– Главное – не считать наше общее предприятие притоном, – втолковывал ей кузен, и старый бомбист согласно кивал головой. – Все зависит от ракурса, с которого мы на это будем глядеть. Пусть это будет, ну, скажем, театр искусств. Да, именно так – театр искусств. Ведь искусство любви до сих пор остается самым востребованным. К нему по природе своей тянется все человечество, исключая разве что каких-нибудь футболистов, которые так быстро бегают, что у них просто не остается времени на дам, и они вынуждены удовлетворять себя сами. Но все остальные, безусловно, наши потенциальные клиенты. Именно сейчас, когда страна перешагнула черту простого выживания и у людей появятся деньги, именно сейчас мы можем развернуть по-настоящему выгодное предприятие. Тебе и делать ничего не придется. Ты только уговори своих дам, а уж я все организую и публику обеспечу. Буренин будет нас охранять…

– А проснется – опять кричать начнет? – шепотом спросила она.

– Пером и шпагой, – мяукнул Буренин.

– Не будет больше… не бойтесь, – так же тихо ответил Мессинг. – У него от духоты, от шума и грохота спазмы сосудиков… Теперь ничего…

– Шпагой или пистолетом – неважно. Важно, что в нашем деле у каждого будет своя роль.

– А вы доктор? – спросила женщина, прижимая малыша к груди.

Зоя молчала и смотрела в пол.

– Я-то? Ну да, вроде того… – улыбнулся Мессинг и, поднявшись, пошел в свое купе. На пороге обернулся: – Если что, я тут рядом…

– А в противном случае… – наконец выговорила она.



– В противном случае в ближайшие пару месяцев вы с вашим графом разоритесь и пойдете на панель уже лично, – сурово отвечал Аметистов. – Ну же, решай, времени у тебя нет!

А в тамбуре уходили одни курильщики и приходили новые, и разговоры крутились вокруг одного и того же.

* * *

– А чего говорили-то? Рабочий класс Германии не допустит войны, так, да? Рабочий класс Германии, как один, подымется на защиту первого в мире пролетарского государства Советского Союза! Солидарность трудящихся всего мира – надежный заслон любому агрессору! – кричал сквозь грохот колес сухой узкоплечий старик в линялой рубахе и смолил скрученную из газетного обрывка цигарку.

Клиентки Зоины согласились на предложение с удивительной легкостью. Разумеется, беседовала Зоя не со всеми, а только с избранными – то есть оказавшимся, как и она сама, на грани разорения. Деваться им все равно было некуда, а предприятие предлагалось весьма солидное – и к тому же деньги, не говоря уже о бесплатных нарядах.

– А кто у них в армии-то? – кричал другой мужик. – Да те же самые рабочие и есть! Вот тебе и мировая солидарность! А я ить ишшо в ту германскую воевал! Немец – вояка справный!

– Ничё, дядя! Это от неожиданности мы мало-мало растерялись! Щас соберутся и двинем их аж до самого Берлина! И Гитлера этого самого с его дружками – всех за жопу и в мешок! И в пруду утопим!

Название «театр искусств» она забраковала, сказала, что от него за версту веет проституцией. Тебе виднее, отвечал Аметистов, тогда как? А вот как – они назовут это модными показами. Ее манекенщицы будут выходить на показ в откровенных костюмах, ну а уж там дальше не ее дело, как они договорятся с клиентами. Разве кто-то отменял любовь с первого взгляда?

– Э-эх, сынок, твои слова да в уши Господу!

Вся подготовка проходила в какой-то странной лихорадке и омерзительной суете. Временами, когда Зоя вдруг спохватывалась и останавливалась на миг, ей почему-то казалось, что в ней как будто что-то умерло. Сказать, что именно, она не могла, просто чувствовала, что в груди растет грязный мертвый ком, и ничто уже не доставляет ей былую радость.



Однажды она с криком проснулась среди ночи, разбудив Обольянинова.

В крайнем закутке сидел пожилой мужик и медленно тянул меха гармони, а паренек лет четырнадцати пел чистым, высоким голосом:

– Что с тобой, милая? – сонным голосом пробормотал испуганный граф.



Степь да степь кругом, путь далек лежит,
В той степи глухой замерзал ямщик.
В той степи глухой замерзал ямщик.


И набравшись сил, чуя смертный час.
Он товарищу отдавал наказ.
Он товарищу отдавал наказ…



Зоя ничего не отвечала, только сидела на кровати, обхватив себя за плечи, и дрожала. Пришлось отпаивать ее водой, гладить, говорить ласковые слова. Придя в себя, Зоя вспомнила, что ей приснился кошмар. Она шла по дому и вдруг увидела, что не отражается в зеркале. Зоя бросилась к другому зеркалу, третьему, четвертому – везде ее встречала пустота. Она закричала и проснулась.

И плыла мелодия в бескрайние поля, раскинувшиеся до самого горизонта, и сияло высокое безоблачное небо, солнце плыло по нему большим расплавленным желтком. Железная дорога черной стрелой разрезала степь пополам, и по этой дороге стучал, пыхтел, пуская клубы белого пара, длинный, зеленый, похожий на червяка поезд. И стояла вековая тишина, и будто не началась война…

– Что же ты так испугалась? – не понимал граф и все гладил, и гладил ее по руке.

Вдруг, нарушив эту тишину, послышался далекий вой моторов, и в голубом просторе показались три точки, которые быстро росли, превращаясь в самолеты. Вой усиливался – самолеты пикировали прямо на поезд. И вот первый черный взрыв вырос рядом с железнодорожным полотном.

– Да как же не бояться! – воскликнула она. – Ты же помнишь, кто не отражается в зеркале?

Издав протяжный свисток, поезд медленно затормозил и наконец встал, и из вагонов посыпались люди. Они бежали в поле в разные стороны. Ахнули новые взрывы, и самолеты, выйдя из пике, взмывали вверх, но не улетели, а стали разворачиваться и вновь пошли на снижение, и снова рванули черные взрывы, и застучали долгие пулеметные очереди, словно длинными плетями стегая землю. Люди бежали с криками и падали, закрывая головы руками… Женщины прижимали к себе маленьких детей, вопили от ужаса, а пули фонтанчиками вспарывали землю прямо у их ног.

– Кто не отражается? – со сна граф совсем почти не мог соображать.

