— Я не могу оставить Анджело. Правда не могу.

— Кара, — он нежно дотронулся до меня, — чем дольше ты будешь за него держаться, тем сложнее будет потом. Я хочу для тебя безопасности, и для своего сына тоже.

Он ушел, оставив меня в издерганном, близком к отчаянию состоянии. Я взяла Анджело на руки и не сводила с него глаз, пока он деловито сосал, положив пухлый кулачок мне на грудь. С ним-то в любом случае все будет хорошо, думала я. Но если меня все-таки заберут в лагерь? Как мне понять, когда пора будет уезжать? Разве я не слишком эгоистично веду себя, стараясь остаться в Венеции как можно дольше?



Следующие два дня я не видела Лео. Сидела дома, тревожно выглядывала в окно. От консула принесли коробки, полные замечательных и совершенно необходимых вещей: там были консервированные фрукты, томатная паста, сардины, сушеные бобы, паста, кофе, чай, вино, оливковое масло, а еще — несколько пушистых одеял и прекрасный электрокамин. Я чуть не расплакалась от благодарности и поделилась всеми этими богатствами с Франческой, которая тоже была очень признательна. Потом пришел Лео, который выглядел довольным собой.

— Все в порядке, — сказал он, — я переговорил с отцом. Тут требовалось полезное знакомство. По счастью, кое-кто из городских властей задолжал ему услугу, так что вот тебе удостоверение личности и продуктовые карточки.

Он положил все это на стол. Я тут же взяла удостоверение и стала его разглядывать.

— Джульяна Альетти? — спросила я.

— Она работала на нас, но, к сожалению, недавно умерла. Ее сын только что сдал продовольственные карточки, жаль будет, если они пропадут даром. Фотография в общих чертах похожа на тебя, но все равно будь осторожна. Я уверен, тут в окрестностях ходят сплетни, что ты иностранка. И есть один тип, который надеется получить награду за донос. Но пока я тут, тебе достаточно просто сказать: «Я служу у графа Да Росси». Этого должно хватить.

— Очень надеюсь, — сказала я.

Лео подошел к кроватке Анджело. Малыш не спал и смотрел на него, не мигая.

— Думаю, у него будут твои рыжеватые волосы, — сказал Лео, поднимая на меня взгляд. — И, может быть, твои голубые глаза. Непохоже, чтобы они стали карими.

— У всех младенцев голубые глаза, это сказала мне Франческа, а она все знает, — ответила я. — Их цвет изменится через несколько месяцев.

— Хорошо. Надеюсь, он будет похож на тебя, — проговорил Лео. — Тогда я всю жизнь буду тебя помнить.

Я не знала, что на это ответить, но сердце зашлось от боли.




21 июля 1940 года


Прошел почти месяц. Я все еще немного опасаюсь выходить. Вдруг кто-то подсмотрит, где я живу? От посещения биеннале мне, с большой неохотой, пришлось отказаться, чтобы не рисковать, хоть графиня и сказала, что в этом году там есть несколько интересных экспонатов. Я намерена видеться с графиней и дальше. Неподалеку от моего дома есть остановка вапоретто, хотя военные и реквизировали большинство судов, так что рейсы на Лидо стали ходить куда реже.

Однажды поздно вечером ко мне явился незнакомый англичанин, и теперь под тумбочкой у меня в спальне вынимаются половицы и хранится рация. Чтобы ее извлечь, надо сдвинуть тумбочку и поднять деревянную квадратную секцию. Все сделано очень аккуратно. Мой гость научил меня пользоваться рацией и разбираться в шифре. Я пыталась учить азбуку Морзе, но вроде бы не слишком преуспела в этом. Еще мне был оставлен мощный бинокль для наблюдения за кораблями, которые идут с материка, на тот случай, если немцы решат построить собственный порт. Пока что мне нечего сообщить. Все спокойно, и жизнь течет, как в любое другое лето.

А сегодня был праздник Спасителя. На этот раз день выдался ясный, солнечный, и я смотрела, как паломники идут в церковь по мосту из барж, а потом возвращаются, неся зажженные свечи. Трудно поверить, что всего год назад моя жизнь была совершенно иной. Но я ничуть не жалею о перемене — ведь у меня теперь есть Анджело. Я люблю его всем сердцем. Даже не знала, что люди способны на такую любовь.

Глава 39


Джулиет. 23 октября 1940 года




До чего же странный это был год! В Венеции ничего не изменилось, разве что еды стало мало. Теперь продукты не подвозят из Венето так четко, как раньше. Думаю, продовольствие уходит, чтобы кормить большие города вроде Милана и Турина, где на заводах производится военная техника. К счастью, моя подруга графиня Фьорито, которую я регулярно навещаю, устроила у себя огород и снабжает меня свежими овощами. Но это скоро закончится, потому что внезапно похолодало и начались дожди.

Графиня утроила свои усилия по освобождению евреев из нацистской Германии. Странно и жутко, на самом деле: нацисты так явно дают понять евреям, что не желают иметь с ними ничего общего, и в то же время не выпускают их из страны.

— Не знаю, сколько я еще смогу этим заниматься, — сказала мне на прошлой неделе графиня. — Теперь мы союзники этих немецких агрессоров, и наше правительство придерживается гитлеровской политики. Там уже додумались до плана заставить всех евреев носить звезду Давида и переселить их в гетто.

— И вас это тоже коснется? — спросила я, и мое сердце подпрыгнуло от страха.

Графиня улыбнулась.

— Деточка моя, никто же не знает, что я еврейка. А те, кто знает, легко забудут, ведь они ценят все, что я делаю для города. Так что не волнуйтесь обо мне, я в полной безопасности. А вот за вас мне тревожно.

— Думаю, со мной все будет в порядке, — сказала я. — Лео научил меня, как сказать по-венециански «ясное дело, у меня есть удостоверение личности» и всяким другим полезным, но не очень вежливым фразам. Большинство карабинеров привезли с юга, они не понимают здешнего языка.

Графиня-потянулась и положила мне на колено свою худую костлявую руку.

— Я бы хотела попросить вас о небольшом одолжении.

— Конечно, — сказала я, — вы же так много для меня сделали.

