немедленно пошли играть в бадминтон на пару, потом плавали в бассейне, а после пили чай и долго беседовали.

Я во всем этом деятельно участвую, а у самого в голове крутится, что наш посол в Джакарте к моему нынешнему собеседнику уже полгода попасть не может. А попасть надо, потому как именно с этим генералом положено обсуждать все вопросы нашего военно-технического сотрудничества, ведь Джоко Сантосо не просто бадминтонист, а вообще-то третий человек в государстве. И не в каком-нибудь кукольном и крошечном, так, чтобы точка на карте, а в огромной Индонезии, где целых 250 миллионов мусульман проживает.

В общем, воспользовался я ситуацией, и часть вопросов, которые мы полгода решить не могли, за несколько часов решил. Вернулся обратно к себе, очень гордый, что день прожит не зря, а с пользой для Родины, и тут меня осенило. А ведь бадминтон — это отличный ключ к общению с азиатскими государствами, открывающий огромные переговорные перспективы! Почему? Да потому как обычаи у нас разные, и очень сложно найти точки соприкосновения, чтобы всем было комфортно и приятно. Ну, где обсуждать деликатные вопросы? В ресторане? В русской бане? В мечети? А приглашение поиграть в бадминтон с последующим чаепитием все с удовольствием примут. Бей себе по волану, да обсуждай все вопросы. Тем более что именно в Азии бадминтон страшно популярен. В одной только Индонезии регулярно (раз в два года) проводится Кубок Судирмана — мировое первенство по бадминтону среди смешанных команд.

Вернулся я в Москву, встретился с министром иностранных дел Сергеем Лавровым и с тогдашним мэром Москвы Юрием Лужковым. Все вопросы детально обсудили. В общем, в свое время президент США Ричард Никсон способствовал развитию отношений Америки и Китая через продвижение настольного тенниса. А мы сделали ставку на бадминтон и открыли в Москве Клуб послов юго-восточных стран, где они могли в прекрасных условиях поиграть в любимую игру. В этот клуб сразу же вступил посол Индонезии, чуть позже подтянулись послы Сингапура, Японии, Вьетнама, Таиланда. Китайский посол лично пока не заходит, но несколько человек из посольства играют регулярно.

Собираются в нашем клубе представители крупнейших стран Юго-Восточной Азии, для которых бадминтон — это не просто спорт номер один, но еще и движение, культура, философия и способ проведения досуга, а также занятие, за которым удобно обсуждать разные проблемы.

С тех пор я всегда говорю, что бадминтон — это дипломатия. И самое главное, что наша «бадминтонная дипломатия» прекрасно работает. Не так давно пришлось мне принимать сразу три десятка ректоров индонезийских вузов, в основном частных, с которыми надо было обсуждать вопросы сотрудничества, экспорта образования и прочее. Было немножко напряженно вначале, а как только я сказал, что являюсь президентом Национальной федерации бадминтона России и предлагаю им сыграть товарищеский матч, то сразу почувствовал теплое и дружеское отношение.

Кстати, если опять про Индонезию, то теперь их национальную Федерацию бадминтона возглавляет министр-координатор по вопросам политики, права и безопасности, бывший главнокомандующий Вооруженными силами страны генерал Виранто. Говорят, это будущий президент или, как минимум, вице-президент страны. Пока эксперты прогнозы прогнозируют, мы уже с Виранто подружились. Встречались много раз и в Москве, и в Джакарте, в бадминтон играли…

В общем, при Борисе Николаевиче, помнится, самой главной игрой был теннис. Теперь вот еще и бадминтон. Два ракетных вида спорта, и оба — политические и дипломатические.

Бадминтон избавит мир от близорукости

Когда я стал заниматься бадминтоном всерьез, как руководитель нашей национальной федерации, я сразу понял, что эта игра намного больше, чем спорт.

Я не просто уверен, но у меня и коллег-медиков есть научные доказательства, что бадминтон — это ключ к решению одной из актуальных проблем глобального здоровья, а именно — прогрессивного ухудшения качества зрения у людей всех возрастов, и прежде всего у детей и подростков.

Да, близорукость формально не входит в число смертельно опасных болезней. Но она серьезно ухудшает качество жизни людей, и прежде всего молодого поколения, поскольку, как известно, обычный человек воспринимает окружающий мир на 90% через зрение. Эксперты сравнивают скорость распространения миопии с глобальной эпидемией: если на сегодняшний день, согласно данным ВОЗ, близорукостью страдают почти полтора миллиарда человек, или четверть глобальной популяции, то к 2050 году это заболевание затронет почти половину населения планеты. У нас будет на Земле пять миллиардов очкариков, и подавляющее большинство из них — школьники и студенты.

А вот наша, казалось бы, не слишком серьезная игра может остановить эту глобальную эпидемию! Я на всех уровнях — и в России, и за рубежом — неустанно провожу мысль: бадминтон способен внести реальный вклад не только в профилактику миопии, но даже в ее излечение.

Доказательства?

На протяжении ряда лет наша Федерация бадминтона совместно с Национальным медицинским исследовательским Центром глазных болезней имени Гельмгольца (ведущее российское учреждение в этой сфере) проводила исследования, как влияют занятия бадминтоном на профилактику близорукости у школьников. Мы исходили из того, что во многих случаях близорукость не является врожденным заболеванием. К ее возникновению ведет неправильный, нездоровый образ жизни.

Результаты экспериментов оказались не просто обнадеживающими — они были вдохновляющими. Регулярные занятия бадминтоном по специальной методике привели к тому, что у всех детей, участвовавших в программе, замедлилось развитие болезни, а некоторые вообще сняли очки.

В чем причина? Зрение возвращается благодаря тренировке глазной мышцы и усиленному снабжению глаз кислородом. Ведь когда дети день и ночь не мигая смотрят в экраны своих гаджетов, у них не просто пересыхает роговица, у них затекают мышцы, застаивается кровь в сосудах. В общем, ужас. А когда они начинают играть в бадминтон, то их глаза вынуждены постоянно двигаться — следить за воланчиком. Плюс — пробежки, наклоны, физическая активность.

