Я не хотел ни врать, ни вдаваться в подробности и сказал:

— В удивительное место.

— И чем же оно удивительно?

— Ну, тем, что оно некорпоративное, ненавороченное и там нет таких, как я.

Она засмеялась:

— Вы чудной все–таки.

Я передал ей деньги.

— Спасибо, я стараюсь. А на самом деле просто пытаюсь говорить правду.

— Я тоже. Мой отец никогда не говорил о матери и ее друзьях. Тем приятнее встретить тех, кто ее знал.

— Ну еще бы. А что ты думаешь о шкатулке, которую я для нее откопал? Она из коллекции Дикаринских, и я потратил черт знает сколько времени, чтобы их уломать. Они никак не хотели ее продавать. Но я знал, что Глория будет от нее в восторге.

— Ну что же, удачи. А для меня у вас какая–нибудь правда найдется?

— По правде говоря, она не вызывает у меня доверия. Да что там, я просто уверен, что это подделка.

Она сказала это игривым тоном, и мое сердце забилось, Я столько мог ей сказать. Я мог бы признаться в своей идиотской любви, мог бы рассказать, сколько радости она принесла в мой тусклый мир… но тут я понял: единственное, в чем я мог бы ей честно признаться, — это в том, что я терпеть не могу кофе.

— Ты это серьезно? Ей уже успел сказать? — вскинулся Дмитрий.

УСЛОВИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ БРАЧНОГО СОГЛАШЕНИЯ

— Да нет, конечно. Но крышка плохо прилегает и какая-то небрежная гравировка на змеях.

От него рукой подать до послебрачных разногласий.

— Ах это. Женщина, которой шкатулка принадлежала раньше, уронила ее, и пришлось укреплять шарнир. Я также подозреваю, что она чистила золото каким-то абразивом — вот гравировка и пострадала. Но ты видел клеймо?

— Я больше не смотрю на клейма. Их так легко подделать. Надо осматривать вещь в целом, только так можно выявить фальшивку. Иначе видишь, что получается. Не обижайся, что я тебя учу.

Мое брачное соглашение вызвало у меня улыбку. Когда мы женились, я его даже не читал, а теперь смотрел на него и радовался. Оно оказывало на меня почти магическое действие. До свадьбы это была больная тема для отца, для меня и для Элис. Отец категорически требовал, чтобы мы его подписали. Я еще более категорически требовал порвать его в клочья. Тут вмешалась благовоспитанная Элис и ради всех нас — чтобы предотвратить семейную распрю, — любезно согласилась его подписать.

Дмитрий с улыбкой потрепал его по плечу и отошел.

Я не склонен к оккультизму, и меня сильно удивило, что бездушный контракт может стать каналом связи с миром духов. Однако же именно так и вышло. Прямо не соглашение, а уиджа — «говорящая доска» для спиритических сеансов.

«Точно подделка», — подумал Саша.

Своими четкими компактными формулировками папа сплел для меня страховочную сеть. Я остервенело кидался на него, требуя, чтобы он не марал наши большие светлые чувства своим циничным юридическим крючкотворством, а он с подчеркнутой учтивостью пропускал мои нападки мимо ушей, — и слава богу. Ведь в этом соглашении есть все, что мне теперь необходимо. Например, пункт, согласно которому в случае какого–либо «сомнительного с моральной точки зрения» поступка невесты она, уже в статусе жены, не сможет претендовать на какие–либо дополнительные финансовые выплаты от фирмы «Шоу и сыновья» (включая причитающиеся мне премии или дивиденды). А главное — жена лишится права на квартиру, которую любит больше всего на свете, так как это жилое помещение является собственностью фирмы. Кроме того, отец юридически законопатил доступ к деньгам, находящимся в доверительной собственности. Попросту говоря, это означает, что ей причитается половина средств на нашем общем текущем счете, то есть в лучшем случае несколько сотен фунтов. И все.

Подняв свой стакан с венецианского столика, Саша присоединился к гостям, присев на диван рядом с итальянской принцессой.

Слезы выступили у меня на глазах; я сидел один, в полной тишине, вчитываясь в старый договор, но мне казалось, что рядом сидит папа, — то была, наверное, самая волнующая минута в нашей с ним жизни. Спустя долгие годы после своей смерти отец сумел сделать то, на что многие отцы вообще не способны: он сумел меня защитить.

— Ну наконец-то! — услышал он голос Глории, приветствовавшей своего последнего гостя.

Обернувшись, Саша увидел Крейга Типпета.

«Этого просто не может быть», — подумал он в отчаянии.

Глория провела гостя по комнате, представляя его остальным. Наконец очередь дошла до Саши.

УСЛОВИЯ И СОСТОЯНИЕ ОТЦА

— Крейг, познакомьтесь с Сашей Озеровским, нашим молодым искусствоведом. Саша, это мой большой друг, адвокат Крейг Тпппет.

И у него бывали особые минуты.

— Мы с князем Озеровским уже знакомы, Глория. Можно сказать, старые приятели.

— Да, действительно, — сухо подтвердил Саша. — Мистер Типпет приходил сегодня в «Лейтон», чтобы наложить запрет на наши майские торги.