— Мне бы хотелось, чтобы вы кое-кого встретили на вокзале. Иозеф больше не со мной, я отослала его к другу. Умберто слишком стар для таких подвигов и к тому же не одобряет то, что я делаю. Из слуг при мне сейчас только совсем юная девчушка, и она для этого совершенно не подходит.

— А как же Витторио? — спросила я. — Что-то не видела его в последнее время. Может быть, он уехал?

— Витторио знает, кто мажет масло на его хлеб, ответила она, чуть улыбнувшись. — Он сумел затесаться в ближний круг Муссолини. Похоже, там так или иначе заинтересованы в приобретении произведений искусства.

— Ничего себе, — сказала я, на самом деле чувствуя облегчение оттого, что Скарпа больше не ошивается вокруг графини. — Хорошо, буду рада помочь. Кого там нужно встретить на вокзале?

— Дочь Антона Готтфрида, бывшей первой скрипки оркестра венской государственной оперы. Отец девочки сидит под домашним арестом в Вене, опасается за свою безопасность и хочет вывезти дочку из страны. Сейчас как раз представился такой шанс. Ханни училась в школе при францисканском женском монастыре, пока ей не запретили. Похоже, тамошние монахини тепло к ней относятся. Две из них отправляются на этой неделе в паломничество в Рим, Они согласились взять Ханни с собой. Когда их поезд остановится в Милане, девочку пересадят на другой, до Венеции. Она приедет в пятницу, в районе полудня. Вы сможете ее забрать?

— Конечно, — сказала я. — Как она выглядит?

— Понятия не имею, — рассмеялась графиня. — Двенадцатилетняя еврейская девочка из Вены. Я даже не знаю, говорит ли она на каком-нибудь языке, кроме немецкого. Как у вас с немецким?

— Боюсь, что никак. Но, может быть, она учила в школе английский или французский.

— Будем надеяться, иначе нам предстоят трудные деньки. — Она улыбнулась. — Я попытаюсь вспомнить идиш, но мне не приходилось на нем говорить с раннего детства. — Тут ее улыбка увяла. — А еще будем надеяться, что в поезде не устроят проверку документов.



Конечно же, я нервничала, когда стояла на вокзале, ожидая поезда, который должен был привезти австрийскую девочку. Что, если она не пойдет со мной? Вдруг у меня не получится наладить с ней контакт? Вдруг эти бандиты-карабинеры выследили ее и догадались, что она еврейка? Когда поезд, пыхтя, подкатил к платформе, мое сердце отчаянно колотилось. В клубах пара стали появляться пассажиры. Уверенные, спешащие дельцы, провинциальные бабульки с мешками продуктов, явно предназначенных для городской родни, и, наконец, — бледная тощенькая девочка с тугими косами и с чемоданчиком, которая смотрела по сторонам большими испуганными глазами.

Я подошла к ней.

— Ханни? Ханни Готтфрид?

— Йа. — Ее глаза нервно забегали.

— Ты знаешь итальянский? — спросила я.

Она покачала головой.

— А по-английски говоришь?

Она покачала головой еще раз и сказала:

— Je parle un peu français.

— Eh bien, moi aussi[22], — ответила я и объяснила, что меня прислала графиня Фьорито. Что я отвезу Ханни к графине на виллу.

Обеспокоенное, напряженное личико расцвело улыбкой.

— Сейчас мы туда поедем, — сказала я. — Она живет на острове. Там очень красиво. Тебе понравится.

Девочка взяла меня за руку, и мы пошли к причалу вапоретто. В поездке никаких затруднений не возникло, но, увидев величественные кованые ворота, моя спутница явно заколебалась и спросила меня по-французски:

— Она здесь живет?

Я кивнула.

— Тебе тут будет хорошо. Еда у нее хорошая. А она — очень добрый человек.

Ханни чуть кивнула, храбрясь. «Бедная малышка, — подумала я. — Оставить семью, с которой один бог знает что будет, и проделать весь этот путь в одиночестве». Мне страшно захотелось обнять ее, но вместо этого мы двинулись к входной двери. Графиня сама открыла нам и посмотрела на мою спутницу.

— Майн либ мейдл. Ду бист ойстер гефар мит мир, — сказала она, вероятно, на идише и обняла девочку.

Я никогда раньше не видела, чтобы графиня так открыто демонстрировала чувства. Она явно была тронута. Я заметила, как она вытирает глаза, пропуская Ханни в дом.

— Извините, — сказала она мне по-итальянски, — просто она выглядит точь-в-точь как я в таком возрасте. Я тоже была ребенком, которому пришлось бежать. Бедная крошка. Как знать, увидит ли она когда-нибудь своих родителей…

Меня пригласили остаться пообедать, но нужно было спешить, чтобы успеть на единственный рейс до города. Верная Франческа согласилась остаться с Анджело до моего возвращения, вот только он проголодается и возвестит об этом всему миру. Впрочем, компания Лео использовала первый этаж главным образом под склад, и я радовалась, что помещения внизу пустуют: благодаря этому детский плач не так-то просто услышать. По пути через лагуну сильно качало, тучи в любой момент грозили пролиться дождем. Я думала о девочке, которую только что привезла к графине, о том, какой была бы ее судьба, не вмешайся моя подруга. Потом я обнаружила, что гадаю, долго ли она будет тут в безопасности. Может быть, скоро и здесь начнется охота на евреев. И что тогда?




Рождество, 1940 год


Вот уж не думала, что снова буду писать о том, какое счастливое у меня время, но сейчас, с приближением конца года, чувствую, что полна любви и благодарности. Конечно, я тревожусь о матери. Я несколько месяцев не получала от нее писем, и все новости из Англии очень плохие: Лондон по ночам бомбят, Германия готовится к вторжению.

К рождественскому сочельнику я украсила свою квартиру. Елок было недостать, но я нашла в Джардини сломанную ветром сосновую ветку и воткнула ее в горшок, увешав стеклянными игрушками. Анджело совершенно очарован. Хорошо, что он еще не ползает, а то, боюсь, мигом бы все опрокинул. Он садится, переворачивается и проворно извивается на полу, как червячок. А еще он смеется — басовитым нутряным смехом, который ужасно приятно слышать. У него два зуба, и ему нравится пускать их в ход, когда он сосет. Не знаю, сколько еще смогу его кормить, но нужно держаться. Как только молока не станет, мне придется его отдать.