Мало кто знает, но средняя скорость у маленького белого парашютика-волана — триста километров в час, а начальная вообще больше четырехсот. Это в три раза быстрее, чем средняя скорость хоккейной шайбы или футбольного мяча — 100–130 км/ч, и больше, чем у мяча теннисного (движется до 240 км/ч). Но самое главное, что волан летит по очень хитрой, изменчивой траектории. И когда глаз за ним следит, тренируются мышцы, ответственные за аккомодацию. А именно от качества аккомодации зависит по большей части качество зрения. Вместо скучных специальных упражнений для глаз — живая, интересная игра, которая намного быстрее дает нужный для здоровья результат.

Инновационную методику борьбы с миопией, основанную на занятиях бадминтоном по специальной программе, мы запатентовали в России еще в 2011 году. А через три года получили международный патент. И мы не положили свои разработки под сукно. Я добился, чтобы бадминтон включили в школьные программы как факультативный предмет. И там, где школы пошли на эксперимент, мы стали обучать преподавателей физкультуры нашей методике, чтобы сочетать спортивные и медицинские результаты.

И в вузах мы занимаемся тем же — открываем бадминтонные площадки в университетах, устраиваем соревнования среди молодежи. А уж от собственных студентов на факультете МГУ я просто в обязательном порядке требую тренироваться. Жестко говорю: хотите у меня учиться, занимайтесь спортом. Снимайте очки, пока не поздно!

А еще я очень горжусь тем, что мы построили специальный Центр бадминтона для спортсменов всех возрастов в одном из крупнейших регионов России — Республике Татарстан. Пришлось приложить немало усилий, чтобы получить поддержку властей. Но в итоге был разработан и реализован типовой проект, который включает и кабинет с офтальмологическим оборудованием. Теперь все это можно просто брать и тиражировать в других регионах России и во всем мире.

Кстати, интересно, что именно наш вид спорта является не просто ракетным, но и в полном смысле слова космическим! В свое время великий конструктор Сергей Павлович Королев выбрал бадминтон основным спортом для подготовки космонавтов. И не случайно: бадминтон не травматичен, физически очень интенсивен — работают все группы мышц, а самое главное — опять-таки тренируется глазная мышца. Как оказалось, несколько аварий произошло во время космических полетов только потому, что в невесомости глазная мышца ведет себя иначе, чем на Земле. А после СССР бадминтон взяли на вооружение и американские астронавты, причем в самом начале их тренировал индонезиец. Мы храним ракетку, которой играл Юрий Гагарин.

В общем, у бадминтона я вижу огромное будущее. Уверен, будут в него играть все — от мала до велика, от школьника до президента. Правда, в России один президент у нас уже поиграл в бадминтон. Но вышло ровно так, как говорил Виктор Степанович Черномырдин: «Хотели как лучше, а получилось — как всегда».

Как Медведев сыграл в бадминтон, а народ обиделся

Случилось это в те времена, когда Дмитрий Анатольевич был президентом, а я носился по всем этажам власти с идеей профилактики миопии путем игры в бадминтон. Удалось мне через Андрея Александровича Фурсенко достучаться с этим проектом до тогдашнего премьера Путина, и Владимир Владимирович дал поручение включить бадминтон во все школьные образовательные программы как третий, то есть факультативный урок физкультуры. А Медведев, как президент, видимо, увидел эту тему.

И как-то так оказалось, что мой тренер, мастер спорта международного класса, шестнадцатикратный чемпион СССР и восьмикратный чемпион России Андрей Антропов, стал тренировать Медведева. Я об этом не сразу узнал, просто заметил, что Андрей стал где-то пропадать. При этом мне он сначала ничего не говорил. Потом-таки я выпытал тайну.

В общем, оказалось, что для Дмитрия Анатольевича бадминтон стал любимым способом снять стресс, поддержать форму. И так он загорелся нашим видом спорта, что в Бочаровом Ручье в Сочи стал втягивать в игру и Путина.

Ну, играли они и играли. И всё бы ничего, но началась избирательная кампания Владимира Владимировича. Насколько помню, Наталья Тимакова, тогда пресс-секретарь президента, знала об увлечении шефа, и с удовольствием поддержала идею записать короткое приветствие для фильма нашей Федерации. Как пишет сама Тимакова: «Ничего особенного в этой просьбе не было. Медведев играет в бадминтон, ему нравится эта игра. Мы разместили отрывок в блоге. И понеслось…»

Людям показалось, что нельзя руководителям страны играть в такую несерьезную игру, как бадминтон. Помню, фото везде были: оба наших руководителя с ракетками, воланчиком и черным лабрадором. И если к Путину не было никаких вопросов, то Медведева просто заклевали.

Не знаю, то ли от обиды, то ли так совпало, но Дмитрий Анатольевич провел очень вредное для российского спорта решение — запретил крупным чиновникам, включая руководителей госкорпораций, возглавлять спортивные федерации. А ведь у нас спорт всегда развивался по принципу поезда: если есть локомотив в виде крупной фигуры, которая занимается этими проблемами, либо по зову сердца, либо по указанию свыше, то состав движется. Нет такой фигуры — вагончики стоят на запасных путях. В общем, Медведев своим решением отцепил все локомотивы. И спортивные федерации сразу начали хиреть. Никто из чиновников уже не смел их поддерживать.

А я придумал, как мне выйти из этой ситуации. Изобрел себе пост президента. Все финансовые и кадровые вопросы отдал председателю совета и исполнительному директору, а сам остался во главе российского бадминтона. Но юридически — в полном соответствии с решениями «сверху».

Кстати, я не слишком расстраиваюсь, что в России официальная поддержка бадминтона, мягко говоря, не так стабильна, как хотелось бы. У нас и без того имеется куча дел. Вот, к примеру, наша головная структура — Всемирная федерация бадминтона — насчитывает триста двадцать миллионов зарегистрированных игроков. Это же огромная цифра. И я горжусь, что, потратив целых два года жизни, все-таки добился, чтобы русский язык стал одним из официальных языков этой глобальной организации.