После третьего захода самолеты снова взмыли вверх и скоро растворились в бездонной синеве. Воцарилась жуткая тишина. Люди медленно поднимались, со страхом глядя в небо. Паровоз пустил большое облако пара и пронзительно засвистел.

– Мертвец не отражается, – закричала она, – мертвец! Я умерла, понимаешь, умерла!

– Тише, милая, тише – ты перебудишь весь дом, – забеспокоился он. – Обещаю тебе, ты не умрешь, я смогу тебя защитить. В крайнем случае, мы умрем вместе.

И все побежали обратно к вагонам…

Она невесело засмеялась. Как и почему ей достался мужчина с сердцем ребенка, почему она его полюбила, хотя должна была любить совсем другого? Нет ответа, судьба, судьба…



В эту ночь она больше не спала, но утром встала свежая и бодрая. Мертвый ком в груди уже не так беспокоил ее – кажется, она привыкла. Впрочем, на ней повисло столько дел, что было не до сантиментов. Предстояло пошить наряды для показа, приготовить концертную программу и сам показ, а также на последние деньги закупить шампанского – ведь мужчины такие подлецы, не могут любить женщин без предварительного веселья. Хорошо хоть, не пришлось объяснять новым работницам, что именно им нужно делать с кавалерами.

На столике вздрагивала керосиновая лампа, вагонное окно было тщательно зашторено. В карты играли до изнеможения. Громко шлепали их об столик, смеялись, выкрикивали:

– Любливали мужчин, любливали, не беспокойтесь, – высокомерно сказала Алла Вадимовна.

– А вот вам дамочка треф, что скажете?

– Что – и за деньги тоже? – ядовито спросила Зоя: ей не понравился тон новоявленной куртизанки.

– А мы вашу дамочку козырным валетиком накроем!

– Все женщины в конечном счете любят за деньги, – отвечала великолепная Алла. – Все стоящие женщины, во всяком случае.

– Не надо накрывать – все равно никто не родится!

На это Зоя не нашлась, что ответить и от злости накричала на ни в чем не повинную Манюшку. Манюшка, впрочем, тоже сидела как на иголках. Ее терзали сомнения. Брильянты – это замечательно, это лучшее, что есть в жизни, но ехать с Херувимом к черту на рога, в какой-то несуществующий Шанхай ей совсем не хотелось. Вот если устроить так, чтобы брильянты – и без Шанхая? А? Лучше, конечно, чтобы и без китайца, но его, в крайнем случае, терпеть она готова, он ей даже немного нравится. Но Шанхай, китайские дети, доктор Сунь Ятсен – нет, порядочная девушка такого не выдержит!

– Раиса Андреевна, ну что вы, в самом деле? Зачем семерку пик оставили?

* * *

– А куда ж я ее дену, миленький?

Наконец все было готово. На модный показ приглашены были все постоянные клиенты. Среди них, разумеется, и господин, а ныне товарищ, глава треста тугоплавких металлов Борис Семенович Гусь-Ремонтный. Само собой, пригласили и Мариенгофа – но с клятвенным обещанием, что приведет наконец Есенина.

– Ну вот мы и сели в лужу! Шестнадцатый раз дураки! Поздравляю!

– Как скажете, – пожал плечами Мариенгоф, – моя совесть чиста. Но я вас предупреждал.

– Не шестнадцатый, а восемнадцатый! – поправил Дормидонт Павлович.

– Нет уж, извиняйте, шестнадцатый! – яростно возразил администратор Осип Ефремович. – А будете спорить, я, когда приедем, суточные вам на неделю задержу!

– Разумеется, о чем разговор, – встрял вездесущий Аметистов, – а скажите, пожалуйста, как поэт поэту, это правда, будто девиз чекистов – чистая совесть, горячее сердце, холодная голова? – У них все холодное, – с отвращением заметила присутствовавшая при разговоре на правах манекенщицы мадам Иванова, – все абсолютно. Это не люди, а какие-то земноводные. Я сразу поняла, что они все – германские агенты. За что только они свалились нам на голову?

– А мне правда дороже суточных! – рявкнул басом Дормидонт Павлович. – Восемнадцать раз вы дураками остались!

На эту провокацию все промолчали. Только Буренин, от которого ждали, что он будет защищать чекистов, защищать их не стал, но загадочно заметил, что нет кары без вины и чекисты ни с того ни с сего никому просто так на голову не свалятся.

– Наглая беспардонная ложь! Всего шестнадцать!

Перед самым показом в квартиру просочился Херувим. Вид у него был одновременно тревожный и несчастный. Прокравшись в комнату к Манюшке, он запер за собой дверь. Глаза его горели трагическим огнем. Манюшка посмотрела на него с изумлением.

– Нет, восемнадцать!

– Манюска Хелувима люби не люби? – спросил он, корча рожи, которые любому незаинтересованному зрителю показались бы уморительными, но Манюшку встревожили.

– Нет, шестнадцать! Вы – лжец и шулер!

– Что случилось, Херувимчик? – обеспокоилась она. – Ты здоров?

– Сами вы лжец и безмозглый игрок!

Херувим был здоров, но хотел знать, любит ли его Манюшка. Та, в свою очередь, хотела знать, чем вызваны такие дикие с его стороны вопросы.

– Шестнадцать!

– Я тебе зеню, – с отчаянием прокричал Херувим. – Санхай вези, дети лоди мало-мало! Есили нет, убивать буду!

– Успокойтесь, бездарный администратор, восемнадцать разочков вы остались дурачком! Круглым!

– Кого убивать? – всполошилась Манюшка, – кого убивать, миленький?

– Шестнадцать, бездарный вы артист! Пустое место!

– Усех убивать, – мрачно отвечал Херувим. – Тебя убивать, себя убивать, Ганцзалин убивать. Усех!

– Я – бездарный артист?

Манюшка, как могла, успокоила ходю, усадила его на диван, напоила водой и попыталась выяснить, что происходит.

– Вы, конечно!

То, что рассказал ей Херувим, поразило ее в самое сердце. Оказалось, что кто-то украл его брильянты. Точнее, не его, а графские, но от этого, как вы понимаете, было не легче.

– Как во городе то было, во Казани-и-и! Грозный царь пил и веселился! – взревел басом Дормидонт Павлович и протянул вперед руки, будто хотел схватить Осипа Ефремовича за горло.

– Как – украл? – всплеснула руками Манюшка. – Кто украл, когда украл?

