— Вот что я предлагаю, — продолжал он. — Я пошлю Алана обратно к Нарби и велю ему передать, что мне удалось вступить с тобой в контакт, Хью, и что я прошу его подняться сюда на ничейную палубу, где покажу ему кое-что очень важное.

Священник поднял голову от закрытого гроба, взглянул на Джонни и тут же нашелся:

— Спасибо, Джонни, спасибо!

— Почему бы тебе самому за ним не пойти и не привести его сюда? — спросил Хью.

Но в это время Бенжамин Хори уже одергивал своего сына, пытаясь успокоить. А тот открывал рот и хотел вновь крикнуть.

— Потому, что так пытался сделать ты, когда пришел ко мне и хотел все объяснить. — Эртц смутился. — Ты вернулся от мьютов с невероятными рассказами, и я тебе не поверил, отдав под суд по обвинению в ереси. Если бы не Джо-Джим, быть бы тебе сейчас в Конвертере. И если бы ты не взял меня в плен и не затащил бы в Рубку, где я все увидел собственными глазами, я бы так тебе и не поверил. Пойми, что Нарби — орешек не менее твердый, чем был я. Мы должны заманить его сюда, а потом показать ему звезды и заставить его их увидеть. Добром, если получится, силой, если потребуется.

— Не понимаю, — сказал Джим, — чего с ним цацкаться. Куда проще перерезать ему глотку.

Но закричал не Джонни, а Роберт Таундеш. Он бросился, расталкивая толпу по краю могилы, к Джозефу, стоящему в отдалении у заброшенной могилы.

— Перерезать ему глотку было бы славно, но вряд ли практично. Ты даже не представляешь, Джим, насколько Нарби может быть нам полезен. В Совете нет офицера авторитетнее Нарби. Более того, он давно уже вершит делами от имени Капитана. Перетянув его на свою сторону, мы вообще сможем избежать войны, в исходе которой я, честно сказать, не совсем уверен.

— Аминь! Аминь! — громко орал Роберт.

— Сомневаюсь, что Нарби придет. У него нюх на ловушки, — сказал Хью.

Все встрепенулись и повернулись на крик. Спокойствие было разрушено страстным и нервным возгласом.

— Тем более должен идти Алан, а не я. Меня Нарби сразу начнет “копать”, а с Алана взятки гладки. Он ничего не скажет Нарби, кроме того, о чем мы договоримся.

— Чего вы все ждете? — кричал Бобби, — мне просто тошно смотреть на вас.

— Точно. Знать ничего не знаю, видеть ничего не видел, — сказал Алан и добавил честно и откровенно: — Я вообще никогда особенно много не знал.

— Что с ним такое?

— Джо-Джима ты не видел, о звездах слыхом не слышал. Ты просто мой телохранитель и ординарец. Нарби передашь следующее. — Эртц подробно объяснил Алану, как и что следует говорить. Удостоверившись в том, что тот все понял, он пожелал ему доброй еды.

— Боже!

— Доброй еды, — ответил Алан, стиснув рукоять ножа, и отправился в путь.

— Да он с ума сошел.

Послание Эртца Алан изложил Нарби шепотом, чтобы не подслушал слуга, стоявший за дверью.

— Успокойте кто-нибудь его.

— Эртц хочет, чтобы я шел с тобой в страну мьютов? — Ошеломленно уставился на него Нарби.

— Держите!

— Он его убьет.

— Не совсем туда, сэр. На ничейную палубу, где можно будет встретиться с Хью Хойландом.

— Что за абсурд! Да я просто пошлю стражу арестовать его и доставить сюда! — взорвался Нарби.

— Меня тошнит от ваших постных и кислых рож. Вы все лицемеры, настоящие лицемеры и предатели!

Алан понял, что наступил решающий момент. Он нарочно повысил голос, чтобы слуга за дверью, а может быть, и клерки, услышали его:

— Роберт, замолчи!

— Эртц велел передать, что если вы испугаетесь идти, то можете оставить эту затею. Он сам подымет вопрос на заседании Совета.

— Успокойся!

— Просто ужас.

Своим дальнейшим существованием Алан был обязан только тому, что Нарби был человеком интеллекта, а не грубой силы. Посматривая на нож на поясе Нарби, Алан с тоской вспоминал свое оружие, которое сдал начальнику охраны, входя в покои Старпома.

— Какой скандал!

Нарби сдержал гнев. Он был слишком умен, чтобы отнести оскорбление на счет стоящего перед ним придурка, хотя и пообещал себе уделить этой деревенщине немного особого внимания в более подходящее время. Сейчас же на принятом им решении сказались в равной мере и задетое самолюбие, и любопытство, и потенциальная угроза потери лица.

— Это же похороны, а не дискотека.

— Ты отведешь меня к Эртцу, — сказал он сурово, — и я проверю, правильно ли ты передал его слова.

— Мне тошно на вас смотреть! — Боб высоко вскидывал руки, произнося свою речь. — Вы все знали, что Лора попала в беду, но мы все, все без исключения ничего, ничего не сделали, чтобы помочь ей и спасти.

Нарби хотел было взять с собой конвой, но передумал. Не стоило обнародовать дело, не разобравшись во всех его политических аспектах, да и взять охрану в данном случае все равно что не пойти совсем. Но он нервно спросил Алана, когда тот получал обратно свое оружие:

В толпе произошло замешательство. Спокойствие сохраняли только Дэйл Купер и шериф.

— Ты хорошо владеешь ножом?

— А сейчас, вы хотите узнать, кто убил Лору?! Кто ее убил, почему ее не стало?

— Даже очень, — бодро ответил Алан.

Все сжались и с нескрываемым интересом посмотрели на Роберта, надеясь, что сейчас он произнесет имя убийцы.