Папа не раз шутливо предупреждал: «Сердце каждого мужчины из рода Шоу работает нехорошоу». Он был прав. Его собственный отец умер в расцвете сил от осложнения на сердце, мой папа — тоже. Значит, и мое сердце Шоу не сможет работать долго. Оно бьется как птичка — тугой, полный тревоги комочек, — неустанно гонит кровь, приближая собственный конец. Мне вспомнился Даг, разговор про полмиллиона шансов, которые предлагает жизнь; скорее всего, мне следует урезать свой срок лет на двадцать, подумал я; значит, принимать решения надо быстрее, иначе я тоже превращусь в осевший в конторском кресле гниющий труп, но моей смерти никто и не заметит.

— Надеюсь, вы понимаете, что здесь нет ничего личного. Просто у меня такая работа, — с усмешкой ответил адвокат.

Папа знал, что у его сердца тоже короткий век, но, по моим наблюдениям, никогда не цеплялся за жизнь и не пытался спорить с судьбой. Можно только догадываться, сколько порывов и мечтаний он похоронил в своей душе. Свой внутренний мир он таил даже от нас, сыновей, и порой казалось, что никакого внутреннего мира у него нет. Но мама, помнится, иногда приоткрывала завесу: ей не хотелось, чтобы мы видели в нем лишь законника, холодного, черствого зануду.

— Сегодняшний вечер полон сюрпризов, — весело сказала Глория. — А сейчас приглашаю всех к столу.



Мама была воплощением любви и радости жизни, она в любую минуту была готова прийти нам на помощь. Помоему — без всяких скидок, — лучшей матери и представить себе невозможно. А воспоминания об отце бывают не слишком приятными. Мы, мальчишки, считали его сухарем, жестким поборником дисциплины, без малейшего намека на чувство юмора. Свой отцовский долг он рассматривал как некий семейный вариант профессиональной работы: по дому там и сям попадались крошечные, написанные от руки листочки с договорами между ним и нами, они были скреплены подписями обеих сторон. Например: «Если я вымою папину машину, то получу надбавку к недельной сумме карманных денег». Отцу они, наверно, казались забавными; но я‑то еще помню наши детские рисунки на холодильнике — с годами они были погребены под стикерами с написанными от руки договорами, и от этой перемены мне даже теперь немного не по себе. Эмоциональность была ему не свойственна, но это не означает, что он, в отличие от других людей, был не способен на глубокие сильные чувства, — просто никто о них не подозревал.

Ужин прошел намного веселее, чем ожидал Саша. Принцесса сказалась уроженкой штата Флорида, которая за двадцать лет, проведенных в Риме, сумела превратиться в итальянку самого первого разбора. Она не слишком серьезно воспринимала свой титул. Из их беседы за ужином Саша узнал, что она серьезно интересуется музыкой, поэтому большую часть времени проводит в путешествиях, сопровождая своего протеже — молодого многообещающего баритона.

В детстве я как–то спросил маму, каким папа был в молодости. Ее ответ меня поразил.

— Он превзойдет самого Сэмуэля Рэми. Голос у него потрясающий, а ведь ему всего двадцать семь.

Я думал, она скажет что–нибудь вроде: «Твой папа, Фрэнк, был очень похож на тебя», или «Твой папа был в точности как Оскар: очень честолюбивый».

— Да, он прекрасный певец, принцесса.

А она неожиданно сказала:

— О, только не называйте меня принцессой — я ведь из Таллахасси. Люди меня просто удивляют. Единственная радость от титула — это возможность размахивать им перед носом у тех, кто его лишен, но жаждет получить. Такие, как ваш Дмитрий, просто обалдевают, когда какая-то безродная девка вдруг выбивается в принцессы. — Принцесса подмигнула Саше. — Зовите меня просто Кенди — все мои друзья называют меня именно так.

— Твой папа был в точности как Малколм, — такой же норовистый: вечно на всех давил и навязывал свое мнение.

— Хорошо, Кенди так Кенди, — подмигнул Саша ей в ответ.

— В жизни не поверю! — воскликнул я. — Папа — такой, как Малколм?! Не может быть! Таких, как Малколм, больше нет.

Сидя во главе стола, Глория развлекала гостей рассказом о том, как ее случайно заперли в дамской комнате Бленхеймского дворца с одной английской герцогиней.

— А откуда, по–твоему, Малколм взялся? Он точно пошел не в меня, это отцовские гены. Ты еще молод, тебе не понять, что жизнь меняет человека. Не забывай: твой папа возглавил юридическую фирму под давлением своего отца. Уж поверь мне, поначалу он тоже противился. Бунтарем в вашем, современном смысле слова он не был, но тогда, в шестидесятые, из всех моих знакомых твой папа одним из первых стал серьезно заниматься вопросами защиты окружающей среды. Хотел использовать свое юридическое образование и опыт не на составление контрактов для корпораций, а на привлечение этих корпораций к суду — чтобы они несли полную ответственность за нарушение соответствую. щего законодательства. Много лет подряд он ночами разрабатывал важнейшие подзаконные акты; они действуют и по сей день. Он серьезно, с душой относился к этой работе,

— Мне пришлось взобраться к Джейн на плечи, а ведь все происходило в пятидесятые годы и на мне было это необъятное платье от Диора. Оно закрыло Джейн лицо, и она ничего не видела и только смеялась. Не забывайте, что это Бленхейм и окошко над дверью находится на высоте примерно четырнадцати футов. Я стала бросать через нее куски мыла, пока снаружи не заметили, что в комнате кто-то есть.

Вопрос напрашивался сам собой:

Все дружно засмеялись.