Уже стемнело, когда в дверь постучали, и вошел Лео. Он нес набивную лошадку на колесиках, бутылку просекко, панеттоне и кулек с апельсинами. Мы уселись в кресла с бокалами, а Анджело лежал на ковре, уставившись на свою новую игрушку.

— У меня есть для тебя подарок, — сказала я. — Для человека, у которого есть все на свете.

— У меня нет тебя, — мягко возразил Лео.

Я вручила ему рулон, перевязанный ленточкой. Развязав ее, он увидел акварель, изображавшую Анджело. Я пыталась запечатлеть сына с самого дня его рождения, и на этом рисунке сумела передать, с каким восторженным и шаловливым видом он тянется к игрушке.

— Замечательно, — проговорил Лео, — я закажу для него рамку. Ты очень талантлива. Собираешься вернуться к учебе, или ты теперь мастер?

Я засмеялась и объяснила:

— У меня была стипендия на год. Этот год закончился вскоре после рождения Анджело.

— Если хочешь, я охотно оплачу тебе учебу.

Я покачала головой.

— Нет. Сейчас для этого неподходящее время. Я хочу наслаждаться каждой минутой с Анджело, прежде чем… — я не смогла закончить фразу.

— У меня тоже есть для тебя маленький подарок, — сказал Лео и вручил мне коробочку. Внутри оказалось старомодное кольцо с выстроившимися в ряд бриллиантиками. — Оно принадлежало моей бабушке, — сказал он. — Бьянку не интересуют фамильные драгоценности. Я хочу, чтобы оно было у тебя, потому что, будь у меня возможность выбрать жену, я выбрал бы тебя.

— Ох, Лео. — Я упала в его объятия, стараясь не расплакаться, но слезы все равно потекли по щекам.

Лео крепко обнял меня и поцеловал. Во мне вспыхнуло желание, но я отстранилась и сказала:

— Ну нет. Я помню, что случилось в прошлый раз. Мы не можем позволить, чтобы это повторилось.

— Я хочу только целовать и обнимать тебя, — прошептал он. — Больше ничего, обещаю.

Так мы и сидели вместе, обнявшись и слушая, как снаружи распевают рождественские гимны. Отныне я буду вечно хранить в памяти эти бесценные мгновения.

Глава 40


Джулиет. Венеция, весна 1941 года




Военные новости доходили лишь время от времени. Мы слышали о том, что Англию бомбят, но знали очень мало об итальянской армии, которая терпела одно за другим поражения в Северной Африке. Многие солдаты попали в плен. Местные женщины тревожились о своих близких, в их числе была и Констанца, та самая толстушка, которая спасла меня от карабинеров. Она месяцами не получала от сына вестей, не знала даже, жив он или погиб. Каждый раз, когда она упоминала об этом, я чувствовала укол вины, зная, что моя собственная мать сейчас в таком же положении. Я писала ей, но, вероятно, письма не доходили, а если даже и доходили, мне ни разу не пришло ответа.

Несмотря на войну, мне живется довольно неплохо, хотя, выходя, я каждый раз боюсь, что меня схватят и станут допрашивать. Конечно, я каждый день внимательно смотрю на канал. Я отмечаю, когда приходят немецкие военные корабли, а потом, бывает, чувствую мимолетную радость, если кое-кто из них не возвращается в порт. Я освоила азбуку Морзе и быстро приспосабливаюсь, когда приходит новый ключ к шифру — книжечки то оказываются в корзинах с продуктами, то кто-то сует мне их под дверь. Понятия не имею, кто именно их приносит. Знать не знаю и знать не хочу. Я прячу рацию от Франчески. Женщина она хорошая, но убирать ленится, и я уверена, что ей и в голову не придет отодвинуть тумбочку, чтобы вымыть под нею пол. А если даже и придет, то она, скорее всего, не заинтересуется вырезанным в паркете квадратом. Ее абсолютно не заботит то, что находится за пределами ее мирка. Дети, внуки, соседи — до всего остального ей просто нет дела, даже, пожалуй, до войны, если не считать того, что ее старший внук приближается к призывному возрасту, а она сама терпеть не может маргарин, который теперь полностью вытеснил настоящее масло.

Помимо ежедневных отчетов я занимаюсь ребенком и в хорошую погоду хожу гулять, а в последнее время она просто замечательная. Вернулись ласточки, я наблюдаю, как они снуют и кружат над головой, их пронзительные крики разносятся по городу. Обычно я сажаю Анджело в коляску и везу в ближайший парк посмотреть на голубей и на проходящие по каналу Джудекка корабли. Он стал чересчур подвижным, все время хочет бегать и пытается ловить этих самых голубей. Как минимум раз в неделю я выезжаю в Лидо и теперь беру сына с собой. Графиня просто обожает Ханни и балует ее до невозможности, но девочка все равно тоскует по родителям, и с этим ничего не поделаешь. Она держится и старается быть благодарной, но при этом все равно остается ранимым ребенком. Видно, как сильно девочка переживает, то и дело спрашивая о своей семье.

— Как ты думаешь, мои родители еще могут добраться до Венеции? — как-то раз поинтересовалась она вдруг посреди карточной игры. — Почему они не пишут?

— Я уверена, дорогая, они пытались написать тебе, — сказала я. — Может, им не разрешают. А может, они пишут, но письма изымают на границе.

— Они же в опасности, да? — спросила Ханни.

— Может, быть, — согласилась я. Незачем внушать ребенку ложных надежд. — Поэтому они и отослали тебя сюда, когда появилась такая возможность.

— Да. — Она вернулась к игре.

Ханни делает значительные успехи в итальянском, и я помогаю ей в учебе по другим школьным предметам. Она очень умная, и мне печально думать, чего ее лишили. В обычные времена она наверняка поступила бы в университет. Унаследовав от отца способности к музыке, она хорошо играет на фортепьяно. Этот инструмент зачаровывает Анджело, и я люблю наблюдать, как он сидит на коленях у Ханни, а она кладет его пальчики на клавиатуру, чтобы сыграть детскую песенку-потешку. Анджело всегда с таким удивлением на нее смотрит!