Нарби от души понадеялся, что Алан не хвастун. Последнее время он часто жалел, что раньше пренебрегал военной подготовкой. Следуя за Аланом, он постепенно успокоился. Во-первых, ничего особенного не случилось, во-вторых, Алан производил впечатление опытного и надежного разведчика. Двигался он бесшумно, никогда не забывая тщательно обшарить палубу взглядом, прежде чем вылезти на нее из люка. Нарби вряд ли бы сохранял свое с трудом обретенное спокойствие, услышь он то, что слышал из тускло освещенных проходов Алан, — шорохи, из которых было ясно, что за их продвижением следят с флангов. Алана эти шорохи настораживали, хотя он их и ожидал, понимая, что Хью и Джо-Джим слишком опытны, чтобы оставить проходы без прикрытия. Но, будучи настороже, он все же не испытывал беспокойства — это пришлось бы делать, не сумей он прикрытия обнаружить. Дойдя до условленного места, Алан остановился и свистнул.

— Мы все ее убили, — пытаясь подавить рыдания, кричал Роберт, — и все ваши красивые слова не вернут ее. Так что не надо молиться. Это бессмысленное занятие.

Священник сокрушенно кивал головой.

Раздался ответный свист.

И вновь Роберт увидел Джозефа. Он перепрыгнул через могилу и расталкивая присутствующих, бросился па него.

— Это я, Алан, — крикнул он.

— Выйди на открытое место и покажись!

Агент ФБР Дэйл Купер и шериф кинулись наперерез. И они едва успели схватить разъяренного Роберта и остановить Джозефа, который тоже рванулся навстречу.

— Ты покойник, Джозеф! Ты труп, запомни это! — вырываясь из сильных мужских рук, кричал Роберт. — Покойник! Труп! Труп! Труп! Запомни!

Алан вышел вперед, не теряя, однако, бдительности. Убедившись, что его встречают друзья — Эртц, Хью, Джо-Джим и Бобо, он сделал Нарби знак следовать за ним.

— Хватит, Бобби! Остановись! — шериф и Купер пытались оттащить Джозефа от Роберта.

При виде Джо-Джима и Бобо восстановившееся было самообладание Нарби лопнуло. Он понял, что попал в ловушку. Выхватив нож, Старпом метнулся назад, однако Бобо крутнул свою пращу еще быстрее. На мгновение все застыли, но Джо-Джим резко выбил из его рук оружие.

Большой Эд стал между Робертом и своим племянником.

Нарби удирал что было сил. Хью и Эртц тщетно звали его назад.

— Бобо, возьми его! Живьем, — скомандовал Джим.

Первым пришел в себя Джозеф. Он перестал сопротивляться и вырываться из рук Эда. Низко склонил голову, и на его скулах заходили желваки. Он исподлобья смотрел на разъяренного Роберта, пытающегося вырваться, но ничего не говорил.

Бобо рванулся вперед.

Лиланд Палмер едва сдерживал рыдания, которые буквально рвались из него. Наконец, он посмотрел на парней, и его лицо исказила гримаса боли. Он пошатнулся и бросился на гроб своей дочери, который уже был помещен над ямой.

Гроб покачнулся, блоки заскрежетали, и он медленно с телом Лиланда на крышке среди живых цветов начал опускаться в могилу.

Вскоре он вернулся и, уложив Нарби на пол, заметил:

Присутствующие опешили. Только агент Дэйл Купер успел броситься к могиле и ухватить за ворот пиджака отца Лоры.

— Быстро бегает.

Врал Касьян или нет? Почти нет. Когда я ближе познакомился с «Пироговской лаврой» и «Горячим полем», то рассказы Касьяна даже бледнели… Бледнели и трущобы «Вяземской лавры».

Нарби лежал, почти не двигаясь, стараясь восстановить дыхание. Бобо вытащил из-за своего пояса отнятый у Старпома нож и попробовал его на жестких волосах своей левой руки.

— Девочка моя! Не уходи! — громко кричал мужчина.

Трудно себе представить что-либо подобное в центре столицы.

3. Набор

Но ворот пиджака сильно передавил его горло, и вместо слов послышалось хрипение и бульканье. Боясь, что Лиланд может задохнуться, Дэйл разжал руки. И мистер Палмер вновь закричал:

— Хороший клинок, — одобрительно хмыкнул он.

Ночь в «Пироговской лавре» я провёл, разумеется, без сна, хотя и имел свою койку у Ефима. Но можно ли уснуть в комнате величиной 3х4 сажени[137], в которой, кроме большой русской печи, помещается 40 человек ночлежников! И каких ночлежников?! Половина пьяных; все развесили тут же для просушки свои плотные «портянки»; вентиляции никакой… А насекомые?! Нет, нет; лучше на воздух… Не жить же мне здесь! Несколько ночлежных часов, а в пять часов утра все равно все подымаются!

— Лора! Лора! Девочка моя! А гроб в это время то опускался на дно могилы, то поднимался из нее.

— Верни ему нож, — приказал Джо. Бобо удивился, но выполнил приказ, забрав у Джо-Джима свою пращу.

Я пошёл по переулку… Тихо… У забора рынка прислонились и дремлют несколько траурщиков. Солнце ещё не всходило. Где-то в стороне слышны слабые стоны. Я чувствовал усталость и присел у ворот одного из домов. В доме все спало. Готов был я и задремать, как вдруг точно из земли вырос Касьян и опустился рядом со мной на скамью.

Рабочие с силой крутили ручки, пытаясь остановить это безумное кощунственное движение гроба.

Нарби был удивлен не меньше Бобо тем, что получил свое оружие обратно. Но чувства свои он умел скрывать намного лучше карлика. Он даже сумел изобразить достоинство, принимая нож обратно.

— Ты чего же бродишь, не спишь? — спросил он меня, осматривая пристально с головы до ног.

И странно: глаза его как-то нехорошо блестели; сидеть с ним рядом в этом глухом переулке было не особенно приятно. У меня мелькнула мысль, не подозревает ли Касьян во мне переодетого сыщика? Слишком пристально он всматривался, да и сам он прожжённый траурщик, воспитавшийся на «Горячем поле», которое считается бродяжками «университетом». Он легко мог заметить мой «маскарад» своим опытным взглядом и сообщить свои подозрения «лавре». А тогда…

— Лиланд! Лиланд! — кричала миссис Палмер.