Глядя на их яростную перебранку, Мессинг, Раиса Андреевна и Артем Виноградов рассмеялись. Из соседнего купе кто-то проговорил укоризненно:

Брильянты украли вчера, и украл их, как легко догадаться, неизвестно кто. В противном случае, конечно, этот кто-то уже бы лежал, разрезанный на мелкие куски верным ножом Херувима. Именно поэтому ходя имел трагический вид и даже производил впечатление буйнопомешанного.

– Совесть поимейте, товарищи! Люди уже спать легли!

– Ты сколько раз дураком остался? – шепотом спросил Дормидонт Артема Виноградова.

И вот этот буйнопомешанный – и совершенно притом без брильянтов – пришел сейчас к Манюшке, чтобы жениться на ней и везти в Шанхай. Что она на это скажет? Манюшка быстро оценила взъерошенный вид влюбленного, горящие мрачным огнем глаза, судорожно сжатые кулаки и решила быть деликатной.

– Двадцать четыре, – улыбнулся куплетист.

– Херувимчик, миленький, – сказала она, – сейчас не могу никуда ехать, у Зои Денисовны показ сегодня, куча дел. Давай попозже поговорим, когда ты брильянты найдешь, хорошо?

– А Мессинг, проходимец, ни разу!

Тут, на счастье, ее позвала Зоя, и Манюшка бросилась вон из комнаты, оставив злого и обиженного Херувима в одиночестве. Вероятно, она даже не расслышала его яростного крика ей в спину: «Зенити не хоцесы?! Ганцзалина люби?» Впрочем, может быть, и расслышала. Но, даже расслышав, не придала ему особенного значения – ей просто хотелось сбежать подальше.

* * *

О том, что происходило в дальнейшем, рассказывать в деталях я не берусь, скажу лишь, что показ прошел с необыкновенным успехом. Манекенщицы не только выходили на подиум в самых откровенных нарядах, которые может вообразить себе сознательный пролетарий, но и танцевали, и пели, и вообще были преступно соблазнительны.

– Так он же карты насквозь видит…

Есенин с Мариенгофом на показ опоздали, что, наверное, и к лучшему. Опоздал и директор треста тугоплавких металлов Борис Семенович Гусь, что было к худу, потому что в противном случае скандал, вероятно, вышел бы куда меньше и не было бы тех ужасных последствий, которые, в конце концов, возникли.

– Что вы там шепчетесь? – улыбнувшись, спросил Мессинг.

Так вот, Гусь пришел уже к концу показа и неожиданно для себя увидел на сцене блистательную Аллу Вадимовну. Но это было бы еще полбеды. Настоящей бедой явилось то, что на Алле красовалось платье с такими разрезами, о которых приличная женщина и помыслить не может, не то что надеть их на себя.

– Артем говорит, что вы шельмуете в карты, Вольф Григорьевич, – ответил Дормидонт, подмигнув Артему.

– Никогда не шельмовал в карты, – снова улыбнулся Мессинг. – Вот вы сейчас держите колоду. Хотите, скажу, какая в колоде шестая карта?

Гусь устроил безобразный, отвратительный скандал. Вы спросите, конечно, какая связь между Борисом Семеновичем и разрезами на Алле Вадимовне? Оказалось, что он, как добропорядочный семьянин, не желал довольствоваться случайными связями, так что Алла была у него на постоянном содержании. Зачем же, снова спросите вы, пошла она в таком случае работать к Зое? Или Гусь не давал ей денег в достаточном количестве? Нет, разумеется. Гусь давал и давал много. Но Гусь был ей противен, она любила другого человека, своего жениха, а тот уехал в Париж. Как легко догадаться, Алла хотела бросить Гуся и ехать в Париж к жениху. Однако Гусь на Париж ей денег не давал, да и какой, помилуйте, может быть Париж, когда нэп только что ввели и кругом все еще царит разруха? Однако Алла решила уехать, несмотря ни на что, и потому пошла на показ к Зое, где ее и обнаружил ее покровитель – и в весьма неожиданном качестве.

– Ну попробуйте.

Зоя пыталась смягчить скандал, уверяла Гуся, что все это только дружеский концерт. Но Алла закусила удила и высказала Гусю все, что она о нем думает. Гусь от горя напился как свинья, шатаясь, пошел по квартире, тряся толстой пачкой денег, которые, по его словам, после такого предательства были ему не нужны.

– Король червей.

Ну что тут можно еще сказать? Бедный несчастный Гусь, бедный, бедный Борис Семенович! День не задался у него с самого утра. Еще и солнце не взошло, а уж явились к нему в квартиру два чудовища, два проходимца – Буренин и Аметистов. Разговор с парочкой вышел крайне тяжелый: они заявили, что деньги Гусь берет, а договоренностей не выполняет.

Дормидонт отсчитал пять карт сверху, перевернул шестую – оказался король червей, усмехнулся, покачал головой и спросил:

– Ну а двадцать первая карта сверху?

Господи боже мой, берет деньги! Какой позор, дамы и господа, до чего довела Гуся бесстыжая советская власть и проклятые Маркс с Энгельсом! Он, человек, который всегда был при деньгах, вдруг обнаружил, что средств ему катастрофически не хватает. Конечно, он был просто-таки вынужден взять взаймы у Аметистова. За что, спросите вы, за какие-такие красивые глаза дал деньги Аметистов Гусю – большому человеку в области тугоплавких металлов? За какую-нибудь металлическую тайну, за академический паек, наконец, за знакомство с наркомом продовольствия товарищем Цюрýпой?

– Семерка пик, – ответил Мессинг.

Самое смешное, что нет. Не интересовал Аметистова никакой Цюрупа, и даже, о ужас, сам товарищ Ленин был ему безразличен. Единственное, чего он хотел, так это контактов с инженером Кажинским.

Дормидонт Павлович отсчитал двадцать карт, двадцать первой выпала семерка пик. Мессинг улыбнулся. Раиса Андреевна закатила глаза к потолку, Артем Виноградов понимающе покивал головой.

Встает, разумеется, законный вопрос: кто такой инженер Кажинский и что в нем было такого интересного для приехавшего из-за границы Аметистова? Ответ прост. Бернард Бернардович Кажинский был знакомый Гуся и по совместительству изобретатель. При этом изобрел он не что-нибудь, а мозговое радио, способное изменить всю жизнь человечества – и поделом ему, этому человечеству!