Я знаю, что буду вечно лелеять такие вот маленькие воспоминания. Анджело вот-вот исполнится год, и я понимаю, что нам скоро придется расстаться. Что тогда будет? Скорее всего, мне придется уехать в Швейцарию и ждать окончания войны. Сейчас здесь, может, и безопасно, но никогда не знаешь, как все обернется со временем и когда это произойдет. Пока Лео где-то неподалеку, я не слишком тревожусь. Он часто навещает меня и обычно приносит игрушку, или пирожное, или шмат сливочного масла, которое почти исчезло из магазинов. Остался только мерзкий на вкус маргарин. Мясо тоже стало редкостью. Но для меня это не имеет значения, поскольку мои липовые продуктовые карточки давно просрочены, и в плане пропитания мне приходится полагаться на Франческу и графиню. Во всяком случае, тут, в Венеции, никто не отнимет у нас рыбу, мидии и моллюсков. Я научилась у Франчески готовить лингвини с соусом из моллюсков. Она попыталась показать мне еще, как делается спагетти с чернилами каракатицы, но память о конфузе в профессорском доме все еще свежа.




3 мая 1941 года


Мы отпраздновали первый день рождения Анджело. Франческа испекла торт, и это просто чудо, потому что сейчас не достать ни яиц, ни масла. Я связала из свитера, который больше не ношу, игрушечного медвежонка. Вид у него довольно-таки нелепый, но Анджело, похоже, понравился подарок. На чай заскочил Лео и принес деревянный паровоз с вагончиками.

— Это мой поезд, — сказал он. — У Анджело будет много игрушек, когда он станет жить у нас. Мне кажется, пора уже ему переехать, ты согласна?

Я посмотрела на сына, который сидел на ковре, катал паровозик и издавал обычные для маленьких мальчиков звуки.

— Когда ты заберешь Анджело, я смогу навещать его? — спросила я.

Лео нахмурился.

— Думаю, это будет неразумно. Пока он еще маленький и сможет все забыть. Нельзя напоминать ему о мире, который он потерял. Пусть привыкает к новой жизни, начинает любить няню, к тому же у него есть я, и я его обожаю.

— А я, значит, останусь ни с чем? — Мой голос сорвался.

— Я от всего сердца сочувствую, тебе, кара миа, но мы должны поступить так, как безопаснее и лучше для его будущего. Что, если тебе придется в спешке срываться с места посреди ночи? Что, если, не дай бог, за тобой придет тайная полиция? — Он увидел испуг на моем лице. — Я очень надеюсь, что тебя никто не тронет, пока я здесь, но все меняется. Мой отец разочаровался в Муссолини и отдалился от него, он боится, что ничего хорошего из всего этого не выйдет. Так что давай действовать сейчас, пока мы еще можем.

Он посмотрел на меня. Я попыталась кивнуть, но не смогла.

— Я так сильно люблю его, Лео.

— Знаю. И поэтому ты должна отдать его мне. Из любви.

Анджело доковылял до Лео с паровозиком в руке и ткнулся ему в колени.

— Папа, — сказал он, протягивая паровозик.

— Я принесу тебе на подпись документы, — сказал Лео. — Все давно готово.

— Дай мне время попрощаться с ним. В последний раз нарисовать его.

— Конечно. — Лео встал, подхватив сына на руки. — Я не хочу, чтобы тебе было больно, Джульетта. Если бы был хоть какой-то другой путь, я бы не колебался. Я хочу только одного — чтобы с вами обоими все было в порядке.

Он передал мне Анджело, поцеловав его в макушку. Прежде чем уйти, он поцеловал и меня тоже.




8 июля 1941 года


Мы с Лео долго не виделись. Я так понимаю, это потому, что у него были какие-то дела, о которых он не может мне рассказать. Когда он все-таки заскочил буквально на пару секунд, речи о том, чтобы отдать ему Анджело, не заходило.

Кстати, мне до сих пор не удается закончить портрет сына. Остается только гадать почему. Вчера поздно вечером приехал Лео. Вид у него был встревоженный.

— Кара, я сегодня должен уехать, — сказал он, — но я не мог это сделать, не попрощавшись.

— Куда? — спросила я.

— Не могу сказать. И сколько меня не будет, не знаю. Пожалуйста, береги себя. — Он обнял меня и страстно поцеловал. Потом разжал объятия, посмотрел сверху вниз мне в лицо и почти выбежал за дверь.

Итак, мой защитник уехал. Самым разумным было бы, не откладывая, отнести Анджело в палаццо. Но, по правде говоря, у меня пропало ощущение опасности. Все соседи меня знают, и мы останавливаемся поболтать возле овощной баржи. Я беседую со старичками, когда вожу Анджело в парк, и они дают ему крошки, покормить воробьев и голубей. Даже здешний полицейский знает меня и при встрече приветливо говорит «бонди».

Как-то раз, когда я лежала в постели и в голове кружились разные мысли, меня посетила блестящая идея: расставаться с Анджело незачем. Можно просто сказать, что он — итальянский сирота, а его мать стала жертвой войны. Я усыновлю его и заберу в Англию. Можно бежать прямо сейчас, во всяком случае, в Швейцарию — конечно, если там до сих пор принимают беженцев — Но я не могу уехать, не попрощавшись с Лео. Нужно дождаться его возвращения. Почему ему пришлось уехать в такой спешке, когда он заверял меня, что у него профессиональная бронь и его семья работает на нужды фронта?




4 сентября 1941 года


Сегодня была Регата Сторика — Историческая регата, которую всегда устраивают в это время года. По Гранд-каналу плыли в огромных гондолах экипажи в костюмах разных эпох. Тут были суда всевозможных размеров. Несмотря на войну, зевак пришло не меньше обычного, люди болели за своих любимцев и подбадривали их криками. Не было лишь торговцев с воздушными шариками и джелато, а еще за происходящим, не бросаясь в глаза, наблюдали военные и полицейские. Когда гонки закончились и я направилась домой, меня остановили у блокпоста и спросили документы.

Я вытащила удостоверение личности и предъявила. Надо сказать, что я нарочно измяла его — так меньше бросалось в глаза, что фотография не моя. Проверяющий посмотрел на удостоверение, потом поднял взгляд на меня.

— Это вы? — требовательно спросил он.

— Конечно. — Я тоже посмотрела на него.

— Тут волосы темнее.

— Я тогда покрасилась, а теперь у меня свой цвет.

— Вы родились в Венеции?