— Послушай, — обеспокоенным голосом начал Эртц, — мне очень жаль, что так вышло. Но другого пути удержать тебя не было.

— Не спится, с непривычки, на новом месте, — отвечал я спокойно, не поворачивая головы.

— Давай поднимай скорей! — кричал кто-то из присутствующих, — крути сильнее ручку.

Усилием воли Нарби восстановил холодное самообладание, с которым обычно воспринимал жизнь со всеми се поворотами. “Проклятье, — подумал он, — ситуация просто идиотская. Ну, ладно”.

— Сыграть хочешь? У тебя деньги есть? — продолжал Касьян.

— Спать хочу. Какая теперь игра? Я сел подремать.

— Поднимай гроб!

— Забудем об этом, — сказал он вслух. — Просто я шел на встречу с тобой, а увидел вооруженных мьютов. В странные ты игры играешь, Эртц.

— На биржу выйдешь?

— Что вы там уснули, да поднимайте же гроб!

— Разумеется, а то чего же я тут околачиваюсь?

— Приношу свои извинения. Следовало, конечно, предупредить тебя, — Эртц позволил себе маленькую дипломатическую ложь. — Но позволь представить тебе Джо-Джима. Он у мьютов все равно что у Экипажа офицер. А с Бобо ты уже познакомился.

— К Ефиму? Или все равно к кому?

— Держите!

— Нет, к Ефиму. Я хочу у него поселиться и работать.

— Доброй еды, — вежливо сказал Джо.

— Слушай! После «выноса» пойдём на «горячее поле». Там будет игра и выпить можно. Летом там хорошо: наших на даче там не одна сотня. Привольно, воздух хороший и свободно. Там и спится лучше.

— Поднимайте!

— Хорошо, увидим.

— Доброй еды, — машинально ответил Нарби.

— Мистер Палмер!

Касьян замолчал. Так мы просидели должно быть несколько часов, в дремоте. Прокричал петух трактирщика Васильева[138], взошло солнышко и переулок стал оживляться. Появились опять бабы с горячими ковригами по полторы копейки, рубцом и др. яствами. Как тараканы из щелей выползали траурщики с сонными, утомлёнными, опухшими физиономиями.

Наступило неловкое молчание. Нарби первым нарушил его.

— Лора! Доченька моя!

— Я полагаю, Эртц, что у тебя были серьезные причины послать за мной.

Никто не умывался, не здоровался и не перекрестил лоб. Протирали заспанные глаза, чесали пятернёй голову, ругали кого-то неопределённо, непечатными эпитетами и жаловались, что «голова трещит». Жаловались все, потому что большинство с вечера были пьяны, а остальные провели ночь в такой атмосфере, что и трезвый превратился в пьяного.

Скрипели блоки машины для опускания гроба в могилу. Визжали натянутые стальные тросы. Гроб вновь опускался на дно могилы. Миссис Палмер упала на колени и заглянула вглубь ямы. Там на крышке гроба, раскинув руки и ноги, лежал ее муж и кричал:

— Серьезные, — согласился Эртц. — Настолько, что даже не знаю, с чего начать. Слушай, Нарби, ты мне не поверишь, но я видел собственными глазами: все, что нам сообщил Хью, было абсолютной правдой. Я был в Главной рубке. Я видел звезды.

— Лора! Доченька моя, вернись!

Вот уж поистине где было бы неуместно сказать «доброе утро». Зато тут и не принято «здороваться». Ну, у кого утро «доброе»?! Каждый встал с разбитыми нервами, полубольной, полуголодный, и встал для чего? Что у него в перспективе? Ведь в самом деле у этих людей, не имеющих ни кола, ни двора, нет никаких человеческих потребностей и самых элементарных условий общежития в смысле людской жизни! Бродяжка — тот считает своё положение случайным, временным, проходящим; чернорабочий имеет семью в деревне, куда ездит каждый год отдыхать; извозчик, официант, по крайней мере, обеспечен в куске хлеба и тоже имеет хату в деревне или жену в подёнщицах. А факельщик из «Пироговской лавры»? Заработок случайный, не постоянный; род занятий такой, что непривычного человека коробит от одного названия; обстановка хуже всякого животного. Месяцами они не обмывают физиономии, не моют рук; из сотни один имеет вторую смену белья; круглый год в одном костюме; единственное богатство и достояние их — сапоги.

Нарби уставился на него.

Гроб медленно начал выплывать.

Сапоги для факельщика главное и необходимое условие его заработка, принадлежность профессии, без которой он не может быть траурщиком и не заработает ни гроша. Как музыкант без инструмента, плотник без топора, работник без рук и факельщик без сапог; он может быть в одной рваной рубашке, но непременно должен быть в сапогах, потому что весь «парад» ему даст гробовщик, кроме сапог. Последние не полагаются и не даются, из опасения, что «траурщик» сбежит с ними!

— Эртц, — сказал он размеренно, — ты сошел с ума.

— Ты испортил ей всю жизнь. Хоть это не порти! — зло бросила женщина в могилу.

К 5 часам утра «траурная биржа» была в сборе. В широком месте Малкова переулка, имеющим вид площадки, собрались факельщики. Картина, достойная кисти художника! Я видел группы пересыльных арестантов до облачения их в казённые халаты; видел тысячную толпу чернорабочих, ожидающих на Никольской площади найма; наконец, «интервьюировал» бродяжкой разные вертепы и трущобы Петербурга, но такой «картины» не видал. Больно и смешно. Грустно и едва сдерживаешь смех.

— Ты говоришь так, потому что не видел, — взволнованно выпалил Хью, — но Корабль движется, Корабль…

Наконец, могильщики смогли закрепить блоки, и гроб завис где-то посередине. За руки и за ноги шериф с Дэйлом Купером и двумя полицейскими вытащили перепачканного глиной мистера Палмера.