— Ну и что же с ним случилось?

— Кто-то увидел куски мыла, падающие в коридор?

— Если без обиняков, случились ты, Малк и Оскар, — сказала мама. — Жизнь–то не стояла на месте, пришлось ему впрягаться в лямку: он же был главой семьи.

— Не совсем так, — продолжала Глория. — Просто мне повезло, и я сбила диадему с герцогини Девонширской.

— Хотелось бы только, чтобы он хоть иногда проявлял свои чувства, — проронил я.

Последовал очередной взрыв смеха.

— Знаю, Фрэнк, знаю, — отозвалась мама.

— К счастью, Дево прекрасная женщина и нисколько не обиделась. А теперь, если вы покончили с десертом, мы можем перейти в библиотеку и выпить кофе.

Нельзя сказать, что папа никогда ие выказывал, что у него на душе.

Все поднялись. В библиотеке к Саше подсел Крейг.

Иногда он все же вылезал из своей темницы в виде строгого костюма в тонкую полоску. Но был крайне далек от бурных эмоциональных излияний. Однако изредка случались и такие. Как сын, скажу: жизнь с отцом походила на странствие по обширному серому бетопиому пустырю, где иной раз сквозь крошечную трещину пробивался и распускался одинединственный мак,

— Вы на меня обиделись? — спросил он.

Как–то раз — папа был уже в преклоином возрасте, — мы с ним ехали на машине; скорее всего, я вез его в клинику на диспансеризацию, Мы, как водится, обсудили вопросы, касающиеся наших клиентов, перебрали рабочие новости и сплетни; общих тем для обсуждения уже почти не осталось.

— Мистер Типпет, я с вами практически не знаком, — возразил Саша. — Это всего лишь вторая наша встреча, но всякий раз вы ухитряетесь преподнести мне разного рода сюрпризы. Давайте наконец познакомимся по-человечески. Разрешите представиться: Саша Озеровский.

— Крейг Типпет. Рад нашей встрече.

Я включил радио: Джон Лепнон пел «Imagine»,

Они пожали друг другу руки.

Папа был ие из тех, кто отбивает такт ногой, Когда он потянулся к радио, я решил, что песия, наверно, его раздражает, и он хочет либо уменьшить громкость, либо выключить приемник, но он прибавил звук; мы дослушали до конца, и папа сказал:

— Вы уверены, что сумеете добиться судебного запрета на торги?

— Вот, Фрэнк, вроде незатейливая, но прекрасная песня о людях, О тех, кто не возлагает надежд ни на религию, ни на идеалы — сколько из–за них горя и войн на земле; она о тех, кто просто живет в ладу с другими людьми. Знаешь, это была любимая песня твоей матери[209].

— Как адвокат семьи фон Кемп уверен абсолютно. Как ваш новоявленный друг могу сказать, что не совсем. Это долгая история, и я сомневаюсь, что в Америке найдется суд, который сочтет, что богатой немецкой семье следует возвратить дорогую безделушку, даже если она и была украдена у них шестьдесят лет назад.

После продолжительных эмоциональных засух такие моменты приносили невероятное облегчение. Я отвернулся, чтобы отец не заметил навернувшиеся на мои глаза слезы.

— Кажется, сегодня я уже слышал что-то подобное.

— Знаю, папа. Ты прав: прекриасная песня.

— Фон Кемпы не основные мои клиенты. Гораздо больше работы мне дает Глория.

УСЛОВИЯ И СОСТОЯНИЕ НАДЕЖДЫ

— Наши отношения будут конфиденциальными?

Я такой не один, есть и другие, похожие на меня.

— Возможно. Будем держать друг друга в курсе дел, пока идет судебное разбирательство. Это поможет нам обоим.

— Боюсь, что все запросы мне придется передавать в наш юридический отдел.

Прежде чем в последний раз отправиться на встречу с Оскаром, я напечатал конии всех контрактов, к которым приложил шкодливую руку. В первую очередь те, которые вызывали у меня особую гордость. А потом — все подряд, от первых мелких проб до совсем бредовых пассажей, когда я уже не владел собой и вписывал целые абзацы в договоры с фабрикантами оружия. В последнее время я совсем закусил удила и кучу новых договоров изменил до неузнаваемости. Сложенные в стопку, они кажутся одинаково нудными и маловажными, но, говоря по правде, ничего более важного и весомого я за всю свою жизнь не сделал.

— Разумное решение. Я скоро с вами свяжусь.

С этими словами Крейг поднялся и пошел прощаться с хозяйкой дома.

Затем я взял розовый маркер и выделил все добавленные мной фразы, чтобы взгляд читателя сразу уперся в эти жуткие вставки,

К Саше сразу же подсел Дмитрий. Он был слегка пьян.

А потом… Возможно, так потешалась надо мной моя сильно пострадавшая память (я никогда не узнаю этого наверняка, да и нсего прочего тоже). Короче, расцветив розовым маркером свой лучший опус, я перечитал один договор из тех, к которым впервые рещился приложить руку, и заметил там кое-что новое — такое, чего сам я точно не вписывал,

— Не пора ли и нам попрощаться? — спросил он.

Не вери своим глазам, я перечитал договор раз, другой…

— Давно пора, — ответил Саша, ставя на стол пустую кофейную чашку и поднимаясь с дивана. Они подошли к Глории, которая целовала уходящую Кенди.