– Ну тя к чертям, Вольф Григорьич, с тобой связываться – только здоровье вредить… Слушай, а ты в карты на деньги не играл?

Если говорить понятным языком, Кажинский открыл, что мозг человека похож на радиопередатчик и может передавать мысли, как волны, на расстояние. Более того, он прямо сейчас конструировал устройство, которое могло усиливать эти мысли. Благодаря этому один человек мог бы отдавать приказы другому, и тот бы их беспрекословно выполнял. Если бы такое удалось на практике, изобретатель мозгового радио, безусловно, стал бы властелином мира. Однако, насколько известно было Гусю, передатчик еще только разрабатывался. Об идеях Кажинского знал лишь крайне узкий круг его знакомых, которые, впрочем, в мозговое радио не верили и считали его фантастикой вроде Герберта Уэллса.

– Один раз в жизни играл… Больше никогда…

– Зря. Богатым человеком стал бы… – засмеялся Дормидонт Павлович. – Пока не убили бы! У меня был один знакомый – катала страшный! В Ростове на большие деньги играл. И выигрывал все время! Рулять любил! Женщины, шампанское, подарки! Убили. И все дела. Но я скажу вам, Вольф Григорьевич, карты он… ну, чувствовал, что ли. Ну, вот как вы – насквозь видел! Я с ним выпивал, бывало, спрашивал – как ты мухлюешь? Ну расскажи, может, и я попробую. Он смеялся всегда – у тебя, говорит, не получится. Я карты чувствую. Они, говорит, для меня живые… Вот в чем тут дело, а?

Каким образом об изобретениях Бернарда Бернардовича узнал Аметистов, Гусь не знал. Однако он догадывался, что раз есть интерес к изобретению, на этом интересе можно неплохо заработать. Тем более, что Зоин кузен сам вышел на него и предложил сотрудничество.

– Для меня они тоже живые, – сказал Мессинг.

– Как живые? – спросил Артем Виноградов. – Не понимаю… как это – живые?

Чего же хотел кузен Зои Денисовны в конечном итоге? А хотел он, чтобы Кажинский все права на свое изобретение передал ему, Аметистову. Объяснял он это тем, что представляет интересы некоего немецкого профессора, который якобы тоже ведет работы в этом направлении и которому будет крайне неприятно, если Кажинский его обойдет.

– Я тоже не понимаю… – с улыбкой развел руками Мессинг.

– О чем вы говорите, Господи! – всплеснув руками, простонала Раиса Андреевна. – Война идет, вы это понимаете? Враг топчет нашу землю! Я… я просто не знаю, что делать… у меня сердце так болит – я спать не могу.. – Она всхлипнула и закрыла лицо ладонями.

Почему ушлый кузен не обратится прямо к изобретателю, Гусь не спрашивал – появление рядом с Кажинским новых людей могло вызвать нездоровый интерес чекистов. Быть шлепнутым без суда и следствия за технический шпионаж Аметистов явно не хотел. Но раз так, то, значит, Гусь имел полное моральное право на солидную компенсацию – ведь он, в конце-то концов, рискует, и рискует очень серьезно.

Все подавленно замолчали. Мессинг вновь стал смотреть в черное окно, за которым мелькали в ночи редкие огни…

Гусь быстро столковался с Аметистовым и начал обрабатывать Бернарда Бернардовича. Но тот, как всякий ученый, был слегка не в себе и выгоды своей понимать не хотел. То есть сначала-то он обнадежил Гуся, сказав задумчиво: «почему бы и нет?» Обрадованный Гусь набрал у Аметистова авансов и, разумеется, быстро их растратил. Самую роковую роль тут сыграли девушки. Точнее сказать, одна девушка – та самая бесподобная, божественная Алла Вадимовна, которая брала у него деньги, а сама при этом собиралась сбежать в Париж к какому-то там жениху.

И вот уже все заснули в вагоне. Не спал только Мессинг. Согнувшись, он сидел на лавке и тер пальцами виски. Потом встал, пробрался в коридор, прошел через несколько купе и остановился.

Если бы на месте Гуся был Ганцзалин с его страстью к пословицам, он бы наверняка состряпал какую-нибудь мудрость вроде: «Сколько бабу ни корми, она все в Париж едет». Но Гусь не был Ганцзалином и не мог утешаться народными мудростями. Ко всему прочему Кажинский почему-то передумал и теперь наотрез отказывался продавать свое изобретение кому бы то ни было. Аметистов же заявил, что его терпение лопнуло, и Гусь либо выполняет их договор, либо возвращает все деньги до последней копейки. А сами посудите, откуда же было взять Гусю эти деньги, если он почти все уже растратил?

Молодая женщина с ребенком тоже не спала, сидела у окна, держа малыша, завернутого в одеяльце, на коленях. Услышав шаги, она подняла голову, посмотрела на Мессинга и чуть улыбнулась.

А последний удар нанесла эта проклятущая гадина, божественная Алла Вадимовна со своим Парижем и живущим в нем женихом. Ничего удивительного, что после этого на глазах у всех случилась ужасная, просто чудовищная сцена со взаимными обвинениями и криками, после которой ничего не оставалось несчастному Гусю, как напиться до положения риз и пойти по квартире, размахивая остатками денег.

– Ну как он? – тихо спросил Мессинг. – Просыпался?

* * *

– Просыпался. Поел немного… даже поиграл… вот опять спит…

Спустя десять минут его нашли мертвым.

– Ну и чудненько, – пробормотал Мессинг и прошел дальше, в тамбур.

Кто-то всадил ему нож прямо в сердце, между четвертым и пятым ребрами. Так, во всяком случае, позже заявил патологоанатом – не верить ему нет у нас никаких оснований.

– Я так вам благодарна, прямо передать не могу, – вслед ему проговорила женщина.



Зоя впала в панику и, понимая, что на нее повесят если не само убийство, то содержание притона по меньшей мере, взяла в охапку Обольянинова и пыталась с ним бежать, куда глаза глядят. На ее несчастье, среди гостей каким-то образом затесались два сотрудника уголовного розыска. Они заперли двери и быстро вызвали подмогу. Далее все пошло по известной схеме – всех впускать, никого не выпускать. Так в числе задержанных оказались и Мариенгоф с Есениным. Правда, поскольку в квартиру они заявились уже после убийства, их быстро выпустили. А вот всех остальных, включая Зою с Обольяниновым, и даже Манюшку повезли в отделение.