Пусть мировой теннис или футбол похвастаются, что русский язык стал их официальным языком.

А мы вот в бадминтоне этого добились.

Как я попал в историю, и что из этого вышло

Не знаю, то ли Бог меня наградил, то ли наказал, но я всегда увлекался историей — и вообще, и особенно нашей российской. И в школе, и в университете, и всю жизнь. Помнится, на первом курсе юридического факультета в Ростове я исписал целую школьную тетрадку в 24 страницы — подготовил реферат о первом канцлере Германской империи Отто фон Бисмарке. А потом притащил работу своему профессору — специалисту по истории государства и права Эдуарду Викторовичу Лисневскому.

А сделал я свой реферат с большой душой: Бисмарк мне безумно был интересен. Была у меня какая-то симпатия к масштабу его личности. Канцлер, хоть и не любил Россию, был способен рационально оценивать истинное положение дел, а потому постоянно твердил, что Германии не надо воевать с восточным соседом. Так я этой историей проникся, что не просто текст написал, а еще и кучу картинок нарисовал — и карандашом, и тушью, и еще акварелью раскрасил. Изобразил всю эпоху, как я себе ее тогда представлял.

Не только профессор мою работу хорошо оценил, она еще и на конкурсе победила. И тогда Лисневский предложил мне вариант проучиться не пять лет, а четыре года (закончить юрфак экстерном), после чего поступить в аспирантуру по предмету «История государства и права». Как сейчас помню, что разговор этот состоялся в пятницу. И я попросил у профессора дать мне время подумать до понедельника. А в субботу мы с приятелями отправились на левый берег Дона с девушками гулять. Посмотрел я на всю эту красоту и вольницу и подумал: и зачем я буду целый год такой классной жизни у себя отбирать? Успеется еще за книжками насидеться. И в понедельник сказал профессору «нет».

В общем, на развилке, где надо было выбирать между правом и историей, я свернул в юристы. Но и после этого судьба постоянно подбрасывала мне разные исторические шансы, порой заставляя самого становиться частью событий, которые нынче во всех школьных учебниках записаны.

И один из самых удивительных подарков судьбы — это участие в возрождении Российского исторического общества.

Зачем ради РИО мы поменяли Гражданский кодекс

Случилось это в 2012 году. Но сама история началась чуть раньше. Когда я стал работать деканом Высшей школы государственного аудита, то, естественно, много занимался делами абитуриентов, анализировал данные по поступающим на факультет. Дело в том, что для поступления к нам выпускники школ должны показывать приличные знания по двум ключевым предметам — обществознанию и истории. И я вижу, что с каждым годом уровень выпускников именно по истории и обществознанию катастрофически падает. Начал разбираться, и понимаю, что дело даже не в том, что у ребят из-за повального увлечения гаджетами давно сложилось клиповое мышление, а потому они объективно не могут больше чем на 20 секунд свое внимание на какой-то теме удерживать, не говоря уже о том, чтобы какие-то логические цепочки выстраивать или мысль развернуто выразить. Проблема на самом деле еще глубже: наши учебники истории, а тем более обществознания, оказались абсолютно несовременны: неинтересны, скучны, а самое главное, там столько ошибок, белых пятен и неточностей, что только диву даешься! Как будто авторы живут вообще в какой-то иной реальности.

Опечалился я сильно, а тут подоспела какая-то очередная историческая дата, по случаю которой президент России (тогда — Дмитрий Анатольевич Медведев) повстречался с нашими учеными-академиками. Обсуждали много разных вопросов, и среди них как раз возникла тема истории: как обстоят в стране дела с историческими исследованиями, освещением научных открытий, с преподаванием истории в школах и вузах, с фальсификацией исторических фактов и так далее. После этой встречи президента с историками я и предложил организационно структурировать всю эту многообразную деятельность — возродить историческое общество.

Меня поддержали многие академики — и Александр Оганович Чубарьян, директор, ныне научный руководитель Института всеобщей истории РАН; и Анатолий Васильевич Торкунов, ректор МГИМО; и Анатолий Пантелеевич Деревянко, научный руководитель Института археологии и этнографии Сибирского отделения РАН; и Валерий Александрович Тишков, директор Института этнологии и антропологии им. Н.Н. Миклухо-Маклая РАН, и другие наши главные историки, археологи, политологи, обществоведы. А раз поддержка есть, то стали думать, что делать дальше.

Я порылся в интернете и, естественно, сразу наткнулся на Русское императорское историческое общество, которому с самого рождения в 1866 году покровительствовали лучшие российские умы и царственные особы. Первым председателем общества стал князь Пётр Андреевич Вяземский — поэт, друг и соратник Александра Сергеевича Пушкина. Император Александр II утвердил устав и был почетным председателем общества до 1894 года. Его сын и наследник, цесаревич, — будущий император Александр III — являлся одним из инициаторов создания общества, а позже активно участвовал в его работе. Еще одним из председателей был князь Николай Михайлович, дядя царя Николая II. А сам последний российский император финансировал работу общества из личных средств.

Чем занималось это общество? Сохранением истории и просвещением. Собирали исторические документы, публиковали, формировали и изучали архивы, печатали исторические труды, писали и издавали учебники, привлекали к этому делу меценатов из богатых и при этом просвещенных промышленников, купцов и дворян. Сейчас специалисты говорят, что те 148 томов «Сборника Императорского Русского исторического общества» и 25 томов «Русского биографического словаря», которые общество издало за полвека (1867–1918), можно считать основой современной отечественной исторической науки.

Общество с трудом пережило 1917 год и фактически прекратило свое существование после того, как его последний председатель, великий князь Николай Михайлович, был расстрелян в январе 1919 года во дворе Петропавловской крепости. К 1920 году практически никого не осталось — кто уехал за границу, спасая жизнь, кто погиб от голода и холода в революционном Петербурге, кто был перемолот безжалостными жерновами Красного террора. Отдельные энтузиасты предлагали Академии наук продолжить публикацию исторических трудов, но поддержки не нашли. Потом пытались восстановить общество за рубежом — в частности, в Праге. Да и у нас в начале 1990-х делались попытки.