— Да.

Он все еще хмурился.

— Что-то с вами не то. Завтра утром вы должны явиться в полицейский участок, вам понятно?

— У меня маленький ребенок. Я не могу его оставить.

— Берите ребенка с собой, нужно проверить его свидетельство о рождении.

Он протянул ко мне руку.

— Дайте сюда удостоверение. Если все в порядке, вам вернут его утром.

Не знаю даже, как мне удалось добраться до дома. Меня всю трясло. После проверки документа станет ясно, что я обманщица, гражданка враждебного государства, затесавшаяся в ряды горожан. Возможно даже, мою квартиру обыщут и обнаружат под паркетом рацию. Шпионов ведь расстреливают, так? До сих пор я не понимала, что могу оказаться в по-настоящему опасной ситуации, и теперь вдруг осознала всю чудовищность того, что мне грозит. Тут я неожиданно остановилась посреди моста, и мужчина, который шел сзади, врезался в меня, пробормотав несколько не слишком вежливых слов.

В полиции не знают, где я живу! На удостоверении личности указан адрес Джульяны. После проверки выяснится, что она умерла, но ни кто я такая, ни место моего жительства это не прояснит. Нужно просто не ходить с утра в участок. Затаиться. Я поспешила домой, покидала в чемодан попавшуюся под руку одежду, свою и детскую, и разбудила Анджело от дневного сна.

— Франческа, мне нужно на несколько дней поехать к подруге, — выпалила я первое, что пришло в голову. — Она приболела. Ногу сломала, и я пообещала пожить у нее. Точно не знаю, когда вернусь, но ты не приходи, пока я за тобой не пришлю.

— Ва бене, — кивнула она, явно радуясь внеплановым выходным. — Мне все равно заплатят, си?

— Ты получишь свое обычное жалованье.

Я толком не знала, как ей платили, но подозревала, что Лео устроил регулярные выплаты через банк, также, как он переводил деньги мне. Это навело на мысль, что нужно забрать их, пока это еще возможно.

Я написала Лео на случай, если он вернется, пока меня не будет, и сообщила, что поехала навестить нашу давнюю общую знакомую. Он поймет, о ком речь, я ведь не раз упоминала графиню. Я собиралась направиться прямиком в Лидо и получить деньги в местном филиале «Банка Сан-Марко», но сообразила, что там потребуют удостоверение личности. Пришлось, нервничая, дождаться утра, оставить Анджело на Франческу и поехать в центральное отделение банка к доброму знакомому, синьору Гиларди. У него я попросила снять с моего счета всю сумму. Синьор Гиларди отсчитал банкноты и, улыбаясь, вручил их мне.

— Большая покупка, синьорина?

— Собираюсь навестить больную подругу, — повторила я свою легенду. — Не знаю, сколько меня не будет в городе.

— Тогда желаю вам приятной поездки.

Я вышла и помчалась за Анджело, старательно избегая улиц, где можно наткнуться на полицейских. Взлетев к себе наверх, я вспотела и запыхалась. Пришлось залпом осушить стакан воды.

— Я могу сделать чаю или кофе, — предложила Франческа. — Присядь, отдохни чутка.

— Нет, надо ехать. Единственный вапоретто отходит через полчаса.

Я попрощалась с Франческой, стащила Анджело вниз и усадила в коляску. Он с довольным видом выпрямился, наверно, думал, что мы поедем в парк. Но я отвезла его к причалу, и мы сели на вапоретто до Лидо. Пересекая лагуну, мы услышали вой сирен, и мимо прошел немецкий катер, ощетинившийся орудиями. А меня нет на месте, чтобы сообщить о нем, подумала я. Вдруг из-за этого погибнут союзники? Я что, такая эгоистка, что думаю лишь о собственной безопасности?

Когда мы причалили, я по широкому бульвару дотолкала коляску с Анджело до высоких кованых ворот, молясь, чтобы графиня оказалась дома. Раньше она то и дело навещала друзей по всей Европе, но я подозревала, что теперь ей совсем не хочется выезжать за пределы города. И действительно, Умберто провел меня в дом. Из садика за домом доносились голоса, и, пройдя туда, я застала очаровательную сценку. Новый садовник (подозреваю, еще один спасенный графиней еврейский беженец) повесил на большом дереве качели, и Ханни раскачивалась на них, а графиня за ней наблюдала. Заметив меня, девочка, радостно взвизгнув, спрыгнула на землю.

— Какой приятный сюрприз, милая моя, — протянула ко мне руку графиня. — Я не ждала вас сегодня.

— Кое-что случилось, — сказала я и повернулась к девочке. — Ханни, можешь немножко поиграть с Анджело?

Та кивнула и забрала у меня малыша. Он охотно пошел с ней, широко улыбаясь и воркуя.

— Что произошло? — спросила графиня.

Я обо всем ей рассказала. Она нахмурилась и проговорила:

— Плохо. Но вы же всегда знали, что живете тут до поры до времени, правда?

— Я собираюсь сидеть дома и вести себя осторожно. Мне кажется, тогда особой опасности не будет, — сказала я. — Без документов мне из города не уехать.

— Это правда. Вы должны остаться у меня. Полицейские слишком ленивы, они появляются тут, только если хотят искупаться.

— Я бы хотела пожить у вас пару недель, если вы не против, — сказала я.

— Оставайтесь насовсем. У меня полно места и хорошей еды, а Ханни обожает вашего сына. Вы сможете помочь ей с занятиями. Я учу ее итальянскому и французскому, но мои познания в математике безнадежно устарели.

— Буду очень рада, — согласилась я. А про себя подумала: «Я могу пожить тут, вдалеке от полиции, пока не вернется Лео. Здесь нам ничего не грозит».

Правда, отсюда я не смогу посылать сообщения о покидающих порт кораблях. И если британские суда окажутся потоплены, виновата в этом буду я.