Мессинг прислонился горячим лбом в холодному запотевшему стеклу, закрыл глаза. Грохотали колеса, вагон качало из стороны сторону. Он стиснул зубы, словно голову охватила невыносимая боль.

Впрочем, кое-кому ускользнуть все-таки удалось. Оперуполномоченные не обнаружили в квартире никаких следов кузена Аметистова и старого бомбиста Буренина. Бесследно исчез также Херувим.

…Он видел черные коробки танков, ползущие по полю, их стволы изрыгали огонь, и за танками бежали неровные цепи немецких солдат… полыхающий кострами пожаров город, и вой бомбардировщиков… вереницы беженцев на пыльных, сожженных палящим солнцем дорогах… и вновь пикирующие бомбардировщики… и трупы беженцев на дороге и на обочинах… узлы и чемоданы, детские коляски, велосипеды, тачки… и трупы… трупы… И поезда… много поездов, мчащихся по железным дорогам на восток…

И вдруг из клубящейся тьмы выплыли очертания кабинета Сталина и сам Сталин, перед столом, на котором разложена огромная карта европейской части Советского Союза, испещренная красными и черными сгрелами. И черные стрелы на ней своими хищными остриями почти достигли Москвы и Ленинграда, устремились к Киеву и на юг, к Кавказу. Напротив Сталина у стола стояли генералы – Жуков и другие. Жуков что-то говорил, показывая рукой по карте. Сталин мрачно дымил трубкой…

И вновь он видел… изображение окутывалось мглистой тьмой, кроваво-коричневой, и из этой тьмы выплыло лицо улыбающегося фюрера. Чуть наклонившись вперед, он стоял, опираясь руками о край стола, на котором тоже была расстелена огромная карта, изрезанная черными и синими стрелами, надписями и специальными значками. Гитлер слушал объяснения своих генералов, кивал, улыбался и тоже показывал рукой по карте. Он что-то сказал, и генералы засмеялись…

Новосибирск, осень 1942 года

В вестибюле театра, недалеко от входа, у небольшой двери с надписью «Администратор», толпились люди. Вахтерша, пожилая седовласая женщина, загораживала вход в театр:

– Ну куда, куда вы идете? тут, гляньте, сколько народу. Пусть они выйдут сначала, тогда и зайдете. На улице ждите.

Мессинг сидел за столом в комнатке администратора и читал письмо, написанное на листке, вырванном из ученической тетради. Перед ним на стуле замерла женщина средних лет со скорбным лицом. Сложив на коленях большие, натруженные, с набухшими венами руки, она смотрела на Вольфа Григорьевича с напряженным ожиданием. Волосы ее были спрятаны под плотно повязанным темным платком.

– Это последнее письмо от него?

– Да… больше ничего… вот уже пятый месяц… – тихо проговорила женщина.

– Живой он…

– Живой? – Лицо женщины просияло и сделалось очень красивым. – Слава тебе, Господи… – Она торопливо перекрестилась. – А что ж не пишет-то?

– Не может он вам пока написать, – нахмурился Мессинг.

– Раненый, что ли? Небось в госпитале? Так ведь там попросить кого-нибудь можно, медсестричку или соседа…

– Он напишет… вы ждите… он живой…

…Потом перед столом сидела пожилая женщина, почти старуха. Из-под платка на голове выбилась прядь седых волос. Мессинг рассматривал фотографии. На двух изображены молодые парни, веселые и улыбающиеся, на третьей – мужчина примерно одних лет с женщиной.

– Живы они, Прасковья Семеновна… – наконец произнес Мессинг. – Точно живы…

– Все живы? – подалась вперед женщина.

– Все живы… воюют… это точно. – И Мессинг протянул женщине фотографии.

– Что ж не пишут-то? Ну дети – ладно, молодые, ветер в голове, а Матвей-то что, черт старый?! Вот вернутся, я им покажу, я им ухватом по спинам-то пройдусь!

Жена покойного заявила, что Гусь был не только убит, но также и ограблен. По ее словам, он имел при себе крупную сумму денег, которую видели все присутствующие. Однако сколько ни искали деньги, найти так и не смогли – ни у задержанных, ни во время обыска в квартире Пельц.

Мессинг посмотрел на нее и улыбнулся…

…Потом настала очередь мужчины лет тридцати в офицерском кителе, с пустым левым рукавом, заправленным под ремень на поясе.

Нашли, впрочем, шкатулку, в которой, как призналась Зоя, она хранила свои сбережения. Однако шкатулка была пуста: это значило, что убийца – или убийцы – добрались и до Зоиных денег. Следователь, впрочем, полагал, что Зоя могла заранее опустошить шкатулку, чтобы отвести подозрение от себя и направить следствие по ложному следу.

– Этот человек кем вам доводится? – спросил Мессинг, вертя в пальцах фотографию.

Так или иначе, в конце концов, в числе главных подозреваемых остались Зоя и Обольянинов. Зою подозревали в том, что это она убила Гуся – не только ради денег, но и потому, что тот устроил скандал и поставил под угрозу все ее сомнительное предприятие. Граф же попал в подозреваемые, во-первых, из-за сожительства с Зоей и как вероятный ее подручный и, во-вторых, как нетрудовой элемент, которого, известно, хлебом не корми, дай только убить советского служащего на солидной должности.

– Друг. Воевали вместе. От смерти меня спас, – коротко ответил мужчина. – Когда меня в госпиталь из медсанбата отправляли, мы с ним фотками обменялись с адресами. Написал – не отвечает. И от него ничего нету. Уже четвертый месяц.

– Его, к сожалению, уже нет в живых, – сказал Мессинг.

Дело складывалось совсем нехорошо: обоим грозило долгое пребывание за решеткой или даже смертный приговор. Но в этот момент о случившемся узнал я и отправил дядю на переговоры с Загорским. Тот внимательно выслушал Покровского, потом сухо сказал:

– Точно нету? – вздрогнул мужчина.

– Просьба вашего племянника представляется мне излишней. Во-первых, это серьезная услуга. Если я ее окажу, Михаил Афанасьевич будет мне обязан, а мне не хочется отягощать его обязательствами.

– Ну не знаю, насколько я могу быть точным… я думаю, его нет в живых, – повторил Мессинг.