В общем, зацепило меня и это общество, и его история. Решил, что пора его реально восстанавливать.

Собрал я под разными предлогами у себя в Счетной палате нескольких знаменитых академиков на чашку чая (а все они давно знают, что только у меня можно особенно редкие и страшно полезные сорта китайского чая попробовать). И под этот чай объяснил свою задумку. Идея всех воодушевила, но немедля встал извечный российский вопрос: а кто возглавит? Вопрос-то серьезный. Потому что еще из старого доброго мультфильма известно, что «как вы яхту назовете, так она и поплывет». А уж тем более на судьбу корабля повлияет фигура, которая встанет у руля.

Естественно, сначала все внимательно посмотрели на себя и на соседей. Прикинули. И стало понятно, что по логике решения подобных вопросов, да и по опыту истории, никого из тех, кто сейчас сидит за столом, во главе будущего общества ставить не нужно. Надо брать выше. Стали перебирать кандидатуры и вспомнили Сергея Евгеньевича Нарышкина, который на тот момент был председателем Государственной думы. Идею единогласно одобрили, поскольку и должность высокая, и человек очень интеллигентный, тонкий, спокойный, выдержанный. Настоящий аристократ. А особенно понравилось, что фамилия уж больно историческая. Очень символическая связь времен получается: из рук Вяземского — в руки Нарышкина.

В общем, поручили мне академики обратиться к Сергею Евгеньевичу с нашей просьбой. Я написал записку, пришел на встречу, да сразу с места и в карьер: «Сергей Евгеньевич, ну вот уверен, не может Нарышкин — фамилия-то российская, известная, историческая! — в России не поддержать идею воссоздания Русского исторического общества!» Он посмеялся, подивился моей прыти, но бумаги забрал. Месяца два было тихо, а потом он неожиданно позвонил и говорит: «Сергей Михайлович, приходите. Ваша идея поддержана президентом Путиным». То есть он с главой государства согласовал инициативу и получил добро на свое участие.

И что очень важно, Сергей Евгеньевич не просто формально, как говорится, дал проекту свое имя, но уже на стадии создания начал активно с организаторами встречаться, участвовал в обсуждениях. Когда дело стало близиться к учредительному собранию, в помощь Нарышкину мы определили двух заместителей — самых активных сторонников идеи — академика Чубарьяна и академика Торкунова. Причем, пользуясь богатством и возможностями русского языка, назвали их сопредседателями. Так научное сообщество увидело, что общество — не чиновничья задумка, а нормальная общественная и научная инициатива.

Но прежде чем мы 20 июня 2012 года на учредительном собрании постановили, что Российскому историческому обществу (РИО) быть, пришлось решить еще кучу сложных правовых проблем.

Сначала ребром встал вопрос о том, в какой организационно-правовой форме наше историческое общество должно существовать. Будет ли это некоммерческая организация, экспертный институт, какое-то объединение? Я считал важным найти такую правовую форму, которая позволила бы получать бюджетные субсидии. Да, на конкурсной основе, с соблюдением кучи процедур, на общих основаниях, но получать. Пересмотрел кучу бумаг и предложил выбрать форму некоммерческой организации. Все согласились. Так мы получили ассоциацию.

Дальше возник второй, не менее серьезный и практически неразрешимый вопрос: а как нам сделать так, чтобы членами нашей ассоциации могли быть не только организации, но и отдельные граждане? Почему неразрешимый? Да потому, что Гражданский кодекс на тот момент подобной возможности не давал. Если ассоциация — то членами могут быть только организации, а если мы хотим принимать еще и индивидуальных членов, то — никакой ассоциации.

В общем, классический цугцванг. Но нет таких проблем, которые нельзя решить, — в итоге мы взяли и поменяли Гражданский кодекс!

Я написал соответствующую поправку в Гражданский кодекс, которую Сергей Евгеньевич, как председатель Государственной думы, согласился поддержать. И примерно за пару месяцев нам эту поправку удалось внести. Конечно, речь шла не только о Российском историческом обществе, а обо всех аналогичных организациях, которые отныне получали возможность сочетать коллективное членство с индивидуальным.

Почему для нас эти вопросы были так принципиально важны? Потому что все проекты требуют денег, а больших денег изначально у нас не было. И быстро они ниоткуда не могли появиться. Поэтому поначалу мы проводили мероприятия, используя площадки и ресурсы наших коллективных членов — институтов, музеев, архивов. А позже, когда появился Российский исторический фонд и другие бюджеты, мы стали часть проектов сами финансировать.

Очень интересно шел (и продолжает идти!) процесс создания региональных отделений РИО — в Татарстане, на Северном Кавказе, в Сибири, в Крыму. Потому что каждый раз, когда возникает такая инициатива, внезапно появляется огромное число интересных, жаждущих совместной работы и общения людей, заинтересованных и увлеченных, стремящихся объединить свои силы. То есть учреждение нового отделения РИО всегда оказывается знаковым событием не только для историков, но и для общественной жизни региона и России в целом. И пусть не всегда все проходило гладко, но в итоге могу уверенно сказать, что Российское историческое общество состоялось.

Лично мне кажется, что самые красивые заседания у нас были в Остафьеве. В том самом, где жил и работал Пётр Андреевич Вяземский, да не просто работал, а еще его в стихах воспевал. У него в родовой усадьбе в свое время гостили и Пушкин, и Денис Давыдов. В общем, самое что ни на есть историческое место!

А заседали мы там по очень важному поводу: как все-таки преподавать историю в средней школе. Речь шла о создании нового историко-культурного стандарта, на основе которого потом создаются все учебники истории в нашей стране. И в Русском историческом обществе тогда чуть ли не круглосуточно работали эксперты, и я в том числе. Это была сложнейшая работа. Масса дискуссий. Взять хотя бы историю России не только 1990-х, но и всего прошлого века. Для начала надо было хотя бы в первый раз попытаться восстановить историческую канву и логику событий так, чтобы не выпадали семьдесят лет советской власти, или, к примеру, война с Польшей, или распад СССР.