Представьте себе толпу в 250–300 человек пропившихся оборванцев в возрасте от 16 до 80 лет и в костюмах от дырявой ситцевой рубахи до женской кацавейки. Никто во всей толпе не имеет целых брюк, а некоторые из чувства скромности прикрывают руками изъяны «невыразимых». А позы, физиономии, ужимки?! Буквально нет двух-трёх физиономий «в порядке». Кривые, с провалившимися носами, подбитыми скулами, вырванными клоками бороды, с какими-то удивительными природными недостатками, например, узкий лоб, вдвое выше всей остальной части лица, или наоборот, едва заметные глазные щели помещаются совсем на лбу. У одного рот настолько ушёл в сторону, что он может доставать языком кончик уха; а у другого оторвало где-то всю верхнюю губу. Не подумайте, что все это «калеки». Вовсе нет. Они не обращают малейшего внимания на подобные пустяки и так привыкли ко всяческим «изъянам», что не замечают своего уродства.

— Погоди, Хью, дай я сам, — остановил его Эртц. — Слушай меня внимательно. Нарби, сам решай, что к чему, сам делай выводы, но сейчас я хочу рассказать тебе то, что видел и понял я. Меня отвели в Капитанскую рубку — помещение со стеклянной стеной. И за стеной — необъятное пустое черное пространство, такое большое, что ничего большего быть не может, больше Корабля! И в нем горят звезды! Звезды, о которых мы читали в древних мифах!

В начале шестого часа на «биржу» вышли наборщики. Кроме Ефима набирать факельщиков пришли ещё четверо, таких же, как и Ефим, подрядчиков, взимающих за комиссию по пятаку с рыла. Мигом их обступили и начались переговоры.

— Доченька, доченька моя! — сжимая кулаки, шептал мужчина.

— Мне восемнадцать человек к Шумилову, на Морскую.

— Ты ведь считаешься Ученым. — На лице Нарби изумление смешивалось с отвращением. — Где же твоя логика? “Больше Корабля”! Абсурд! Одно понятие противоречит другому: Корабль есть Корабль. Весь остальной мир — лишь его часть. Ты увидел или убедил себя, что увидел что-то из ряда вон выходящее, но чем бы ни было явление, увиденное тобой, оно не может быть больше того объема, в котором содержится. Таковы элементарные законы физической природы мира.

— Мне шестнадцать человек к Филиппову[139], на Конюшенную.

Он все продолжал рваться:

— Словами этого не объяснишь… — снова начал Эртц.

— Мне двенадцать человек для «бюро» на «Остров».

— Доченька!

Условия найма всем известны, порядки тоже, так что разговаривать много не приходится. Ефим скомандовал «смирно» и стал отсчитывать: «раз, два, три». Кого он тронул по плечу, сказал «раз» или «два, пять, семь», тот взят и отходит в сторону. Я попал шестым к Шумилову на Морскую и отошёл к своей группе. Через полчаса биржа закрылась. Наряды все были набраны и человек 100 остались за штатом. День был неудачный — мало богатых похорон. Иногда случается, что не хватает людей, особенно летом, когда траурщики уходят на отхожие промыслы.

— Конечно, не объяснишь, и я про то же.

Но его удерживали.

Близнецы перешептывались друг с другом с видом полнейшего омерзения. Наконец Джо громко сказал:

Заштатные побрели в трактиры, а избранные стояли группами. К каждой группе подошёл свой наборщик, осмотрел всякого, выстроил попарно и скомандовал «марш». В предшествии Ефима мы зашагали молча и сосредоточенно, направляясь на Морскую хоронить «анарала».

Священник, не поднимая головы, читал молитву. А Джонни Хорн, бегая по кладбищу, во все горло кричал:

4. Вынос

— Хватит болтать! Пошли!

В начале седьмого часа мы были на Большой Морской близ Гороховой. Ельник, густой слой соломы перед домом и шныряющие тёмные личности около ворот дома свидетельствовали, что здесь именно «вынос». Ефим скомандовал нам «стой» и пошёл собирать сведения. Минут через десять приехали и дроги с балдахином.

— Аминь! Аминь!

— Верно, — охотно согласился Эртц, — давай отложим спор до тех пор, пока ты не удостоверишься собственными глазами. Фин, пора в путь, идти нам далеко.

Мы сгруппировались у ворот и вели беседу. Из восемнадцати человек большая половина были ещё пьяны, не успели отрезвиться после вчерашнего «угара». Стали крутить из газетной бумаги «цигарки» и обмениваться впечатлениями.

— Эх, житьё наше горемычное! Похороны енерала поди тысячи полторы стоят, а нам по 55 копеек с рыла. Хорошо, если наш покойник был добрый, тогда дадут на чай, а то и в пустую сыграет!

— Идти? Куда еще идти?

Бенжамин Хорн в развевающемся сером пальто гонялся за сыном.

— Не дадут, так мы среди дороги и покойника бросим! Тоже церемониться не станем!

— Наверх, в Главную рубку.

— Джонни, — просил Хорн, — уймись, успокойся! Где этот чертов психиатр? Сволочь, я не заплачу ему гонорар. Он так меня опозорил перед всеми.

— Степановы траурщики в прошлом году так и сделали; бросили покойника на Гороховой и пошли назад. По рублю дали, только бы вернулись!

Собравшиеся следили за погоней.

— Не смеши меня. Я иду вниз.

— А то как же? Тратят сотни, тысячи рублей, а бедным людям жалко двугривенный дать! Поди, нам не радость тоже здесь с шести утра околачиваться. Трудимся, не Христа ради просим!

Ефим вышел:

— Джонни, маленький, иди сюда!

— Нет, Нарби. Вниз ты сейчас не пойдешь. Я и вызвал тебя сюда только для того, чтобы отвести в Рубку.