Он умолк, смерил взглядом приунывшего Николая Михайловича и закончил:

– Помер, значит, в медсанбате… или в госпитале помер… – огорченно пробормотал мужчина. – Э-эх, как жалко… такой замечательный мужик был… Ладно, спасибо, товарищ Мессинг. – Мужчина поднялся, забрал фотографию и направился к двери.

– Ну, а кроме того, я уже и сам, без всяких просьб со стороны занялся делом Зои Денисовны.

…И опять перед ним женщина в стареньком, изношенном пальто. Рядом с ней мальчик лет десяти, в большой, не по размеру телогрейке и солдатских ботинках с побитыми носами.

– И сколько от него нет вестей? – спросил Мессинг, рассматривая свадебную фотографию. На ней смеющиеся парень и девушка – та самая женщина, которая сидит сейчас перед столом.

– В сентябре сорок первого ушел. Два письма всего получила… С тех пор – ничего. Уже полгода ничего… А месяца два назад извещение пришло – пропал без вести, среди живых и раненых в списках воинской части не значится… – Женщина высморкалась в платок, посмотрела на Мессинга измученными глазами.

Глава шестая,

– Жив он, – сказал Мессинг. – Но не могу сказать где… мне кажется, вполне может быть в плену…

Написанная загорским

– В плену? – задохнулась от страха женщина.

«Нестор Васильевич Загорский сидел, вытянув ноги к жарко натопленной печке, и о чем-то думал…»

– В плену… а может, в партизанах… Но радуйтесь тому, что живой…

Тут ваш покорный слуга вынужден перебить увлекательное повествование Михаила Афанасьевича и заполнить некоторые лакуны. Как уже говорилось, в последующих событиях мы с Ганцзалином принимали самое непосредственное участие и кое о чем можем рассказать гораздо более достоверно. Надеюсь, впрочем, что мой рассказ не займет слишком уж много времени, и мы опять вернемся к интригующему повествованию бывшего врача, а ныне беллетриста Булгакова. Не знаю, как вам, но мне его стиль очень нравится, и я чувствую некоторое неудобство, вставляя свои скромные заметки в его блистательный дневник. Конечно, я не буду стараться подладиться под его манеру – да это и невозможно, тут помимо желания, нужен еще и особенный талант, которым, как мне кажется, обладает он в полной мере и которым ни в какой мере не обладаю я. Впрочем, возможно, в какой-то степени я изменю своей привычной манере – нельзя читать Булгакова и не попасть под его обаяние.



Но, впрочем, покончим с лирическими отступлениями. За мной, любезный читатель! Кто сказал тебе, что на свете не осталось справедливости и невинно обвиненный человек не сможет оправдаться? Нет-нет, он сможет – во всяком случае, пока жив я и мой верный друг Ганцзалин.

В вестибюле театра появился администратор Осип Ефремович в сопровождении молодой женщины, стройной, высокой, черноволосой и черноглазой. Ее изящную фигуру обтягивало темно-синее шелковое платье.

Итак, Нестор Васильевич Загорский – то есть я – сидел, вытянув ноги к жарко натопленной печке, и о чем-то думал. О чем же именно думал я, сидя в тепле и уюте?

– Ну-ка, товарищи, быстренько освободим помещение театра! Быстренько! Быстренько! – Расставив короткие толстые ручки в стороны, Осип Ефремович стал выпроваживать к выходу посетителей, толпившихся перед дверью.

– Мы к товарищу Мессингу… – запротестовали люди.

Все, конечно, помнят, что во время военного коммунизма и даже при начале нэпа достать топливо было чудовищно трудно. Благодаря этому или, точнее, по этой причине безумное количество русского народу, в том числе и пролетариев, благополучно перемерло от собачьего холода. Но я, однако, думал вовсе не об этом. Драма с отоплением не коснулась нас с Ганцзалином – и вовсе не потому, что один был не русский, а азиат, а другой – из числа упраздненных ныне дворян. Мистик сказал бы, что нас охранял некий невидимый дух, или предложил бы с десяток других теорий, не менее солидных и правдоподобных. Однако в действительности дело было в том, что мой помощник работал в доме Гребенщикова истопником. Именно по этой причине и ни по какой другой я в любой момент мог позволить себе роскошь посидеть перед жарко натопленной печуркой и поразмышлять о звездном небе над нами и нравственном законе внутри нас.

– Я уже полтора часа жду!

В последнее время размышления мои носили характер отвлеченный, философский, потому что во время военного коммунизма все вокруг обстояло так печально, что размышлять о злобе дня казалось делом и невозможным, и бессмысленным. Однако сегодня мне пришлось задуматься о вещах конкретных, а именно о том, кто мог убить директора треста тугоплавких металлов Бориса Семеновича Гуся.

– А я, гражданочка, третий день прихожу и все не могу попасть!

Разумеется, Зоя Пельц не могла этого сделать, в этом я был совершенно уверен. Тут, наконец, следует признаться, что я знал Зою очень хорошо, о чем почти никто не догадывался. Замечу сразу, что речь не идет о каких-то интимных вещах. Но многие, полагаю, ужасно удивились, если бы узнали, что ваш покорный слуга ни много ни мало – гражданский муж Зои Денисовны.

– Послушайте, товарищ, вы же за мной стояли? Почему вы вперед лезете?

– Отвали, хмырь болотный! Сейчас моя очередь!

Вышло это, как легко догадаться, совершенно случайно. Мужем и женой мы стали, когда меня, совершенно беспомощного после ранения, Ганцзалин вез из Самары в Москву. Его остановил военный патруль, меня осмотрели и решили, что рана моя получена в борьбе против рабочего класса и меня необходимо немедленно шлепнуть.

Товарищи! Щас милицию вызову! – уже пронзительно завопил Осип Ефремович. Он двинулся на посетителей, толкнул какую-то пожилую женщину, старика, и люди стали пятиться от двери администратора к выходу. – Совесть поимейте! Каждый день! Каждый день! Товарищ Мессинг едва живой ходит! Вы из него всю кровь выпили!

Ганцзалин оскалился, как волк, и собрался героически погибнуть за хозяина. И он бы погиб, в этом нет никаких сомнений, попутно забрав с собой на тот свет кучу врагов. К счастью, случилось чудо. Ехавшая в соседнем купе молодая женщина не побоялась за нас вступиться. Наверняка вы уже поняли, что женщиной этой оказалась Зоя Денисовна Пельц. Она решительно заявила патрулю, что я вовсе не борец с рабочим классом, а ее муж, и она везет меня лечиться в Москву. А рана моя получена на охоте, притом я сам даже не охотился, а просто случайно оказался, где не следовало бы.