Событий исторических множество, но и учебники ведь не резиновые. Нужна квинтэссенция, самое ключевое, самое основное, без чего невозможно не просто представление об истории своей страны, но и самоидентификация нашей молодежи как россиян. Были бесконечные споры: что включать, что не включать; кто виноват, а кто прав; что считать историческим успехом и достижением, а что — нет. И еще миллион тонких вопросов. В итоге хочу сказать, что при каких-то отдельных шероховатостях — куда же без этого — в целом историко-культурный стандарт получился. И это признали все.

И теперь наш стандарт стал основой для создания самых разных линеек учебников для школы. А ведь сколько, помнится, было шума и дискуссий: многие боялись, что раз разрабатывают и утверждают стандарт, то будет внедряться одна-единственная официальная точка зрения на историю и, соответственно, один-единственный учебник для всех, очередной «Краткий курс ВКП (б)». Ничего этого не случилось: ни «Краткого курса», ни какого-то другого навязанного сверху единственно правильного взгляда на историю страны. Отнюдь, в самом стандарте было зафиксировано, что не просто допускается, но желательна конкуренция нескольких линеек учебников с разными подходами, идеями. Я, например, тоже сейчас участвую в написании новых учебников по истории — в той части, где речь идет о сюжетах государства и права, о конституционной истории — как говорится, от царя Гороха и до наших дней.

Разведчик лучше, чем историк

Нужно заметить, что, когда Сергей Нарышкин покинул пост председателя Государственной думы и стал директором Службы внешней разведки, все немного напряглись: как среагируют иностранцы на то, что главой нашего общества теперь является разведчик? Но никаких особых проблем не случилось. Сергей Евгеньевич поступил, как настоящий профессионал: он активно продолжил заниматься внутренними делами, но на время очень тактично отошел от публичных, в том числе международных мероприятий. А попутно он сделал очень большое дело: дал доступ ученым ко всей истории Службы внешней разведки, особенно советского периода, благодаря чему в научный оборот вошли многие важные документы, яркие судьбы, написано множество интереснейших работ. А ведь это тоже история нашей страны, которой мы гордимся и обязаны знать.

Так что, несмотря на то что наш председатель возглавляет российских внешних разведчиков, наши контакты с коллегами за рубежом только расширяются. У нас очень прочные связи с Академиями наук Франции, Италии, Германии, даже с поляками, довольно сложными партнерами, появились совместные работы. Мы нашли общий язык и с китайцами, хотя с ними очень трудно работать, потому что они очень жестко контролируют каждый сюжет, вплоть до названий кораблей, которые заходили или не заходили в Порт-Артур. А какие-нибудь интересные исторические находки вообще могут вызвать совершенно непредсказуемую реакцию китайской стороны.

Помню, как я радовался, когда нашел документы о старшем сыне их лидера Мао Цзэдуна: как этого мальчика в Шанхае нашли, как он воспитывался в России (Сталин очень любил использовать этот механизм, придуманный еще русскими царями и их британскими родственниками, — воспитывать у себя детей элиты других стран), как погиб. Желая поделиться своими новыми знаниями, я выступил с этим сюжетом на огромной конференции в связи с семидесятилетием победы Китая над Японией. Рассказываю, рассказываю… Вдруг понимаю, что в зале застыла гробовая тишина: китайские историки страшно перепугались и, как жена Лота, буквально превратились в соляные столбы. Ничего не понимаю! Я же им про сына их любимого Мао рассказываю, про окончание Второй мировой войны. А потом мне аккуратно объяснили, что тема эта очень деликатная, потому что именно события в конце Второй мировой войны надолго испортили отношения Мао с СССР.

Вдобавок Сталин по разным причинам поддерживал Гоминьдан, то есть буржуазно-демократическую власть Китая, как власть, которая сопротивляется японцам. И оружие, и эксперты из СССР шли в основном туда, а не к Мао и его армии. И этого Мао тоже не забыл. Кстати, хотя документов найти не удалось, но есть сведения, что Сталин разделял позицию Черчилля, который хотел после войны создать два Китая: северный и южный. Эти огромные территории и географически, и ментально, и лингвистически очень различны, а потому план мог быть реализован. Но Рузвельт еще на Тегеранской конференции выступил за единый Китай, и, более того, предложил вписать Китай после войны в постоянные члены Совета безопасности ООН. Тогда, по большому счету, КНР еще не было — там шла гражданская война и война с японцами. В общем, нам до сих пор китайские историки и политики припоминают, что мы сначала во Второй опиумной войне встали на сторону Великобритании, а потом тоже «не с теми» мировыми лидерами дружили…

Но, пока суд да дело, я начал создавать цифровые музеи. Например, к 20-летию российской Конституции открыл виртуальный Музей конституционной истории России. Перед этим посчитал, что на музей офлайн потребуется минимум 100 миллионов рублей — на все эти помещения, стенды, экспозицию. И тогда всего за полгода мы с коллегами создали музей виртуальный: «первый этаж» — конституционная история до 1917 года, «второй этаж» — советский период и «третий этаж» — современность. Причем этажи эти буквальные: художники и программисты воссоздали интерьеры каждой эпохи, залы, по которым можно «ходить», экспонаты рассматривать, фильмы смотреть. С помощью 3D-сканера оцифровали редкие артефакты. Их теперь можно чуть ли не руками трогать, виртуально конечно. Музей мы передали Президентской библиотеке в Санкт-Петербурге. Работает двадцать четыре часа в сутки, бесплатно, семь дней в неделю. Конечно, не миллион посетителей, как на каналах в YouTube, но и то хорошо, ведь конституционная история — очень специфическая тема. Скоро будем свой музей модернизировать — чтобы молодежи было интересно.

На перекрестках дорог и судеб

Очередная командировка. Аэропорт. Ожидание посадки. И это прекрасно, потому что есть время опять подумать о том, что еще необходимо обязательно написать. Сижу, соображаю, записываю всё, что приходит в голову. Перечитываю написанное и понимаю, что получается такой небольшой калейдоскоп маленьких разрозненных зарисовок, которые могут оказаться теми самыми штрихами к портрету — моему или эпохи, — что добавят ему яркости и, возможно, высветят что-то важное, случайно забытое или нечаянно пропущенное.