— Ребята, по 30 копеек на брата господа дали…

— По тридцать? Ну, не жирно! Чтоб им…

А маленький раскрывал рот и уже весело кричал:

— Не валяй дурака. Мне туда идти незачем, у меня и так хватает здравого смысла во всем разобраться. Тем не менее ты заслуживаешь поощрения за установление дружественных контактов с мьютами. Полагаю, мы можем выработать определенные принципы сотрудничества с ними…

— Стройтесь в линию. Раздевайтесь!..

— Аминь! Аминь! Мои верные индейцы, за мной!

Джо-Джим шагнул вперед.

Как это раздеваться? Здесь на улице раздеваться? Да ведь у некоторых из нас и белья вовсе нет? Сняв зипун, остаётся как мать родила? Что это за безобразие?

Между тем траурщики уже раздевались. Косой Сенька действительно остался без рубашки. Большинство же в каких-то грязных лохмотьях, сквозь которые выглядывало голое тело.

— Попусту тратишь время, — ровным голосом сказал Джим. — Мы идем наверх, и ты идешь с нами.

— Да он же сумасшедший!

Мимо ехали «ранние» обыватели и с удивлением смотрели на наш маскарад.

— Конечно, сумасшедший.

— Об этом не может быть и речи, — покачал головой Нарби. — Но не исключено, что я соглашусь позже, когда мы выработаем принципы сотрудничества.

Ефим достал из ящика в дрогах несколько куч траурных облачений и стал примерять на нас фраки, панталоны, шляпы, крепы и белые кисейные шарфы, надеваемые через плечо. Фраки подгонялись не сразу; пришлось примерять по несколько раз и все это время 18 человек оставались раздетыми на улице, вызывая насмешки и остроты прохожих.

После я узнал, что такой порядок уличного раздевания существует у всех гробовщиков, не исключая и бюро. Дело в том, что по распоряжению господина градоначальника факельщикам запрещено ходить в своих нарядах по городу и они не могут одеваться в своём Малковом переулке; в квартиру же покойника их не пускают, опасаясь краж; на дворе облачаться не позволяют часто дворники, и волей-неволей остаётся только улица!

— Настоящий псих.

С противоположной стороны к нему придвинулся Хью Хойланд.

Мне кажется, подобное безобразие очень легко было бы устранить, обязав гробовщиков возить свою прислугу к месту выноса в каретах. Расход на кареты совершенно ничтожен по сравнению с теми громадными суммами, которые они берет за свои процессии. Во всяком случае, переодевания на улице составляет явление совершенно невозможное. Мне пришлось, например, простоять в одной рубашке добрых полчаса, пока Ефим пригнал мой фрак. Ну, а если на дворе 30 градусов мороза? Благодарю покорно!

— Если ты не понял, что к чему, то позволь тебе объяснить: ты идешь с нами наверх. Сейчас.

— Да.

Вынос был назначен в 9 часов утра. Совершенно одетые, мы праздно должны были ждать почти два часа. Некоторые посмелее пошли «нюхать» на кухню. Там иногда перепадёт стакан водки, а то и двугривенный за какое-нибудь мелкое поручение. Приехал «сам» Шумилов. Ефим встретил его и провёл «по фронту». «Сам» видимо остался доволен и прошёл в подъезд на квартиру покойного.

Нарби взглянул на Эртца. Эртц кивнул:

— Все они, Хорны, такие. И Джерри такой.

Томительно долго тянулось время. На улице собиралась толпа праздного люда, глазевшего на приготовления выноса. Удивительная наша «толпа»! Чего она не видала? Что ей тут интересного? А стоит ведь часами!

— Мои верные индейцы, за мной! — и с диким улюлюканьем он носился, прячась за крестами по кладбищу.

— Именно так дела и обстоят, Нарби.

Я попробовал заговорить с каким-то купцом, стоявшим несколько поодаль от толпы на панели. Надо было видеть с каким презрением, отвращением купец отскочил от меня, не дослушав даже вопроса. Точно я хотел укусить его. А ведь наряд мой был неплохой. Огромная треуголка с белым галуном, фрак, отороченный таким же галуном и брюки с лампасами. Так как белья (крахмальной машинки) ни у кого не было, то воротник и грудь закрывались белым шарфом, перекинутым через плечо. Разве не эффектный наряд? Но, б-р-р, мне самому этот наряд и эти траурщики были до того отвратительны, что я вполне понимал брезгливость отскочившего от меня купца.

Наконец, двое полицейских сбили его с ног и, заломив руки, затащили в машину.

Нарби злобно выругался про себя. Великий Джордан! Ну и влип. Где только была его голова, когда он согласился идти на встречу с Эртцем? Идиотская ситуация, просто идиотская. А этот двухголовый только и ждет, чтобы он, Нарби, полез в драку. Он опять выругался про себя и сдался, сохраняя, насколько было возможно, хорошую мину при плохой игре.

У этих людей нет никакого понятия о чистоплотности как тела, так и души. Старый, выброшенный гробовщиком за негодностью покров составляет очень часто «любимое одеяло» траурщика! Не забудьте, что мало-мальски порядочный покров гробовщик никогда не бросит, а изрежет его на украшение гробов или костюмов. Все брошенное после похорон покойника до последней тряпки разбирается траурщиками нарасхват. Те, кому приходится жить в гробовых мастерских, охотно спят в запасных гробах. Дежурящие при гробе с покойником хладнокровно пьют и едят тут же. Слезы, рыдания, отчаяние близких также мало обращают на себя их внимание.

Леди-С-Поленом, которая присутствовала на похоронах с самого начала, нервно дергала свое полено и принялась шептать, поглаживая небольшой сучок:

— Хорошо, я пойду, чтобы не затевать бессмысленных споров. Показывайте дорогу.