Глава 41


Джулиет. Венеция, декабрь 1941 года




Как быстро летит время! Сейчас все переполнены оптимизмом, ведь Америка вступила в войну на стороне союзников. «Американцы быстро положат этому конец», — говорят старики в парке. Год прошел довольно гладко, хоть я и беспокоилась каждый раз, когда выходила в город без удостоверения личности. В основном я жила на вилле у графини. Она хотела, чтобы я осталась у нее насовсем, но во мне властно заговорила совесть. Нужно наблюдать за судами, поэтому я стараюсь проводить пару дней в неделю у себя в квартире, оставив Анджело в безопасности, в Лидо. К счастью, активность немецких судов сильно снизилась в последнее время — в июне Гитлер напал на Советский Союз, и основные сражения происходят там. Надеюсь, это означает, что Германия больше не планирует вторжение в Британию и бомбардировок станет меньше. Я по-прежнему ничего не знаю о маме, и возможности с ней связаться нет. О Лео тоже ничего не известно. Это очень меня тревожит, но я надеюсь, что он на каком-нибудь тайном задании и в конце концов благополучно вернется.

Анджело растет крепким активным мальчиком. Волосы у него действительно становятся рыжевато-каштановыми, как у меня, а глаза чудесного синего цвета. До чего же симпатичный малыш! Он лазает по всей мебели, бегает по графининому саду и с удовольствием играет с Ханни, которая теперь свободно говорит по-итальянски и чувствует себя как дома. Однако от ее родителей у нас по-прежнему нет никаких вестей. Может, это предосторожность и они не пишут, чтобы не выдать местоположение дочери. Та, похоже, приняла такое положение вещей, и я частенько слышу, как она нежным высоким голоском поет Анджело немецкие детские песенки.

Не так давно нас несколько раз навестил Витторио. Он явился неведомо откуда, такой же очаровательный и внимательный, как обычно. Подозреваю, что он, возможно, впал в немилость у власть имущих в Риме. Почему-то я всегда нервничаю, когда его вижу. Ему явно не нравится, что графиня тепло ко мне относится, и присутствие Ханни его тоже возмущает. Графиня попросила Витторио просто на всякий случай поместить ее самые ценные картины на хранение в его галерею. Похоже, ее обрадовало, что он готов это сделать, а у меня вот есть сомнения. Синьор Скарпа производит впечатление человека, который всегда держит нос по ветру и готов в любой момент переметнуться на другую сторону, если ему это будет выгодно.

Когда я у графини, Франческа убирает у меня в квартире раз в неделю, но стоит только мне приехать, как она тут как тут, приходит каждый день, готовит еду и покупает продукты. Сейчас, когда на носу Рождество, я вернулась в город попытаться приобрести кое-что на праздничных базарах, которые по-прежнему устраивают перед церквями. Мне хочется что-нибудь подарить графине, Ханни и, конечно же, Анджело. Я гадала, что могло бы понравиться графине, и думала, осмелюсь ли написать для нее картину — как-никак, у нее на стенах висят полотна старых мастеров. Но ведь она к тому же покровительница биеннале, которая, как мне сказали, непременно состоится на будущий год, война там или не война. Поэтому я решилась написать ее портрет в абстракционистском стиле. Профессор Корсетти несколько раз навещал графиню; он поощряет меня не оставлять занятия живописью. Я показала ему портрет и услышала благосклонные комментарии. Сейчас портрет почти закончен, и я могу им гордиться.

Новый садовник графини Петер — хотя теперь скорее Пьетро — мастерит для Анджело деревянную машинку, в которой можно будет ездить. Я планировала заскочить на рынок, посмотреть, нет ли там апельсинов и конфет, а еще поискать что-нибудь для Ханни. Мне удалось приобрести маленькую стеклянную флейту, на ней действительно можно играть. А в моем любимом книжном магазине нашлось несколько книг на немецком. Я не хочу, чтобы девочка забыла свой родной язык. Пришлось долго ломать голову, чем порадовать весьма прагматичную Франческу, и я решила, что она не обидится, если подарить ей денег. Живя с графиней, я почти совсем не тратила свое ежемесячное пособие. Я предложила ей вносить определенную сумму за продукты, но она отказалась. Конечно, я очень благодарна, ведь продуктовых карточек у меня нет. Не знаю, что бы я делала без графини и Франчески. И Ханни. Я очень привязалась к этой девочке. Во многих отношениях она мудра не по годам и вдобавок очень ласковая. Такое впечатление, что материнство открыло в моей душе способность к любви. Мне очень нравится, когда Ханни видит меня и сразу бросается обниматься. Графиня ее просто обожает.

— Джулиет, если со мной что-нибудь случится, — сказала она мне однажды, — я предусмотрела в завещании, чтобы о Ханни позаботились и оплатили ее обучение в университете. Она достойна хорошей жизни.

— Только не говорите, что с вами что-то может случиться, — невольно вздрогнув, возразила я. — Вы же сами столько раз твердили, что в Венеции евреям ничего не грозит.

Она посмотрела на меня долгим тяжелым взглядом и ответила:

— Никогда не знаешь, что готовит нам завтрашний день.

Я закончила покупки, приобретя найденный на рынке горшочек с цикламенами, и отправилась к себе на квартиру, весьма довольная собой. Теперь, когда Анджело уже достаточно большой, чтобы поучаствовать в празднике, какое же веселое получится у нас Рождество! Когда я вошла в дом, там стояла непривычная тишина.

— Франческа? — окликнула я. — А Анджело что, уснул?

Она вышла из кухни с мрачным лицом и сказала:

— Его забрали.

— Что? Кто забрал?

— Они не сказали. Просто взяли его, а когда я попыталась помешать, один тип сказал: «Не лезь, женщина».

Весь мир замер, лишь мое сердце колотилось так громко, что я была уверена: Франческа тоже слышит этот звук.

— Это были полицейские? Или военные?

Она покачала головой.

— Думаю, они работают на Да Росси.

— Они не имеют права! — вырвалось у меня. — Как они смели увезти моего ребенка! Я сейчас же пойду и заберу его обратно.

— У тебя не выйдет. Они, синьорита, люди могущественные. Я пыталась. Пыталась их остановить.

— Мне все равно, могущественные они или нет. Я собираюсь его вернуть.

Я сбежала по лестнице, пытаясь совладать с хаосом мыслей. Значит ли произошедшее, что Лео благополучно вернулся домой и забрал своего сына? А если нет, кто мог отдать такой возмутительный приказ? Отец Лео, которому нужен внук и наследник? Уж точно не лишенная материнских инстинктов Бьянка! Обычно средь бела дня я передвигалась по городу с опаской, избегая главных улиц, чтобы не нарваться на проверку документов, но сейчас мне было все равно. Я миновала здание академии, перешла через мост к палаццо Да Росси. Не колеблясь, взлетела по строгим ступеням, по обе стороны от которых сидели каменные львы, и забарабанила в огромную парадную дверь.