Про своих

По маме я — Горбачёв

Начну эти записи, как водится, от истоков — с истории моих родителей. Без них не было бы и меня — такого, каким я стал, точнее, каким меня они воспитали.

По материнской линии я из Горбачёвых. Так что, видимо, не зря судьба с Михаилом Сергеевичем свела. Мои Горбачёвы проживали в селе Савинском Рыбинской губернии Ярославской области. Где-то в 1914 году дед Алексей Фёдорович Горбачёв в 19 лет отправился в Питер, где стал рабочим Путиловского завода. Может, он тогда и с предками Владимира Владимировича был знаком. Когда началось движение 25-тысячников, дед, как передовой рабочий, попал в Крым. Был там первым трактористом, ездил на «фордзоне». Там женился на Антонине Дмитриевне, и они родили себе мою маму, Зою Алексеевну, и трех ее сестер — Веру, Лилию и Тамару.

Когда мои родители поженились, маме пришлось долго вести жизнь жены офицера Советской армии. Она, как могла, устраивала и обихаживала семейное гнездо — сначала в гарнизоне, а потом в станице, куда отцу пришлось вернуться с семьей после того, как Никита Сергеевич Хрущёв стал весьма оригинально бороться за мир и в рамках этой борьбы в одночасье резко сократил армию. Станица называлась, да и сейчас зовется Солдатская. Это в Кабардино-Балкарии.

А что такое станичная жизнь начала 1960-х? Это фактически натуральное хозяйство: никаких денег, никаких магазинов нет, да и работы особой для мамы не было.

И нас тогда очень выручало то, что мама прекрасно шила. У нее от ее бабушки остался драгоценный подарок — старенькая машинка «Зингер». Так на этой машинке мама много лет и себя обшивала, и брата, и меня. Отцу ее рукоделье тоже было по душе, потому что никто в округе не мог так пошить папе галифе, как она, да и тот же любимый им френч.

Я это к чему? Да к тому, что до самого десятого класса у меня не было ни одной купленной вещи. Даже зимнее пальто она мне сшила сама: как сейчас помню, серое такое, в черную елочку из очень толстого материала. Как она его пробила на своем «Зингере»? До сих пор не понимаю.

Когда мама что-то для меня шила, то обязательно со мной советовалась. И так, с ее легкой руки, прослыл я в станице страшным модником. Да и на первом курсе в университете одевался я исключительно у личного модельера по имени Зоя Горбачёва в швейной мастерской под названием «Мама и Ко».

А еще маме удалось найти работу сельского библиотекаря. Сначала со мной бабушка дома сидела, а после ее смерти перед мамой встал вопрос: куда деть ребенка, если надо работать? Ответ: забрать его с собой в библиотеку. Что мама и делала. В итоге я вырос в прямом смысле слова между книжными полками. У меня тогда был специальный матрасик, который мама мне сшила. В одной из комнат библиотеки, под которую отдали большой частный дом, я на этом мамином матрасике и жил: спал, ел, играл. И, конечно, читал.

Сначала я перечитал все имеющиеся на полках сказки, потом всю фантастику, потом и более серьезную литературу. И то, что мама брала меня с собой на работу, а я с пеленок жил своей жизнью между книжными стеллажами, сыграло не последнюю роль в моем бессистемном образовании.

И еще. Я всю свою жизнь помнил и помню сейчас ни с чем не сравнимый запах книг, книжной пыли. И лучше его для меня на всем белом свете ничего не существует.

Во времена жизни в маминой библиотеке у меня была разработана своя система чтения. Книги я читал целыми собраниями сочинений, полками, по авторам — в алфавитном порядке. Причем иногда дочитывал начатое из чистого упорства: мне уже и не слишком интересно было кого-то читать, не все же одинаково нравится, но я должен был этого автора добить!

И если продолжать про книги, то есть у меня еще одна история. Когда я учился на втором курсе в университете, денег всегда не хватало, поэтому очень нужна была работа. Так случилось, что в Ростове-на-Дону только-только построили в микрорайоне Западный новый троллейбусный парк. Пригнали чешские троллейбусы, и на всех этих троллейбусах были шелковые такие веревки — толстые, витые, страшно прочные и на вид просто роскошные. За них водитель троллейбуса поднимал или опускал штанги. Так вот эти веревки местные ловкачи повадились срезать. Веревка-то просто шикарная, в хозяйстве всегда пригодится.

И тогда троллейбусный парк кинул клич в студенческом общежитии, мол, кто может — помогите, приходите сторожить. Я на этот отчаянный призыв тут же откликнулся и по ночам отправлялся сторожить эти троллейбусы и гонять злоумышленников, чтоб веревки не крали. Ночи были длинные, особенно осенью и зимой, а спать никак нельзя. Надо что-то делать. Вот я в студенческой библиотеке соседнего университета договорился, что буду брать у них книги. И пока сторожил свои троллейбусы, прочитал всего Оноре де Бальзака — 24 тома. Коричневые такие толстые книжки. Так вот ночами лежал на письменном столе в бытовке и читал Бальзака.

А если вернуться назад, к раннему детству, то я хорошо помню бабушку Сашу — маму моего отца. С которой мы сначала вместе жили, а потом она рано умерла — мне лет семь исполнилось. Когда я был еще под бабушкиным присмотром, у нас в станице не было электричества. Его провели только в 1962 году.

Конечно, мы не сидели при свете лучин, а жили, как все строители коммунизма, кого не коснулся ленинский план ГОЭЛРО, с керосиновыми лампами и керогазом. Керогаз — это плитка на газу, где разогревали еду. Ну а что такое керосиновая лампа — тоже понятно: емкость с керосином, фитиль, который вечно надо было подрезать, и стеклянная колба, защищавшая огонь.