– Но он же обещал, что всех примет! – слабо возражали просители.

Зоя, обладающая не только добротой и красотой, но и сильной волей, так бушевала, что озадаченный патруль отступился от нас, и мы оба остались живы – и я, и Ганцзалин. Более того, именно Зоя, дав взятки, кому нужно, устроила Ганцзалина истопником, благодаря чему мы обрели крышу над головой. Одним словом, хотя общались мы редко, я любил Зою просто по-человечески, не говоря уже о том, что был ей кругом обязан.

– Я с работы отпросилась и опять не попала! Что же делать-то?!

Именно поэтому я пребывал сейчас в столь мрачном настроении и думал так сосредоточенно. – А граф не мог убить? – осторожно спросил Ганцзалин.

– Завтра приходите! Завтра! – не слушая возражений, кричал Осип Ефремович.

Эта версия, на мой взгляд, выглядела совершенно неправдоподобной. Дело в том, что Обольянинов болен, воля его подавлена, и он решительно не способен на убийство. Даже если по каким-то причинам, например, из-за денег или из ревности граф попытался бы убить Гуся, он не смог бы сделать это чисто физически… Не говоря уже о том, что ничто, абсолютно ничто не выдает в нем хладнокровного убийцу.

Наконец он вытолкал всех за дверь, с трудом задвинул тяжелый металлический засов и вздохнул с облегчением:

– Вот каждый день так, Аида Михайловна, верите?

– Трудно, – сказал Ганцзалин неожиданно печально. – Зоя не убивала, граф не убивал. Значит, мог кто угодно, народу было много.

– Верю… – улыбнулась женщина.

И ни к селу ни к городу добавил в своем излюбленном духе.

Дверь в комнату администратора открылась, и выглянул Мессинг:

– Без окон без дверей полна горница людей.

– Что, больше никого? Странно…

Это правда, народу в салоне Пельц на самом деле было предостаточно. Однако я не думаю, что имело место случайное преступление. Наверняка у убийцы были свои мотивы. И если так, то большинство подозреваемых можно отсечь сразу и рассматривать лишь оставшихся. Впрочем, это дедукция, а я, как известно, больше доверяю индукции. И потому намерен рассматривать не то, что останется после исключения всех неподходящих вариантов, а то, что представляется самым вероятным.

– Да вы никак огорчились, Вольф Григорьевич! – хлопнул себя по бокам Осип Ефремович. – Недоступный вы моему разуму человек, как говорил Петька Чапаеву! Наполеон! Ну прямо – Наполеон!

Любопытно, что после Конан Дойла дедукция стала страшно популярной и о ней знают даже люди, вовсе не способные мыслить. А вот о том, что такое индукция, представление даже у сознательных пролетариев самое смутное, строго говоря – вообще нет никакого представления.

Аида Михайловна посмотрела на растерянного Мессинга и широко улыбнулась. И тут Мессинг тоже увидел ее и уже не смог отвести взгляд.

– Что, Вольф Григорьевич? Нравится дамочка? Для вас привел! Специально для вас! Знакомьтесь! – Осип Ефремович грозно сдвинул брови. – Знакомьтесь, я вам говорю!

Индуктивное мышление детектива схоже с мышлением шахматиста. В каждой конкретной позиции у игрока может быть множество ходов, иной раз их число достигает нескольких десятков. Если шахматист будет пользоваться дедуктивным методом, то есть рассматривать все возможные ходы и по мере рассмотрения отбрасывать те, которые ему покажутся плохими, он за всю жизнь не сыграет и одной партии. Поэтому в реальности шахматист старается сразу найти лучшие ходы, а не перебирать все возможные. Как же он ищет эти лучшие? Игрок оценивает текущее положение, пользуясь так называемыми позиционными факторами. Он, например, знает, что центр лучше занимать пешками или фигурами, а если центр уже захватил противник, нужно этот центр атаковать, что конь в центре доски стоит хорошо, а на краю плохо, что для слонов и ладей нужны открытые линии, что у короля должно быть надежное убежище – и так далее. Учитывая все эти факторы, шахматист вырабатывает план, после чего делает именно тот ход, который его плану соответствует лучше всего.

Старушки, гардеробщицы и вахтерша, наблюдавшие за ними, заулыбались, захихикали.

Мессинг медленно подошел к Аиде Михайловне, чуть поклонился:

Тут надо бы сказать еще об одной вещи, которая не менее важна, чем оценка позиции. У сильного игрока и у опытного детектива важную роль играет интуиция. Например, шахматный маэстро только увидел позицию, которую разыгрывают его коллеги, и сразу, не думая, понимает, какой ход здесь лучший. При этом он не успел учесть все факторы, он даже не сосчитал количество фигур и пешек у обеих сторон или, как говорят шахматисты, соотношение материала. Маэстро, может быть, даже не понял еще, чья позиция лучше, но уже видит сильнейший ход. Как это возможно, скажете вы? Ответ простой – интуиция.

– Мессинг…

Именно благодаря интуиции мастер мгновенно, не думая, находит лучший ход, даже не составив никакого плана. Выглядит это так, как будто он просто видит его. Почему же этот лучший ход не видят шахматисты более слабые? Очень просто – опыт у мастера несравнимо больше. Он столько играл и столько анализировал партий других шахматистов, что мгновенно распознает позицию со знакомыми очертаниями. И в такой позиции он проводит либо тактический удар, либо один из стандартных стратегических планов.

– Аида Михайловна Раппопорт. – Она протянула руку, и Мессинг с готовностью схватил ее, долго тряс:

Примерно так же обстоит дело и с опытным детективом. Даже если он сам не встречался с подобным делом, он много читал о других преступлениях такого рода. И его мозг, как и мозг шахматного мастера, с помощью интуиции может мгновенно распознать преступника среди множества подозреваемых.

– Вольф Григорьевич… А вы… вы кто, простите? Вы работаете в театре? Нет, вы работаете в управлении культуры облисполкома? Я ошибаюсь?