Похоже, еще один юрист, возможно, наш же собственный, присовокупил кое-что от себя, то есть откликнулся, светил ия мою ветаику, Инымц словами, другой юрист на свой лад подправил мою «правку»: в гуще петита, сразу за словами «Иисус прослезился», которые вписал я, в договоре появилась фраза: «И не без оснований».

Я собрал контракты и, улыбаясь, пружинистым шагом отправился к Оскару. Вошел в кабинет и молча положил стопку на стол.

— О, вы тоже меня покидаете? Дмитрий, Саша, спасибо, что пришли, — сказала Глория, обнимая Сашу за плечи. — Саша, большая радость встретить вас после стольких лет. Вы так похожи на свою мать. Надеюсь, мы скоро увидимся.

— Не сомневаюсь в этом. Может быть, вы захотите прийти к нам в «Лейтон» на презентацию Снегурочки? На следующей неделе мы устраиваем небольшой прием.

УСЛОВИЯ И СОСТОЯНИЕ ОСКАРА

— Позвоните мне завтра. Я с удовольствием приду, — пообещала Глория, провожая их до двери.

Выйдя в вестибюль, молодые люди спустились на лифте на первый этаж.

Столетнюю хорошую репутацию можно вмиг потерять.

— Спасибо, что привел меня сюда, — поблагодарил Саша Дмитрия. — Я в восторге от Глории и ее коллекции.

Пришлось ждать.

— Рад, что тебе понравилось, — вежливо ответил Дмитрий.

Оскар разговаривал по телефону. Он подмигнул мне, но беседы не прервал.

На улице их ждала машина.

Рассеянно поглядел на договоры.

— Я подброшу тебя до дома, а потом поеду в отель. Здесь совсем недалеко, — сказал Дмитрий.

— Спасибо, — поблагодарил Саша, садясь в машину.

У него упала челюсть, он смолк. Не попрощался с собеседником, не положил трубку на место — просто уронил ее на стол и начал остервенело листать контракты, чуть ли не утыкаясь носом в бумагу, будто не верил своим глазам. Лицо его побагровело.

Следом за ним влез Дмитрий и сразу же потянулся за стаканом. Саша назвал водителю свой адрес.

— Это что, шутка? — выдавил он. — Что происходит?

— Хочу кое-что у тебя спросить, — начал Дмитрий.

Я улыбнулся, и паника на физиономии Оскара сменилась огромным облегчением. Он ведь знать не знал, что ко мне вернулась память.[210]

Саша насторожился.

— Ну, блин, ты даешь, Фрэнклин! Здорово меня разыграл. — Оскар прижал руку к сердцу и тяжело плюхнулся на стул. — Круто, блин. Я уж было решил, что мы потеряли миллионы фунтов на этих контрактах. Выходит, Версия дваноль способна шутки шутить!

— Давай спрашивай.

Я не засмеялся и даже не улыбнулся, я по–прежнему смотрел ему прямо в глаза.

— Как давно ты работаешь в «Лейтоне»?

Он изменился в лице, облегчение сменилось яростью.

— Семь лет.

— Приличный срок. И хорошо платят?

— Какие, брат, шутки, — сказал я, — Все вполне серьезно. Эти контракты уже у клиентов, они действуют, но законной силы у них не больше, чем у завязавшихся узлом макарон.

— Это личный вопрос. Я никогда не обсуждаю такие вещи.

— Ах, как благородно. Ладно, у меня есть деловое предложение. Господин Дикаринский оказывает мне поддержку в делах и хочет, чтобы я открыл свой бизнес в Америке. Если мы продадим статуэтку, то сможем стать партнерами. Как ты на это смотришь? Я гарантирую, что буду поставлять из России вещи не хуже этой Снегурочки, а ты откроешь здесь русскую антикварную галерею высшего класса с клиентами вроде Глории Грир. На меня здесь смотрят с предубеждением как на нового русского, и вряд ли я сумею это отношение переломить. Ты же в таком деле просто незаменим, и плата будет соответственной. Плюс комиссионные.

Саша улыбнулся:

Оскар ахнул, лицо его побагровело, пальцы скрючились; едва переводя дух, он прогавкал:

— Заманчивое предложение, надо обдумать.

— Зачем? Почему! Это? Это!

К счастью, машина остановилась у его дома.

— Я приехал. Спасибо за ужин и все остальное. Встретимся на приеме на следующей неделе, если ты, конечно, придешь.

— Что ж, — невозмутимо сказал я, — даже производители бомб в глубине своих плутониевых душ наверняка питают малюсенькую слабость к поэзии.

— Обязательно буду, — коротко ответил Дмитрий, захлопывая за Сашей дверь лимузина.

— Но!.. Но!..

— Кстати, — продолжал я, будто мне вдруг вспомнился ничтожный пустячок, — я все знаю про твои с Элис шашни.

Я думал, Оскар рухнет в сердечном приступе, но он лишь отступил от меня на шаг, будто боялся заразы, и, вывернув шею, крикнул в открытую дверь:

— Эй, кто–нибудь, немедленно заберите контракты и тщательно выправьте текст! Что сидите, болваны! Сейчас же исправить ошибки!

— Поздно, — сказал я. — С минуты на минуту зазвонят телефоны[211]…

Глава 10

Вту же минуту раздался трезвон.