В начале десятого часа нас позвали «выносить гроб». Я не пошёл и остался с несколькими другими зажигать факелы. Минут через двадцать послышалось пение хора певчих, а за ним духовенство и все прочее. Нервы мои были не в порядке. Я взял свой факел и ушёл вперёд. Знакомый читателям «мажор» был уже на месте со своей булавой. О, как он был величествен в этом блестящем наряде и в сознании, что он открывает шествие, он даёт тон всей процессии и в некотором роде он особа. «Мажор» не удостоил меня не только кивка, но даже не посмотрел на такую «дрянь». Он смотрел внимательно на балдахин, чтобы уловить момент тронуться. Наконец, он произнёс самому себе «марш», круто повернулся, взмахнул булавой и сделал шаг вперёд. Я поднял свой факел и пошёл в первой паре за ним.

— Держись за мной, — ответил Эртц.

— Запомни, запомни все это. Потом сможешь рассказать. Смотри на этих людей и запоминай. Вечером мы с тобой все это обсудим. А я запишу все это в большую толстую тетрадь.

Что я в эту минуту чувствовал? Мне было, прежде всего, ужасно стыдно. Я не стыдился ездить извозчиком, служить официантом, ходить бродяжкой. А тут невыносимо было стыдно, когда я, как дурак, бесцельно, бессмысленно шагаю по мостовой, а по обе стороны улицы стоит толпа и смотрит. Зачем я шагаю? Какую и кому я приношу пользу?! Не сущее ли это дармоедство, тунеядство? Что мы делаем с шести утра и до 11 дня, когда пришли на кладбище, разделись на могилах, сдали вещи амуниции, получили по 85 копеек и пошли в трактир. Наши обязанности были окончены в одиннадцать часов утра, но, Боже Правый, что это за обязанности? Пройти с фонарём несколько вёрст и все! Где же работа, труд, занятие, дело?

Вот за это бесцельное, ни за что не нужное дармоедство, тунеядство, которое, однако, оплачивается и составляет средство к существованию, и стыдно!

Джо-Джим подал условный сигнал пронзительным свистом, и к отряду мгновенно присоединились с полдюжины мутантов, то ли выросшие из-под палубы, то ли горохом скатившиеся с потолка. Нарби даже стало плохо от страха, внезапно охватившего его с новой силой: он только сейчас понял до конца, как далеко завела его неосторожность.

Женщина начала баюкать свое полено.

Очевидно, платится именно за эту дурацкую роль, служащую посмешищем, какой-то иронией над человеческим достоинством. Если дроги везут шесть лошадей, когда могла бы вести одна, это ещё извинительно, потому что лошадь может служить декорацией, но восемнадцать человек в шутовских костюм для декорации? Это, воля ваша, позор! Неудивительно, что люди, избравшие себе это занятие профессию, потеряли всякое представление о человеческом достоинстве!

— Видишь, мужчина гоняется за своим сыном. Сын у него настоящий псих, не то, что мы с тобой. Слышишь меня, полено, слышишь?

5. Отпетый

Шли они долго — Нарби с непривычки еле тащился за остальными. По мере подъема равномерное ослабление силы тяжести помогало ему, но оно же и вызывало приступы тошноты. Конечно, как и все, рожденные на борту Корабля, он в какой-то мере адаптировался к ослабленной силе тяжести, но на верхние палубы не забирался со времен бесшабашной юности, и сейчас ему приходилось нелегко. Незадолго до конца пути он совсем выбился из сил. Джо-Джим отослал охрану вниз и приказал было Бобо нести его, но Нарби отмахнулся. Согласно плану Хью они пошли прямо в Капитанскую рубку. В какой-то мере Нарби уже был подготовлен к тому, что его ожидает, как сбивчивыми объяснениями Эртца, так и оживленными рассказами Хью, который держался подле него большую часть пути. Хью даже проникся симпатией к Нарби — наконец-то нашелся свежий слушатель!

— Не стоит! И так обойдётся, — объявил Ефим, когда зашла речь о проводах небогатого покойника на городское Преображенское кладбище по Николаевской железной дороге.

Полено, естественно, не отвечало, и женщина все быстрее и быстрее его баюкала.

— Проводим до вокзала и довольно?

Хью вплыл в дверь первым, сделал аккуратное сальто в воздухе и уцепился рукой за кресло. Другой рукой он широким жестом обвел гигантское окно.

— Довольно! Не стоит ломаться…

— Не плачь, не плачь, не расстраивайся. Мы пойдем с тобой домой, и я погрею тебя у камина, нам будет хорошо. Ты будешь тихо спать, а я выпью стаканчик апельсинового сока.

— А вы позвольте мне проводить до места, — заявил я, — мне все равно делать нечего, а хочется отдать долг покойному как следует, до могилы. Там, ведь, дело найдётся.

— Смотри, вот они! Разве это не прекрасно?

— Глуп ты, милый человек, ведь «чайные» по двугривенному получены, больше ничего не дадут.

Двенадцатилетняя сестра Донны, Гарриэт внимательно рассматривала все, что происходило вокруг. Ее глаза округлились от удивления, когда она видела подымающийся и опускающийся в могиле гроб. Когда безумный Джонни носился по кладбищу, перепрыгивая через могилы, Гарриэт решила, что она изменит план своего очередною недописанного романа. Теперь-то она точно не станет топить свою героиню в озере, а сбросит ее с высокого обрыва на железную дорогу и ее переедет поезд. Такой финал казался юной графоманке более привлекательным. Ей казалось, что изуродованное и разорванное колесами локомотива, тело убитой героини будет производить куда большее впечатление на читателя, чем холодный распухший труп утопленницы.

Лицо Нарби сохраняло прежнюю невозмутимость, но он долго и пристально смотрел на звезды.

— Все равно, у меня усердие есть без «чайных».

— Поезжай, коли хочешь, я тебе не запрещаю.

Она решила вскоре изменить и этот финал, усовершенствовать его.

— Занятно, весьма занятно, — заметил он наконец. — Никогда не доводилось мне видеть ничего подобного.

Хоронили мы среднего чиновничка, оставившего вдову с пятью малолетними детьми. Горе, нужда и отчаяние у гроба не поддаются описанию. Слезы малюток-сирот, не сознающих ясно своей утраты, но горько плачущих над неподвижным трупом отца, производили подавляющее впечатление и хватали за душу. Нервы всех были потрясены до крайности.