Но зато было у нас радио. Такое, как в фильмах про войну часто показывают: толпа у столба, черная тарелка и голос Юрия Левитана: «От Советского информбюро: наши войска…»

Я на всю жизнь запомнил эту атмосферу, когда мы с бабушкой по вечерам слушали радиоспектакли. Электричества нет, горит только эта самая керосиновая лампа, полумрак, и комната, полная голосов… Тогда, кстати, прекрасно ставили все эти радиопьесы, особенно классику. А еще я любил детективы, Агату Кристи к примеру.

И вот сидим мы с бабушкой, слушаем. А она еще и вяжет, чтобы не терять зря время. Вяжет носки всей семье. Причем к тому времени бабушка стала подслеповата, и у нее не получалось, как надо, пяточку заводить… Когда вяжут носки шерстяные, самое сложное дело — завести пяточку, потому что она же изгибается, потом идет от голени в ступню. Бабушка решила проблему: научила меня это делать — пяточку заводить. Когда у нее вязанье доходило до пятки, она звала: «Внучок…» И я брал её спицы, делал пятку, а она дальше вязала свой носок. Вязала быстро, на автомате, не глядя. Вот картинка на всю жизнь в памяти осталась: вязать пятку носка и слушать радиоспектакль, в полутьме нашей избы, с любимой бабушкой…

Читать, кстати, тоже бабушка Саша меня научила. По Библии. Мне еще пяти лет не было. Как в те времена у нее Библия сохранилась, ума не приложу. После Библии моя первая книга была «Бобик в гостях у Барбоса»[63]. Такие вот у меня были разносторонние интересы. Прямо с детства.

Всплывают порой эпизоды из детства, которые вроде не должен помнить. Годика два мне было, а то и меньше, совсем маленький был. Помнится, что я страшно любил яйца всмятку. Мама мешала мне яйца с хлебным мякишем и называла это «гоголь-моголь». Однажды, видимо в суматохе, мама недоглядела — среди кусочков хлеба оказался кусок скорлупы. Он мне попал в горло, да так, что я совсем не мог дышать. Конечно, длилось это недолго — кто-то по спине ударил или я сам как-то справился… Но вот это состояние асфиксии, когда дыхание остановилось, и я вдруг понял, что прямо сейчас умру, как фотография отпечаталось. И я до сих пор всю картину помню: где что лежало, где что стояло, чем пахло… Потом я маме много раз об этом рассказывал. Но она всегда спорила: «Да не мог ты это помнить. Тебе и двух лет не было, всего полтора годика. Рассказал кто-нибудь». А я вот точно знаю, что сам запомнил — и кухню эту, и дом, и все вокруг…

Кстати, дом у нас интересный был. Мы же жили на юге, а потому строили так: по углам вкапывались деревья, спиленные в лесу, а между ними — плетень из орешника. Потом в нем вырезались окна, ножовкой или топором, и с двух сторон залеплялись глиной с соломой. Это и у нас, и на Украине так делали — мазанка называется. И эту мазанку, которая у нас была кухней, я и запомнил. Так, благодаря случаю, я, задыхающийся от нехватки воздуха, сфотографировал в своем мозгу на всю оставшуюся жизнь кусок своего детства.

А по отцу я — терский казак

По отцовской линии я из терских казаков. Дед — Александр Макарович Шахрай и бабушка, которая меня читать научила, — тоже Александра. Их сын, соответственно мой отец, Михаил Александрович поступил после школы в Качинское летное училище под Севастополем. Там, кстати, учился и Василий Сталин, только были они на разных потоках.

Окончил отец училище в 1941 году — и сразу война. Был истребителем. В какой-то момент папу, как отличного летчика, вернули в училище инструктором, чтобы учить молодежь летать. Уже в конце войны случилась страшная авария, молодой курсант не справился с управлением самолетом. Папа получил очень тяжелую травму, полтора года лежал без движения, позвоночник ему врачи собирали по кускам. Но характер у казака-летчика был бойцовский. Он себя как-то упражнениями вытащил, стал потихоньку двигаться, потом ходить, и даже успел еще послужить в армии. Конечно, ни в какие летчики его уже не пустили, попал он в артиллерию.

И вот тут-то нагрянуло хрущёвское сокращение армии, когда наш генсек два миллиона военных как ножом срезал. Рубанул этот нож и по моему отцу. Фактически вышвырнули его из армии вон за ненадобностью. А у него другой профессии нет, и на руках жена и дети. И куда? Вот он и поехал в родную станицу. Там хотя бы можно было прокормить семью. Мама его, моя бабушка Саша, еще была жива, домик какой-то был, огород. Коров тогда советская власть не разрешала держать, но был поросенок, куры и утки.

Так перебрались мы всей семьей в станицу и начали как-то там обживаться. Папа заочно учился в Сельскохозяйственном институте в Нальчике. Заочно — это значит, что основное время он занимался дома, а зимой и весной уезжал на сессии. Ну а я, когда стал что-то соображать, стал ездить вместе с ним. Хорошо помню, как отец днем работал, а ночами зубрил свои учебники. И опять перед глазами — всё та же керосиновая лампа, всё тот же вечный полумрак.

Папа выучился на агронома, но душа тянулась к механизмам — все время что-то изобретал. Было у него, насколько помню, больше шестидесяти разных изобретений, которые даже на ВДНХ демонстрировались, и гора медалей за них. Он придумал, как автоматически убирать навоз из-под коров и свиней, как их автоматически поить. В общем, постоянно что-то механизировал, автоматизировал, да еще занимался селекцией с большим знанием дела.

А в конце 1960-х в стране стало модным, особенно в таких житницах, как у нас, — Ставрополье, Краснодар, Ростов, — обрабатывать поля химией с самолета. И несколько лет подряд в сезон на пару месяцев к нам в станицу прилетал «кукурузник» — такой маленький самолетик с двойными крыльями, который заправляли на земле из бочек химией, а потом он целыми днями летал, чуть ли не вручную распыляя все это дело на поля. И когда появлялся этот самолетик, мой отец просто оживал. Вы бы его в эти минуты видели! Папа садился за штурвал и гонял его в хвост и в гриву. Ну, чистый истребитель, а не кукурузник!