На следующее утро Саша с трудом оторвал голову от подушки, однако сумел собраться с силами и опоздал на работу всего на несколько минут. Взбежав по лестнице, он вошел в роскошный вестибюль.

По бесчисленным телефонам бесчисленные сотрудники уже вели переговоры. Паника захлестывала один стол за другим; кто–то вдруг вскочил и крикнул:

Проходя мимо стойки, заметил, что витрина, где стояла Снегурочка, пуста. Надо сходить за ней в хранилище, подумал Саша. Из-за стойки выглянула Люсиль, убиравшая канцтовары.

— Оскар, это вас, шестая линия!

Следом другой голос:

— Оскар, третья линия…

Еще трое присоединились к общему хору:

— Вторая линия, Оскар…

— Линии седьмая и девятая, Оскар…

— Оскар, вас, десятая линия…

— Оскар!

— Оскар!

Прикрывая трубки рукой, они держали их наготове ждали, что предпримет Оскар.

Казалось, он вот–вот полезет на меня с кулаками, но он развернулся на каблуках, помчался в кабинет и стал что–то быстро и громко говорить в телефонную трубку.

Я улыбнулся, помахал коллегам — они сделали вид, что ничего не заметили, — и вышел из конторы навсегда.

УСЛОВИЯ И СОСТОЯНИЕ УКЛАДКИ ВЕЩЕЙ

Укладывать надо немного и быстро.

Когда она влетела в квартиру, я уже совал вещи в сумку. Давненько не видел я жену такой непричесанной: волосы взлохмачены, на затылке вместо аккуратного пучка нечто похожее на глиняный горшок, скособочившийся на гончарном круге. Я был и рад, и опечален. Рад, потому что эта растрепа живо напомнила мне ту небрежную и очаровательно беспечную девушку, в которую я когда–то влюбился. А опечален потому, что, глядя на нее, понял: это конец, я вижу ее в последний раз.

— Каких слов ты от меня ждешь? — спросила она.

— Знаешь, я больше не буду отвечать на глупые вопросы, — медленно проговорил я. — Целых семь лет я исправно на них отвечал. Сама найдешь ответ, ты же сметлива. Впрочем, вот что я тебе скажу: насчет клерка Икс ты ошиблась. Даже он, всегда готовый отказаться от борьбы и покориться, в конце концов убеждается, что его покорность не беспредельна.

Элис качнулась и села на кровать, совсем рядом со мной; удивительно, подумал я и сунул в сумку еще пару рубашек.

— Столько событий навалилось: ты серьезно пострадал в аварии, я была измучена до крайности, плюс к тому серьзный эмоциональный кризис, потребовалась перестройка сознания, чтобы справиться с последствиями твоей аварии, Между тем — жесткий рабочий график…

Я медленно поднял руку, чтобы остановить этот поток слов, посмотрел на нее с глубокой нежностью и тихо сказал:

— Элис, прошу тебя, заткнись наконец, блин.

— Как ты смеешь!

— Как ты смеешь?

— Ты не представляешь, каково мне жилось после твоей аварии.

— Понимаю. Но ты же трахалась с Оскаром еще до моей аварии.

— Ох, да пошел ты…

— Давно не слышал от тебя таких разумных речей.

— Ну, так случилось, мы же с Оскаром очень схожи: оба стремимся к максимальному успеху, оба альфа–лидеры, ты же наверняка понимаешь, что мы в высшей степени совместимы и…

— Сделай милость, миссис менеджер, избавь меня от вашего специфического жаргона, — попросил я.

— Пойми, мы оба, Оскар и я, — люди одного типа.

— Верно, вы с Оскаром — те еще типчики.

— Не знаю, что тебе и сказать.

— Не сомневайся, для начала и это сойдет, — заметил я. — Неужто, Элис, ты не обкатала данный сюжет в ролевых играх? Печально, печально. Я думал, ты хотя бы на нашу нынешнюю встречу придешь во всеоружии. Или ты по самонадеянности полагала, что день расплаты не наступит никогда? Что вы с Оскаром — повелители вселенной, и все ваши проделки будут приняты на ура?

— Погоди, Фрэнк, давай на минутку прервемся, передохнем и перегруппируемся.

— Знаешь что? Этой ролевой игре не повредила бы небольшая доза азарта. — Я зашел в ванную, взял зубную щетку, бритву и кинул в сумку. — Давай добавим ей пару параметров. Новые условия. Скажем, на этот раз тебе разрешается говорить только на общепринятом языке. На обычном родном языке, Который ты усвоила еще ребенком, задолго до того, как бегло залопотала на обожаемом тобой корпоративном жаргоне. Ну как, справишься? Никаких модных терминов, Таковы мои условия. Согласна?

Я проверил содержимое сумки; вещей набралось неиного. Трудно поверить, как мало нам, в сущности, нужно для жизни.

Элис стояла будто набрав в рот воды, — может, мысленно перебирала свой базовый словарный запас.

— Вспомни все те слова, которыми пользовалась раньше, Они и составляют то, что принято называть английским языком, Сегодня на нем говорят все. По крайней мере, все те, кто не говорит по–китайски.

— Прекрати, это жестоко, — сказала она и заплакала.

Стало быть, она еще способна плакать. Признаюсь, в душеу меня что–то шевельнулось, захотелось ее обнять[212]. Досадно: я был настроен во что бы то ни стало сохранять хладнокровие, а веду себя, как ребенок.