– Вольф, ты меня удивляешь! – тут же влез Осип Ефремович. – Я думал, тебе взгляда достаточно, чтобы все знать об этой прекрасной даме. Я столько ей наговорил о тебе, столько…

Вы спросите, зачем же, в таком случае, и шахматный маэстро, и детектив тратят столько времени: один – на выработку плана и обдумывание хода, другой – на то, чтобы вычислить преступника? На это я отвечу, что интуиция иногда тоже обманывает. Вы увидели похожую позицию, не думая, пожертвовали фигуру, но не учли, что какая-нибудь скромная пешка у противника стоит на одну клеточку левее. И это меняет всю оценку позиции. То же и в уголовном сыске. Все указывает на то, что человек перед вами – мерзавец и убийца. Вы хватаете его, а потом оказывается, что он тут ни при чем. Кстати говоря, он вполне может быть мерзавцем, но не убийцей. Или даже убийцей, но в данном конкретном случае убил не он. Получается, что удар нанесен впустую, потеряно бесценное время, и в результате партия проиграна, а настоящий преступник успел сбежать.

– Не надо, Осип Ефремович, я сама как-нибудь… – с той же мягкой улыбкой перебила Аида Михайловна. – Я действительно работаю в управлении культуры облисполкома. Я бывала на многих ваших концертах, Вольф Григорьевич…

Именно поэтому и шахматный маэстро, и детектив кроме интуиции используют рациональное мышление, чтобы с помощью него проверить свое индуктивное озарение.

Я посмотрел на Ганцзалина и поинтересовался, достаточно ли ясно я выразил свою мысль?

– Благодарю вас, Аида Михайловна, вы правы, мне очень нужен помощник, но не только на сцене, но и в выборе…

– Умному свистни, а он уже смыслит, – нахально отвечал тот. И, подумав, добавил. – Алла могла убить, ее Гусь ревновал. Хотела в Париж ехать, к жениху, а Гусь сказал, что денег не даст, потому что проститутка. Она разозлилась и убила.

– Я этого еще вам не говорила… – опять улыбнулась женщина.

– Разве не говорили? А мне послышалось…

Я удивился, откуда Ганцзалин знает такие детали. Тот нехотя отвечал, что поговорил кое с кем. Мне это не понравилось: я неоднократно его просил, прежде, чем начинать следственные действия, всегда предупреждать меня.

– Вот именно, вы успели прочитать мои мысли раньше, чем я их высказала вслух. С вами опасно женщине… особенно незамужней…

– Это было не опасно, – проворчал Ганцзалин.

– А вы не замужем? – тупо спросил Мессинг.

– Что опасно, а что не опасно, позволь решать мне, – рассердился я. – Твое умение попадать в переделки на ровном месте и без того попортило мне немало крови.

Осип Ефремович хихикнул и сказал:

С минуту мы молчали. Наконец, поразмыслив, я все-таки согласился с помощником.

– Надеюсь, вы понравились друг другу. С остальными вопросами прошу в мой кабинет. – Он широким жестом указал на дверь с табличкой «Администратор» и вошел первым, оставив дверь открытой.



– В качестве рабочей версии можно взять и Аллу Вадимовну, – сказал я. – Хотя и маловероятно. Убить человека ножом, да еще и через пиджак довольно трудно. Тот, кто это сделал, был гораздо сильнее рядовой женщины… Ну, или, по меньшей мере, находился в сильной ярости – то есть в состоянии, которые судебные эксперты называют аффектом.

Они вышли из театра и медленно пошли по улице. Стояла холодная и ясная осень. Ледяной ветер, казалось, насквозь продувал Аиду Михайловну в ее стареньком тонком пальто, небольшая шляпка едва держалась на пышной прическе. Женщина то и дело дотрагивалась до нее рукой, словно проверяла, не сдуло ли ее с головы.

– Алла могла в ярости, Гусь с ней порвать хотел, – в глазах моего помощника плясал огонь от печки, такой же желтый, как сам Ганцзалин.

– Мне кажется, перед каждым вашим выходом нужно вступительное слово, которое объясняло бы суть ваших действий… суть вашего таланта… и какие проблемы стоят перед современной наукой в связи с телепатией и гипнозом…

Я кивнул: ну, хорошо, пусть так. Кто еще?

– Ну что ж, – быстро взглянул на нее Мессинг, – мое следующее выступление через два дня. Сумеете вы написать такое предварительное слово?

– Брат Зои и пианист.

– Я напишу., правда, не уверена, что с первого раза все получится…

Я снова кивнул и сказал, что вот их-то нужно рассмотреть обязательно. Сразу было ясно, что люди это серьезные и для них прирезать какого-то Гуся – совершеннейшая мелочь.

– Получится, получится, – заверил ее Мессинг и переменил тему разговора: – Вы всегда жили в Новосибирске?

– Есть еще подозреваемые?

– Нет, мы приехали сюда в тридцать седьмом году. Отца сослали… ну и мы за ним приехали.

Ганцзалин пожал плечами – он не знал.

– Отец и мать умерли?

А вот я знал. На мой взгляд, в первую очередь следовало бы заняться ходей Херувимом. Как известно, жители Китая крайне ловко орудуют ножами – сказывается их крестьянское происхождение.

– Да, отец в позапрошлом, а мать в прошлом году… И живу я теперь одна… – Аида Михайловна улыбнулась. – Но не скучаю. Много работы… у меня есть хорошие друзья, хотя я больше люблю одиночество…

Однако с ходу найти Херувима нам не удалось. Квартира его стояла брошенной, знакомые китайцы лишь отводили глаза при расспросах.

– Любите читать и слушать музыку, – добавил Мессинг. – Музыку классическую… Любите Рахманинова, Чайковского… Грига… я не ошибся? – Он заглянул ей в глаза.

– Надо к Манюшке идти, – вздохнул Ганцзалин. – Она знает.

– Да, люблю больше всего именно тех, кого вы назвали… Я же говорю, с вами опасно… вы уже все знаете, и женщина становится беззащитной перед вами… А вам правда нужен помощник?

Я посмотрел на него внимательно.

Да, конечно. Я не раз говорил об этом Осипу Ефремовичу. За границей у меня долгие годы было даже два помощника. Прекрасные, замечательные люди… но они погибли… их убили фашисты на моих глазах. После чего мне удалось убежать в Советский Союз. И здесь у меня помощника нет… хотя, конечно, можно и без помощника…

– Что это ты вздыхаешь? Ах, да, нет повести печальнее на свете, чем повесть о китайском Ромео и русской Джульетте. Ты на самом деле влюблен в барышню?

– Скажите, вы принимаете посетителей, говорите им о судьбе их близких и родственников и – вы сильно устаете от этих приемов?