Мне открыл какой-то слуга.

— Синьор Леонардо Да Росси вернулся?

— Нет, синьора, — ответил он, — не вернулся. Мы не видели его много месяцев.

— Тогда мне нужно поговорить с синьорой Да Росси, — сказала я.

— Могу я поинтересоваться, кто ее спрашивает?

— Можете. Передайте ей, что я — мать Анджело и пришла насчет своего сына.

Я ждала, пытаясь отдышаться, потому что бежала всю дорогу, сердце отчаянно колотилось в груди. Слуга вернулся.

— Синьора сейчас не принимает.

Чепуха! — воскликнула я и скользнула мимо него прежде, чем он успел меня остановить….

Я понятия не имела, куда идти в доме такого размера, где здесь кого-то искать, и, спотыкаясь, по-; спешила через мраморный холл, слыша, как лакей что-то кричит мне вслед. Появилась горничная.

— Где синьора Да Росси?

— В своей спальне, синьора, но она не…

Я уже мчалась вверх по лестнице. Открыла дверь, потом другую, а потом оказалась в светлой симпатичной комнате, окна которой выходили на Гранд-канал. Бьянка сидела за туалетным столиком и наводила красоту, а когда я ворвалась, возмущенно обернулась к дверям.

— Господи помилуй, да что тут такое? — закричала она. — Выйдите немедленно.

— Синьора Да Росси, простите за вторжение, но я…

— Я знаю, кто вы такая, — ответила она, глядя на меня холодно и отстраненно. — Уж поверьте, я все о вас знаю.

— Мне пришлось прийти за сыном, — сказала я. Я не уйду без него. Где он?

Взгляд у нее стал почти триумфальным, когда она заявила:

— Вашего сына тут нет.

— Ваши люди его забрали. Франческа мне сказала.

— Не знаю, о чем вы говорите.

В дверях появился лакей.

— Джованни, уберите отсюда эту сумасшедшую. Она меня раздражает.

— Я не уйду без сына. Вы хотите, чтобы я обратилась в полицию? Они обыщут дом и найдут, моего ребенка.

Это была пустая угроза, и Бьянка прекрасно это знала.

— Единственный ребенок в доме — сын и наследник этого рода, — сказала она, — Анджело Да Росси. А теперь извольте уйти, пока мне не пришлось вас вышвырнуть.

— Скажите мне только одно, — попросила я, — это сделано по распоряжению Лео?

— Конечно, — сказала она. — Он оставил инструкции перед тем, как уехать. Он всегда этого хотел. У меня раньше просто руки не доходили. Младенцы меня не интересуют. Но сейчас, когда Лео нет и он может не вернуться, для семьи очень важно наличие наследника, не так ли?

— Может не вернуться? У вас есть какие-то новости?

— Новостей нет, в том-то и дело. Он пропал. Мы должны смириться с тем, что ваш драгоценный Лео, возможно, мертв. А теперь идите. Убирайтесь с глаз моих долой и больше не возвращайтесь. Если я еще раз вас увижу, то с огромной радостью вызову полицию и сообщу, что мы задержали гражданку вражеского государства. — Она в нетерпении махнула рукой. — Пожалуйста, проводите эту женщину до выхода, Джованни.

Мне в плечо вцепилась сильная рука, и меня повлекли прочь. Я отчаянно пыталась придумать что-то — хоть что-нибудь, чтобы вернуть сына, но поняла, что надежды нет. У меня нет доказательств, что Анджело — мой ребенок. Я не имею права даже находиться в этом городе. Я гражданка государства, с которым Италия ведет войну. Даже если мне удастся пробраться в дом и выкрасть Анджело, меня найдут, арестуют и отправят в лагерь для военнопленных.

«О нем будут заботиться, — пыталась убедить я себя. Меня так трясло, что пришлось закрыть лицо руками, чтобы остановить рыдания. — Он вырастет и когда-нибудь станет графом Да Росси. Какой еще судьбы можно пожелать для любого мальчика?»

Но я знала ответ. У Анджело никогда не будет любящей матери.

Я раскрыла дневник и попыталась описать все, что было. Все, кроме собственных чувств. Разбитое сердце не перенести на лист бумаги. Я еще не совсем осознала всю чудовищность случившегося, но знаю, что это скоро произойдет. Я никогда больше не увижу Анджело. Никогда не возьму его на руки, он не посмотрит на меня с милой улыбкой, не назовет мамой. Как мне это вынести? И все же выбора у меня нет.

Дописав, я закрыла дневник. Боюсь, я не смогу писать в нем снова, когда вокруг столько всего, что причиняет мне боль. Я открыла письменный стол, сдвинула в сторону полку, достала маленький ключик и открыла потайной ящичек. Дневник будет лежать там, чтобы у меня не возникло искушения прочитать о более счастливых временах.

Глава 42


Каролина. Венеция, октябрь 2001 года




Каролина продолжала твердить себе, что пора возвращаться домой. То, что происходило у них с Лукой, было безумием, она просто хотела отомстить так Джошу, напомнить себе, что все еще может вызывать в мужчинах желание.

«Это ничего не значит», — повторяла она про себя, но все же не могла отрицать, что ее тянет к Луке. Впрочем, насчет его чувств Каролина сомневалась, хоть он умудрялся как-то находить время каждый день навещать ее, а еще настойчиво приглашал в свой пентхаус в Лидо:

— У меня там полно хорошего вина, не бормотухи, как ты говоришь. И кровать не такая узкая и неудобная, как тут. — И он засмеялся.

— Лука, — сказала она, покраснев и сердясь на себя за это, — это безумие. Мы с тобой едва знакомы. Я не из тех женщин, которые прыгают в постель к каждому встречному-поперечному.

— Конечно же, нет, Кара, — ответил он. — Но мы оба — взрослые свободные люди, ты мне нравишься, и я вижу, что тоже нравлюсь тебе. Так почему нет? Ты ведь даже не католичка. Тебе, в отличие от меня, не придется признаваться в этом на исповеди.

— Ты до сих пор ходишь каяться в церковь?