— Фрэнк, почему ты так жесток? Это на тебя совсем не похоже, — сказала она.

— Неужели, Элис? Уточни, какой же я на самом деле?

— Ты — чудесный человек, Фрэнк, милый, добрый, щедрый, ради других ты готов на что угодно…

— Так кто же я? — Ты — мужчина, которого я люблю, Фрэнк, — сказала она.

— Кто–кто я?

— Куда ты клонишь, Фрэнк, почему задаешь один и тот же вопрос?

— Так кто я, Элис?

— Ты — Фрэнк.

— Известный также под именем?..

— На что ты намекаешь?

— Известный также под именем Клерка Икс, — сказал я.

— Опять! Не надо, Фрэнк, я же сказала, это не имеет к тебе никакого отнощения.

— Прекрати врать. Тесты, все те тесты с результатами в баллах, — они же мои. Ты с наслаждением делала из меня посмешище. Как ты могла, Элис? Как ты решилась так со мной поступить?

— Отчасти я, конечно, использовала твои показатели, потому что у тебя был блестящий ум, ты был нацелен на успех.

— Здесь главное слово был. Я страшно разочаровал тебя, Элис, да?

— Ничего подобного, Фрэнк.

— Да, очень разочаровал.

Я подсел к ней, взял ее за руку. Она рыдала так, что кровать под нами задрожала.

— Вовсе нет, Фрэнк, это я все испортила, — сказала она, слегка склоняясь ко мне; наши плечи почти соприкасались. — Мне очень, очень жаль. Ты сможешь меня когда–нибудь простить?

Я заглянул ей в глаза и тихо обронил:

— Ни за что.

— А я ведь многим для тебя пожертвовала. — Она отстранилась. — Знаешь, сколько требуется душевных сил, чтобы, как прежде, быть преданной женой? Ты хоть представляешь себе, на что я шла ради тебя? Я — человек креативный, с высокой степенью мотивации. Я добилась успеха, а ты тем временем сидел на месте и тупел, А я что–то собой представляю.

— Ага, представляешь собой корову. Есть чем гордиться!

— Я не корова! Я — блестящий специалист в области подбора кадров и советник–консультант по вопросам реорганизации…

— Прости, Элис, — прервал я и вскинул сумку на плечо. — Ты все–таки не удержалась: «советник–консультант по вопросам реорганизации». Я тебя предупреждал.

Она изменилась в лице; затем встала, пригладила растрепавшийся пучок, одернула юбку и усилием воли взяла себя в руки.

Я стоял рядом, она утерла слезы и ровным голосом сказала:

— Что ж, Фрэнк, тогда катись на все четыре стороны, блин, мне плевать.

— Я внимательно рассмотрю твое указание, — отозвался я.

— Заткнись! — бросила она. — Я намерена ободрать тебя как липку. Квартира принадлежит мне, даже не пытайся ее отбить, к тому же тебе на нее начхать. А я всю душу в нее вложила; деньги твои я тоже заберу, вместе с акциями фирмы, а она вскоре, в пределах месяца, будет зарегистрирована на бирже, и я в одночасье разбогатею.

— Кстати, — подхватил я, — боюсь, тебя ждет маленький неприятный сюрприз: ничего подобного не произойдет, По условиям трудового договора с нашей компанией, квартира принадлежит мне, все мои деньги находятся в доверительной собственности той же компании, а что касается регистрации на бирже, то этого, к сожалению, не случится, Когда у Оскара будет время, он тебе все подробно объяснит.

Я достал брачное соглашение и положил рядом с ней на кровать.

— Возможно, ты этого документа не помнишь, но ты его подписала. Это брачное соглашение. Папа настоял, благолови Бог его душу. Честно говоря, тебе по этому договору не причитается ровно ничего, разве только рубашка, чтобы спину прикрыть. Рубашка, впрочем, прелестная.

Читая брачное соглашение, она стала постепенно съеживаться и оседать; так при грамотно организованном сносе рушится здание. Спина ее согнулась, голова опустилась на грудь, волосы свесились на лицо, взгляд метался по сторонам, не фокусируясь на строчках; потом кулак плюхнулся на край кровати, разжался, и брачное соглашение, шелестя страницами, довольно изящно спланировало на пол.

— Можешь не торопиться, — сказал я. — Прочтешь в удобное для себя время. Это — поистине лучшее творение моего отца. Он был поэт. Понимал человеческую природу как никто.

Она взглянула на меня, от смятения ее гладкий лоб прорезали морщины; а до меня вдруг дошло, что я забыл обдумать прощальную речь. Не отрепетировал свой уход из ее жизни.

Надо бы изречь что–то мудрое, запоминающееся, мелькнула мысль; но я лишь улыбнулся и сказал:

— Ну что ж. Пока–пока.

КЛАУЗУЛА 3.2 САМОУБИЙСТВО

УСЛОВИЯ И ПРИМЕЧАНИЯ УСЛОВИЙ И ПРИМЕЧАНИЙ

Подобно любому бесконечному циклу, даже условия и примечания, как я понимаю, имеют свои условия и примечания.

УСЛОВИЯ И СОСТОЯНИЕ КАССАНДРЫ

А греки были не дураки.

Я лишь один из сонма забытых оракулов.

Наша жизнь переполнена всевозможными предостережениями. Они везде; в документах: «Действуйте согласно инструкции!»; в Библии: «Не убий!»; в пословицах и поговорках: «Поспешишь — людей насмешишь!» И что мы делаем со всей этой премудростью? Мы на нее плюем.