— “Занятно”! — воскликнул Хью. — Это не то слово. Чудесно, великолепно!

Пусть локомотив растерзает тело девушки на мелкие куски, на такие, что ее не смогут даже собрать и сложить. И тогда ей не придется описывать похороны.

— Барыня, покойничка помянуть пожертвуйте, — подошли к рыдавшей вдове два факельщика.

Она подняла голову, устремила на просивших бессмысленный, тупой взор и молчала.

— Пусть будет чудесно, — согласился Нарби. — Эти маленькие огоньки и есть те самые звезды, о которых говорится в мифах?

Наконец-то, священник дал знак, и два широкоплечих могильщика принялись забрасывать гроб землей.

— На чаек, сударыня, — повторили факельщики.

Я не вытерпел, схватил негодяев за шиворот и отбросил их в сторону. Я и забыл, что сам был в траурной треуголке. Мои «коллеги» вломились в страшную амбицию, подозревая, что я сам хотел, один, получить с вдовы «на чаек», благо вдова «расчувствовалось» и может нечаянно, по ошибке, «рублёвку» дать. Ругательствам и угрозам обиженных не было конца.

Все стояли и исупленно молчали. Только Леди-С-По-леном продолжала шептать, прикасаясь губами к растрескавшейся коре своей игрушки:

— Да, — ответил Хью, испытывая какое-то смутное беспокойство, — но они вовсе не маленькие. Они огромны, как Корабль. Они кажутся маленькими из-за гигантского расстояния. Видишь гу, которая поярче? Она больше, чем другие, потому что ближе. Я думаю, это и есть Прокси-ма Центавра, хотя точно не уверен, — сознался он в приливе откровенности.

Мы проводили скромную колесницу до вокзала. Траурщиков было четверо; трое ушли, и я один отправился с поездом на Преображенское[140] кладбище. Похороны устраивал мелкий гробовщик. Он сторговался за 55 рублей, но получил только 25 рублей задатку. Ему хотелось скорее получить остальные 30 рублей. «После возиться придётся». Он со счётом вертелся все время около вдовы, которая едва поспевала за ехавшей чуть не рысью колесницей. Вид вдовы был так ужасен, что даже гробовщик не решился заговорить с ней о счёте. На вокзале пришлось ждать. Вдова, окружённая детьми, совсем одна села или скорее упала на скамью и воспалёнными глазами следила за дорогим гробом, который понесли на платформу. Гробовщик не вытерпел:

— Слушай, слушай, и все запоминай. Какие у них лица, посмотри. Они же все сумасшедшие люди. Они все ненормальные. Запомни их, ты будешь главным свидетелем. Ты сможешь рассказать все, что увидело.

Нарби быстро глянул на него, потом снова на большую звезду.

— Сударыня, позвольте по счету получить остальные.

— Как далеко до нее?

Женщина высоко подняла, и словно показывала ребенку похороны, долго держала полено над головой.

Испуганная она вскочила со скамьи и стала искать кошелёк.

— Благодарю вас, — раскланялся гробовщик.

— Не знаю. Но буду знать. В Главной рубке есть специальные приборы для измерения расстояния, только я пока еще в них не разобрался. Дело не в этом. Главное — мы прилетим туда, Нарби!

— Ты не бойся, твое время придет. Найдется хороший человек и обо всем у тебя спросит. И вот тогда-то ты все расскажешь обо всех.

Мне не удалось увидеть, сколько он получил и не обсчитал ли он вдову, которая ничего не видела и не помнила. Гробовщики пользуются такими моментами. Ведь не каждый день выпадают такие «случаи». А жить и пить надо ежедневно. Ergo[141]: «момент следует ловить».

— Вот как?

Женщина прижала полено к своему лицу.

Для покойников и провожатых существует на Николаевской дороге отдельный вокзал, платформа и особые поезда. На платформе было около двадцати гробов, с дощечками «отпетый» и «неотпетый». Первых было восемь, вторых больше, десять. Последние, кажется, больничные судя по внешнему виду гроба и отсутствию кого-либо из провожатых. Гробы поставили в товарные вагоны. Ровно в половину одиннадцатого пришёл пассажирский поезд; к нему в хвост прицепили вагоны и мы поехали до станции «Преображенской».

— Ты мне ничего не хочешь сказать? Нет?

— Вот именно! И завершим Полет!

День был чудный, жаркий. Пассажиры, ехавшие весёлыми группами на охоты, в гости, и не подозревали, какой «хвост» находится у их поезда. Стоны и слезы провожавших, убожество «последнего долга» и сильный трупный запах составляли принадлежность этого «хвоста». А трупные мухи, жужжавшие вокруг гробов и садившиеся потом на нас, траурщиков? Если бы пришлось ехать ещё одну-две станции, я, кажется, выскочил бы с поезда, бросив своё «интервью».

Но поезд остановился. Кладбищенские служители встретили наши вагоны с носилками. Один на один уставили «отпетых» и потащили к вырытым заранее могилам. «Неотпетых» понесли в церковь, где началась уже литургия. На двадцать покойников было только шесть человек провожавших и один (я) траурщик! Более чем скромно! Тут, видимо, мало соблюдается церемоний.

Казалось, что она и в самом деле слышит какие-то слова, идущие из глубины сухого мертвого дерева.

Нарби хранил непроницаемое молчание. Старпом обладал хорошо дисциплинированным умом и в высшей степени логичным мышлением. Способный администратор, он умел при необходимости принимать мгновенные решения, но по характеру был склонен по мере возможности воздерживаться от выводов и суждений, пока как следует не переварит и не усвоит полученную информацию. Сейчас, в Капитанской рубке, Нарби был еще более неразговорчив, чем обычно. Он внимательно смотрел и слушал, но почти ни о чем не спрашивал. Хью не обращал внимания на это. Рубка была его гордостью, его любимой игрушкой. Он был счастлив одним тем, что мог показать ее новому зрителю и без умолку рассказывать о ней.