— Естественно. Это обязательно надо делать. Но ты не волнуйся, у нас ручной священник, он назначает очень легкие епитимии. — Лука снова засмеялся. — Тебе нужно многое узнать о том, как нам живется тут, в Венеции. И я буду просто счастлив тебя просветить.

Каролина сказала себе, что должна бы испытывать чувство вины, и удивилась, что его нет и в помине. «Я взрослая, почти тридцатилетняя женщина, — рассуждала она, — и никому ничего не должна. Что плохого в отношениях с мужчиной, который тоже никому ничего не должен?» А это замечание о том, чтобы просветить ее насчет венецианского образа жизни — разве оно не означало, что Лука хочет с ней общаться и даже видит какое-то совместное будущее? Погода стояла ужасная, с несколькими случаями аква альта, поэтому Каролина пока не приняла приглашение посмотреть жилище Луки в Лидо. Он несколько раз ночевал у нее, ей не хотелось возвращаться в Англию, и от этого было стыдно. Почему-то она думала, что предает бабулю и сына тем, что закрутила роман и не уезжает из Венеции. Однако она все равно почти ничего не могла сделать сейчас для сына. Неподалеку нашлось кафе с вайфаем, и Каролина выходила оттуда на связь с Джошем. Его последнее электронное письмо содержало отчет врача, который настаивал на нестабильности психики Тедди, утверждая, что мальчик хорошо чувствует себя в нынешней обстановке. Заключение было таким: «Любая попытка перевезти его в другое место может нанести вред психическому здоровью». Это письмо повергло Каролину в панику.

— Я не знаю, что мне делать, Лука, — сказала она. — Я не хочу подвергать сына опасности, но сердце подсказывает, что ему будет куда лучше с мамой, которая всегда сможет его обнять. Что ему понравится жить в прабабушкином доме и носиться по нему, раз уж там куча комнат.

— Вот что я тебе скажу, Кара: всегда делай то, что подсказывает сердце, — ответил он и так посмотрел на нее, что стало ясно: речь идет не только о Тедди.

Возможно, он имеет в виду, что ей следует прислушаться к сердцу и рвануть в Нью-Йорк? Но ведь она до сих пор не развеяла прах двоюродной бабушки Летти и не может улететь, пока это не сделано. «Завтра, — подумала Каролина, — я уеду завтра». На следующий день, когда она убирала квартиру перед отъездом, ее неожиданно навестили. Шаги на лестнице были не такие тяжелые, как у Луки, а легче. Она открыла дверь и увидела перед собой его мать, которая слегка запыхалась после подъема.

— Боже, — сказала та, — это было настоящее восхождение. Можно я зайду?

— Какая неожиданность, графиня, — посторонилась, пропуская ее, Каролина. — Садитесь, пожалуйста. Хотите стаканчик воды или чашку чая?

— Просто воды, милая, спасибо, — сказала мать Луки. — Надеюсь, вы не возражаете, что я врываюсь без приглашения, просто я все время думаю о ваших неприятностях. Я имею в виду, с сыном. Мне очень жаль, что так вышло. Могу себе представить, что со мной было бы, если бы кто-то забрал у меня Луку. Уж поверьте, я бы насмерть за него билась! Так что я тут подумала… знаете, у меня брат — юрист в Нью-Йорке. Вернее сказать, он — очень влиятельный адвокат. И я решила спросить, вы не хотите его подключить? Может быть, одного его письма окажется достаточно.

— Я не уверена, что мне по средствам влиятельный адвокат, — с неловким смешком ответила Каролина.

Графиня похлопала ее по коленке.

— Деньги не понадобятся, это будет просто небольшое одолжение любимой сестре. Никаких угроз, всего лишь мягкое предупреждение, мол, вашему бывшему мужу следует поступить правильно.

— Даже не знаю, что сказать, — призналась Каролина.

— Можете просто сказать спасибо, — улыбнулась графиня. — Знаете, вы очень нравитесь Луке. Я не видела его таким бодрым с тех пор, как… — Она подняла глаза. — Надеюсь, что-нибудь из этого выйдет. Я была бы рада невестке, с которой можно поболтать, не думая о грамматических ошибках.

После ухода графини Каролина стояла у окна и думала о ее словах. Значит, она нравится Луке. Ее рука машинально скользила по письменному столику. До чего же красивая вещь! Может, отвезти его в Англию? Или лучше оставить тут и любоваться им, приезжая в отпуск? И как часто, интересно, будут происходить такие поездки? Наверно, глупо думать, что интерес к ней Луки продержится долго. Но она все равно оставит квартиру за собой, хотя бы на время. Тут будет ее убежище, ее берлога, ее маленькое гнездышко.

Каролина принялась разглядывать столик, прикидывая его размер: встанет ли он в ее комнату у бабули. Выходило, что столик довольно велик. Каролина, хмурясь, задумалась. Странно, ведь альбомы занимали его полки и ящики почти целиком. Она выдвинула ящик, измерила. Примерно восемнадцать дюймов, притом что сам стол явно больше двух футов в глубину.

— Интересно… — Каролина постучала по задней стенке и услышала гулкий звук. Разволновавшись, она выдвинула один ящик, потом вытащила все остальные. За одним обнаружилась малюсенькая замочная скважина. Каролина бросилась за самым маленьким серебристым ключиком, тот подошел идеально, повернулся, и перед ней открылось потайное отделение. Дрожа от возбуждения, она сунулась туда и извлекла толстую тетрадь, а следом — свернутые в трубочку листы. Тетрадь, судя по всему, была дневником, а в рулоне оказались рисунки Джулиет. Зачем она их спрятала, притом что все остальные оставались на виду? Каролина расположилась с находками в кресле, открыла дневник и погрузилась в чтение.

Прошло несколько часов, и она позвонила Луке.

— Я нашла дневник двоюродной бабушки, — прерывающимся от эмоций голосом проговорила она. — Можешь приехать? Я хочу, чтобы ты тоже его прочитал. Это важно и к тому же касается тебя.

Лука приехал час спустя.

— Ты плакала. — Он потянулся смахнуть слезинку у нее с подбородка.

Каролина кивнула.

— Это очень грустно, и хуже всего то, что мы не знаем, чем там все обернулось.

— Что ты имеешь в виду?