Нам говорят: «Не превышайте скорость!» — а мы даем по газам, потому что «живем один раз, нет времени на всякие мелочи».

Стойте!

Жизнь и есть мелочи. Текст жизни меняется со временем, но надпись мелким шрифтом внизу листа остается неизменной: «Чувствуйте себя как дома, но не забывайте, что вы в гостях».

Остановитесь на минутку и подумайте об этом.

Вот вы вынырнули из тьмы небытия. В детстве все просто — не суй пальцы в розетку, не поперхнись, не играй со спичками. Вы превращаетесь в подростка, и требования к вам становятся настойчивей и строже: не кури, не умирай молодым, слушайся родителей (им виднее)! И вот вы уже земную жизнь прошли до половины, вы стареете, и требования начинают путаться — не спеши, лови каждое мгновение, умей радоваться мелочам, скажи жене, что любишь ее. А потом Время кончается, и стоит вам только начать что–то соображать и прислушиваться к простым истинам жизни, как вас безжалостно из нее выдергивают и вы обращаетесь в пшик.

Подвиньтесь, пожалуйста!


От кого: frankversiya3.0@hotmail.com Кому: oscar@shaw.sons.com Копия: ninashaw@hotmail.com


Тема: Верни мне мою селезенку!


Привет, Оскар — мой брат, сторож, босс и предатель.
У меня нет уверенности, что из–за моей диверсии ты лишишься всех своих клиентов, но не сомневаюсь, что некоторых ты все же потеряешь, и жизнь твоя станет сплошным кошмаром: тебе придется судорожно объяснять, каким образом деньги клиентов — миллионы фунтов! — превратились в никчемные бумажки, пестрящие убогими шутками.
А это значит, что тебе пора распрощаться с давно лелеемой мечтой о бабле, которое посыплется на тебя с фондовой биржи. Там не любят тех, кто в один день лишается крупных сумм. Бухгалтеры таких казусов не одобряют. Что, досадно? Ведь ты вот–вот должен был стать непристойно богатым. (Утешайся тем, что непристойным ты останешься при любых условиях.)
Я тихой сапой испортил — или подпортил? Или, может, подправил? — целую кучу договоров. Так что готовься к нашествию обозленных клиентов:[213]
Короче, ты влип по полной. И даже твой дешевый шарм тебя не спасет. Подозреваю, что твоя «полузвездная» слава юриста высшего класса скоро сдуется; я почти уверен, что Совет по этике предложит тебе освободить кресло. Не успеешь глазом моргнуть, как твоя слава сменится бесславием.
Если ты до сих пор еще не понял, это — предсмертная записка самоубийцы.
Но самоубийство тут не обычное. Кончаю с собой не я, простой смертный. Это корпоративное самоубийство — явление сугубо современное, чисто документальное. Я стираю себя с бумажной страницы; впредь надеюсь жить в более реальном мире. Твердо уверен водном: никто и никогда больше не наймет меня работать юристом. Эта уверенность дарит мне ощущение безмятежного благополучия.
Когда где–нибудь осяду, быть может, даже воспользуюсь той прекрасной зарплатой, которую ты мне собственноручно отписал, и займусь тем, о чем мечтал всегда: буду лечить людей, чтобы хоть отчасти компенсировать добром то зло, которое творил прежде. Помнишь день, когда я ухитрился вынудить тебя подписать мой новый трудовой договор?
Знаю, я чуточку исказил факты, и предвижу, что ты обратишься в судстребованием аннулировать договор, поскольку он был подписан в специально подстроенных обстоятельствах, дабы ввести тебя в заблуждение. Однако случись нам с тобой обсуждать вопрос о подстроенных, заведомо несправедливых обстоятельствах, мои собственные обстоятельства покажутся суду предельно несправедливыми. И потому взываю к твоему природному представлению о справедливости и прошу считать эти деньги компенсацией за ущерб. Надеюсь, у тебя хватит чувства чести оставить в силе мой новый договор; пусть он будет неким возмещением за то, что ты так подло опозорил мою жизнь. Возможно, Оскар, я тебя переоцениваю, но почему бы тебе не удивить меня? Почему бы не доказать, что я в тебе ошибался? Не строй из себя великого юриста, не пытайся меня одолеть; вспомни, что ты творил, брось яриться и — ради разнообразия — соверши достойный поступок.
Я покончу с собой еще и в том смысле, что с этой минуты для Элис и для тебя я — покойник. То есть вы меня никогда больше не увидите И обо мне не услышите. А это, по–моему, и есть смерть. Полагаю, такая смерть придется мне по вкусу.
Итак, считай это моей последней волей и завещанием. Я стараюсь избавиться от бумаг, от всех официальных документов. Водительские права я уже потерял — неплохо для начала. (На самом деле их у меня забрали после аварии.)
Моя лицензия на юридическую деятельность тоже куда–то запропастилась. Карту социального страхования я порезал на мелкие кусочки, а свидетельство о рождении сжег.
Паспорт останется при мне, пока я не подыщу сносного места для жилья; тогда осяду там, отдохну, а потом умру и сгнию. С этого времени я для вас — отрезанный ломоть; кое–какие деньжата у меня есть, а вы разлагайтесь себе и дальше, отравляйте друг друга собственными ядами. Будьте уверены, это не запретительное распоряжение, как выражаются наши американские кузены–юристы. Наоборот, это — разрешительное распоряжение.
Сим подтверждаю, что вам, Оскар и Элис, дается законное, моральное и эмоциональное право продолжать вашу любовную связь. С моего благословения, братец, можешь и дальше трахать мою жену до потери сознания.
Я тебе, Оскар, не судья. С делами ты справляешься хорошо; беда в другом: то, что ты делаешь, чудовищно плохо. Едва вспомню, как мы зарабатываем на жизнь, меня с души воротит: что после нас останется?..
Серьезно, Оскар, — что мы оставим после себя на земле? Какое наследство?
Мы — те самые братья, которые всячески обезопасили богатых негодяев?
Таков итог нашей жизни?
Тебя это не пугает?
Меня — пугает. Недавно мне привиделся вариант конца света: на Землю, где все и всё погибло, прилетели инопланетяне, стали рыться в каменных обломках и не нашли ничего, кроме пачек контрактов — то есть гор макулатуры, которую мы производим и тем живем. От человечества и всего мира только эти контракты и останутся. Какие–то мелочные споры между деловыми партнерами, омерзительные брачные соглашения, откупные выплаты корпораций, хитроумные лазейки, позволяющие злодеям ускользнуть от расплаты, бесчисленные истории ссор и смертей.
Думаю, инопланетяне пролистают парочку папок, покачают благородными зелеными головами и промолвят:
— Н-да, невелика потеря.
Уменя нет намерения изменить мир, я не настолько честолюбив. Но мне не по душе тратить свое рабочее время на то, чтобы мир становился чуточку хуже, чем он есть.
И напоследок один совет, если позволишь.
Оскар, не припомнишь ли, случайно, одно предписание суда под причудливым названием Arrestandis bonis ne dissipentur? Оно касалось человека, у которого украли собственность, но вор пустил украденное на ветер или не сумел его содержать. Именно это ждет тебя и Элис. Ты ее украдешь, но не сумеешь ее содержать, и тебя она тоже неминуемо уничтожит.
Да, чуть не забыл: я переслал это письмо Нине, твоей очаровательной жене (представляю, как ты выкатил шары, увидев в адресной строке пометку «Копия», а потом имя Нины); да–да, все верно, я действительно поставил ее адрес в копию.
Я всегда жалел, что слишком мало общался с Ниной; надеюсь, что из этого послания она хотя бы отчасти поймет, что я за человек.
Привет, Нина!
Если ты прочтешь эти строки, то вот тебе мой совет: найди себе понастоящему мерзкого адвоката (даже — упаси бог! — хуже Оскара!). И последнее: Оскар, я оставил тебе на память маленький подарок. Он в стеклянной баночке из–под горчицы фирмы «Коулман».
Это не головка маринованного лука, так что не суй его в рот.
Если почувствуешь, что твое самомнение раздувается сверх всякой меры, улучи минутку, глянь на мой подарочек, а главное — всегда помни: «От тайников твоей души и до лоснящейся рожи ты всего лишь жирный жулик».
Пока, большой брат.
От: frankversiya3.0@hotmail.com Кому: actualactuary@actuaryinc.com