Я пришёл к приготовленным могилам с дощечками. Их скорее можно назвать «колодцами». Гробы не «опускают», а «погружают» в воду. Когда все «погружены», их засыпают и втыкают шест. Этот шест с табличкой образует эмблему креста. На дощечке: «Иван Петров», «Марья Степанова». Но в который колодец погрузили Марью и в который Ивана — никто не знает. Дощечки, заранее приготовленные, лежали в куче и после их прибивали как попало. Скоро отдали «последний долг» всем этим Марьям и Иванам. В храме продолжалось ещё отпевание «неотпетых». На кладбище ощущался сильный трупный запах. Слышались рыдания, вопли отчаяния.

В кафе Нормы было довольно многолюдно и весело. Наконец-то, весь городок отошел от всего того ужаса и неразберихи, которые творились на кладбище. И чтобы как-то снять напряжение, многие подались вечером пропустить рюмочку-другую в кафе.

На обратном пути по предложению Эртца все остановились у Джо-Джима. Кровным братьям было просто необходимо вовлечь в свое дело Нарби, в противном случае вся операция теряла смысл. Старпом против задержки возражать не стал, придя к выводу, что его безопасности во время этой беспрецедентной вылазки в страну мутантов действительно ничто не угрожает.

Скорее, скорее на свежий воздух. К платформе подошёл дачный поезд. Из окон виднелись нарядные туалеты дам, слышался весёлый говор, смех. Я побежал к вагону второго класса и занёс уже ногу на ступеньку, как меня кто-то схватил за рукав и грубо оттолкнул:

— Пошёл вон, куда лезешь!

Он выслушал Эртца, изложившего их намерения. Но хранил молчание до тех пор, пока у того не лопнуло терпение.

Шейла в форменной одежде и с белой наколкой в волосах стояла за стойкой. Напротив нее сидели два уже немолодых лесоруба в клетчатых пиджаках. Их обветренные лица раскраснелись от выпитого.

Это был кондуктор. Я опять забыл, что на мне наряд факельщика.

6. Хозяева

— Мы ждем ответа!

— Ну, как? Как там было? — расспрашивали они Шейлу, которая присутствовала на похоронах. Им-то самим попасть туда не довелось.

Один из шести дней я провёл в мастерской «хозяина» средней руки в качестве «штучника», поставляющего гробы. Разумеется, гробов не делал и не поставлял, но мне хотелось провести этот день в «семье» гробовщика, чтобы постигнуть все скрытые пружины промысла и сделать наблюдения над внутреннею жизнью этих мрачных ремесленников.

— Ждете моего ответа?

— Представляете, — говорила Шейла, громко смеясь и ничуть не заботясь о том, какое впечатление она произведет на остальных посетителей кафе, — этот мистер Палмер прямо так и плюхнулся на крышку гроба.

Какое душу мутящее кощунство и цинизм царят в этих тесных, грязных, подвальных «мастерских», пропитанных запахом сивухи, ладана и трупа?! Букет ужасный именно своим сочетанием. А эти люди, люди, утратившие страх, уважение и благоговение пред последним вздохом ближнего, пред тою загробною жизнью, куда они ежедневно напутствуют и провожают десятки людей!

Она широко развела руки, перегнулась и легла грудью на стойку, показывая, как мистер Палмер убивался на гробе дочери.

— Разумеется. От тебя многое зависит.

Я приведу несколько фактов из жизни «хозяев», очевидцем которых я сам был и читатели пусть сами сделают выводы.

Степан Дмитриев, человек не первой молодости, семейный и богатый. У него дочь невеста и сын подросток занимаются приёмом заказов. Живёт он довольно прилично и вне сферы своей деятельности мог бы считаться вполне приличным купцом, но… но он потомственный гробовщик до мозга костей, унаследовавший все инстинкты и чувства принадлежать своей профессии. Он ходит в соседний трактир с условием, чтобы в случае смерти хозяина или жены его похороны были отданы ему; иначе он «ходить в трактир не будет». С тем же условием он забирает товар в лавках, нанимает квартиру, даже знакомится с кем-нибудь. Все помыслы и вожделения его направлены к… «покойникам», которые его кормят, поят и дают возможность богатеть. Он нежен с богатыми покойниками, как влюблённый с невестой, и груб, жесток с бедными мертвецами, как ростовщик с безнадёжным должником.

Это Нарби знал. Знал он и то, какой ответ от него ожидается, но по привычке тянул время.

— И все кричал: «Дорогая моя Лора, вернись!» А гроб… ну прямо умора — то вверх, то вниз, то вверх, то вниз. Могильщики все никак не могли удержать его, поднять кверху. А он все кричит: «Лора, моя дорогая, вернись!»

Однажды на Выборгской стороне хоронили богатую старушку. Гробовщики один за другим стали визитировать к сыну старушки, когда умирающая была ещё жива. Сын пришёл в ярость и встречал каждого поленом дров. Явился и Степан Дмитриевич. Как человек опытный, бывалый, он пустился бежать обратно по лестнице, едва завидев молодого человека в кухне. Но предательское полено достигло его на площадке и грохнулось об его спину. Степан Дмитриевич даже присел, испустив стон. Нестерпимая боль началась под ложечкой. Он чувствовал, что полено отшибло у него что-то внутри. Горе, злоба, досада Степана Дмитриевича были так велики, что он решил отомстить за себя. Знаете, как? Он добился заказа хоронить старушку и приписал сыну к счёту ровно 150 рублей, во что он ценил полученные от полена повреждения.

— Что же, — Нарби важно выпятил губу и сплел пальцы. — Мне кажется, что проблему следует разделить на два пункта. Если я правильно понял, Хью Хойланд не может выполнить задуманное и исполнить древний План Джордана, пока весь Корабль не будет объединен под единой властью, пока на всем пространстве от страны Экипажа до Главной рубки не воцарятся единый порядок и дисциплина. Так?