Он и меня научил управлять самолетом. И даже один раз разрешил самому взлететь, но вот посадить кукурузник так и не доверил. Говорил: «Нельзя, ветерок дунет, и всё. Это же такой самолет: скорость слишком маленькая, ни от тебя, ни от кого ничего не зависит. Это надо чувствовать». Но вот поднять самолет в воздух дал. И спасибо ему за это огромное, потому что до сих пор я помню это ощущение счастья, когда вдруг земля исчезла, и ты идешь на высоте 100–150 метров, сам держишь штурвал, сам летишь, сам ведешь машину. А еще помню, как страшно удивлялся, что в самолете оказалось намного меньше рычагов и педалей, чем в автомобиле или на тракторе.

В общем, отец и сам очень любил небо, и меня научил самолеты любить. Но когда узнал, что я всерьез захотел летчиком стать, запретил строго-настрого. И велел идти в юристы. Пришлось послушаться.

Как мама напугалась, что я денег заработал

Когда я уехал учиться в Ростов, очень остро встала проблема денег. Надо было на что-то жить. А стипендии мне, естественно, не хватало. А у меня с ранней юности была позиция: не обременять собой родителей. Тогда в стране было достаточно развито движение студенческих строительных отрядов. И я решил, что мне надо получить серьезную рабочую специальность, чтобы летом попасть в такой отряд. Зимой 1973/74 года я по выходным начал ходил на стройку в Ростове и осваивать профессию каменщика: учился класть кирпич, заводить угол, делать раствор, ставить леса. А летом, сдав сессию, мы с ребятами собрались в бригаду и поехали на свою первую студенческую стройку.

Как сейчас помню, это было в Карелии — городок Суоярви. Я там стал настоящим квалифицированным каменщиком, который что угодно построит, и будет стоять на века. До сих пор в Суоярви стоит двухэтажный кирпичный дом, возведенный студенческими руками.

Постоянно вспоминаю это время. Карелия ведь особое место: солнце летом совсем не садится, только сползает до верхушек деревьев — и опять вверх пошло. Сначала мы с ребятами белым ночам страшно радовались, потому что при свете можно было работать быстро и долго. Но где-то на второй неделе стали просто падать с ног от усталости. А уснуть всё равно не получается — светло. Мы же с юга, привыкли к темным ночам. В общем, пришлось добывать одеяла, закрывать ими окна, чтобы хоть несколько часов в темноте побыть и заснуть.

А еще Карелия — это же страна озер. В самом начале сентября водная гладь уже стала покрываться тоненьким прозрачным хрустящим льдом. А карелы свои бани ставят прямо в озере — на сваях в двадцати или тридцати метрах от берега, потому что глубина небольшая. К самой бане ведет узкий деревянный настил, а в парной в полу находится люк. Ты его открываешь и плюхаешься прямо в ледяную воду. Поплавал, а потом по лесенке назад поднялся. Я тогда стригся наголо, но волосы быстро отрастали и торчали колючками. И вот я плыву, и лед этим ежиком разрезаю. Ледок тоненький, ломается и легонько похрустывает. А потом — опять в парилку. До сих пор помню всё это.

В конце сентября я привез домой тысячу сто рублей, заработанных в моем первом стройотряде. Мама просто пришла в ужас, потому что в жизни не видела таких денег. Сельским библиотекарям вообще мало платили. А отец хотя и был агрономом, а потом председателем колхоза, но за свой труд получал все больше не деньгами, а кукурузой, пшеницей да маслом растительным. Так что живых денег у нас в семье тогда особенно не водилось.

И что моя мама могла подумать? Уехал сын в Ростов, а через год вернулся с тысячей рублей в кармане. Значит, попал в плохую компанию, в какую-нибудь преступную группировку. Одесса-мама, Ростов-папа…

Плачет: «Теперь понятно, почему ты у нас денег не просишь». Стал в деталях рассказывать всю эту историю про строительный отряд, а они мне не верят.

Что было делать? Взял да и обложил наш старый саманный домик (саман — это глина, перемешанная с соломой) настоящим кирпичом. Это называется — облицевать. Кладется белый силикатный кирпич, а через пять рядов — красный кирпич — под расшивочку… И дом становится таким солидным, красивым.

И только тогда, когда я наш дом своими руками привел в порядок, мама поверила, что я каменщик. Кирпич тогда был в дефиците, и облицовка дома шла с перерывами. Так вот в этих промежутках я во дворе еще и баню из туфа построил.

Сам выложил печь, протопил баню в первый раз и родителей пригласил: «Пожалуйте, мои дорогие. С легким вас паром!»

Ну, тогда уже и отец загордился, что сын не только юрист, а еще и настоящий каменщик.

Кстати, спустя много лет решил проверить, как там дом наш, не развалился? А дом стоит. Там же стены толстые, да и землетрясений не бывает.

«Не толкайся у трона, не тащись в обозе…»

Когда меня спрашивают, почему я с Ельциным и его командой держался как-то особняком, семьями не дружил, я всегда говорю, что меня так отец научил: «Никогда не толкайся у трона, но и не тащись в обозе».

Он всегда это говорил. И я эту его любимую фразу запомнил на всю жизнь.

Очень меня, если честно, это выручало в самых разных ситуациях. Вспомнил, что говорил отец, и принял решение. Правильное. А принимать такие решения приходилось часто. К примеру, когда я стал членом Президиума Верховного Совета. Кстати, им я стал сразу и по должности, так как конструкция Президиума Верховного Совета РСФСР была такова, что председатель комитета входил по должности в президиум. А вот заместителем председателя Верховного Совета меня избирали целых три раза, но так и не избрали. Борис Николаевич, насколько я знаю, очень хотел, чтобы меня избрали, потому что к тому времени убедился, что в общем-то (хотя еще всей глубины трагедии не понимал) с Хасбулатовым он дал маху и что лучше иметь в заместителях противовес в моем лице, чтобы был баланс, а не монополия Хасбулатова. Но не сложилось. Я не набрал нужного числа голосов. И в итоге на это дело махнул рукой, собственно.