Тема: Спасибо


Дорогой Даг!
Что мне вам сказать? Могу только поблагодарить вас пятьсот тысяч раз, но и этого мало.
Однажды вы обмолвились, что жизнь — это подарок судьбы. Очень точно сказано. Потому что обычно, едва открыв сверток, подарок выбрасывают. Так поступают с любыми подарками — хоть на день рождения, хоть на Рождество. Где они теперь? Да ты же сам выбросил, потому что это лишний хлам.
После аварии, когда стало угасать гревшее душу чувство, что я иду на поправку, знаете, чем я занялся? Бесцельно тратил дни, выбрасывал на ветер дар жизни. То есть делал ровно то, от чего вы меня так убедительно отговаривали, и незаметно вернулся к своему прежнему существованию (или почти вернулся), — будто снова надел старый костюм, от которого тянуло душком сожалений. Человеческий нос — удивительная штука, он способен свыкнуться даже с самыми отвратительными запахами; вот и я свыкся на некоторое время. Но теперь, Даг, все иначе. И хотя вы, как всегда, проводите свои дни за письменным столом, вы по–прежнему человек действия, ваши уроки не прошли для меня даром, я понял: раз жизни до меня дела нет, значит, надо заставить ее обратить на меня внимание.
Теперь мне ясно: годами я стоял на мосту и ждал, когда же он сгорит, хотел, чтобы он развалился и вынудил меня прыгнуть вниз.
Я все–таки чиркнул спичкой, Даг, мост под ногами горит — то ли на радость мне, то ли на горе, — но с последствиями (любыми!) я буду разбираться сам.
Мне страшно вас не хватает, Даг, я желаю вам всего самого лучшего; наверно, стоит сказать иначе: желаю, чтобы судьба дала вам статистически наилучший шанс.
Оставляю вам в дар папины часы.
Всего лучшего,
Фрэнк.


Вот очень короткая анкета (ответы см. ниже).


1. Почему мы стали друг другу чужими?[214]
А. Я изменился.
В. Ты изменилась.
В. Мы изменились.
2. О чем я больше всего жалею?[215]
А. О твоей улыбке.
Б. О твоих анкетах.
В. О том и о другом сразу.