— Нет, банальная дизентерия, — ухмыльнулся он. — Весь полк болел ею. Многие умерли.
— О, это ужасно, — согласилась я.
— Да, верно. — Он кивнул. В его речи явно слышался легкий шотландский акцент. — Однажды мы отправились поохотиться в долину Ронгаи, — продолжил он. — Я помню, видел вас там. С вами был еще такой смазливый местный мальчишка. Вы оба неплохо стреляли из лука. Вы меня не помните? — Он снова улыбнулся.
Я внимательно посмотрела на него — квадратная, чуть выступающая вперед челюсть, сильный волевой подбородок, и при всем этом ярко-голубые глаза. Да, что-то знакомое показалось мне в его внешности.
— Извините, — я пожала плечами, — тут бывало много солдат.
— Вы выросли, — заметил он.
— Отец говорит, что я никогда не перестану расти, — отшутилась я. — Я уже его переросла.
Он опять заулыбался и продолжал смотреть на меня снизу вверх так, что я даже почувствовала неловкость. Он словно ожидал от меня, что я еще скажу или сделаю. А что, собственно? Мне было не так уж много известно о мужчинах и их жизни за пределами фермы. Ночью порой меня посещали смутные мечты о ласках, объятиях, и меня бросало в жар от этих мыслей, хотя я находилась одна в своей хижине.
— Что ж, буду рад увидеться с вами снова. — Он потянулся за мотком проволоки, не отрывая взгляда от моего лица.
— Удачи, — бросила я, разворачивая Пегаса. Я была счастлива наконец-то отделаться от этого типа, оставив его заниматься забором. Бодрой рысью мы с Пегасом направились домой, чувствуя, как поднимавшееся солнце все сильнее палит спину.
— Знаете, я сегодня встретила нашего нового соседа, — сообщила я за ужином отцу и Эмме, разделывая ножом отлично прожаренный кусок мяса газели Томсона.
— Первс, — догадался отец. — Он там неплохо поработал на своем участке.
— Это тот отставной капитан, о котором ты мне рассказывал, Чарльз? — поинтересовалась Эмма, подавшись вперед на другом конце стола. — Он вообще симпатичный малый. Я встретила его как-то в городе.
— Да, упорный малый, работает много, я так скажу, — подтвердил отец.
— А как он тебе показался, Берил? — поинтересовалась Эмма.
— Да, ничего, нормальный. — Я неопределенно пожала плечами.
— Я думаю, для тебя не будет ничего смертельного в том, чтобы отнестись к нему с вниманием, наладить связи, — продолжила она. — Тебе надо иметь свой круг. Много ли ты знаешь людей своего возраста?
— Моего возраста?! — изумилась я. — Да ему лет тридцать, не меньше.
— Жизнь на ферме быстро огрубляет и старит, — возразила Эмма. — Ты полагаешь, что будешь вечно юной и красивой? И у тебя будет множество шансов устроить свою жизнь? Увы, это не так.
— Но ей только шестнадцать, Эм, — вступился за меня отец. — У нее еще куча времени впереди.
— Ты так думаешь? — Она едва скрывала раздражение. — Мы вовсе не помогаем ей, позволяя сидеть здесь в полной изоляции. В школе у нее не заладилось — так это оттого, что она не старалась, да и пробыла там недолго. Она же дикарка. Она же не знает, как просто вести разговор с человеком.
— Что мы всё обсуждаем манеры и какую-то жизнь в обществе, когда у нас проблемы посерьезней. — Я с негодованием оттолкнула от себя тарелку.
— Однажды тебе самой захочется, чтобы мужчины обращали на тебя внимание, — настаивала Эмма, глядя на меня многозначительно. — Мы с отцом должны подготовить тебя к будущей жизни.
— Эмма полагает, тебе нужно устроить первый выход в свет, чтобы общество познакомилось с тобой, — объяснил отец, согревая в руке бокал с виски.
— Вы шутите? — изумилась я. — Выход куда?
— Берил, ты прекрасно знаешь, как и для чего это делается. Даже здесь, в этой глуши, ты должна была об этом слышать, — возразила Эмма. — Очень важно вращаться в обществе, обрести лоск, манеры. Тебе кажется, что все это не важно, но на самом деле это не так.
— Все мое общество, в котором я нуждаюсь, — здесь, — ответила я резко, имея в виду лошадей и дорогого Буллера.
— Берил, но это только один вечер, — уговаривал меня отец.
— И новое красивое платье, — добавила Эмма, нелепо полагая, что это может меня соблазнить.
— Мы уже договорились насчет гостиницы, — сообщил наконец отец и опустил голову. Я поняла — они все решили заранее и без меня.
Глава 10
Я удивилась — Найроби здорово изменился с тех пор, как я покинула школу и вернулась на ферму. С десяток тысяч человек расположилось здесь на захудалой обочине равнины Атхи — точно огромная стая неугомонных птиц уселась на насест. Повсюду магазинчики с поблескивающими на солнце медными крышами, кабачки, таверны, трактиры. А рядом — шумный, цветастый базар. Просто поражало, как быстро пустила здесь корни цивилизация. Сказать по правде, город возник случайно, в 1899 году, когда строили железную дорогу между Момбасой и озером Виктории. Небольшой палаточный бивак вначале сменили хижины работников, чей основной рацион составляли консервированные анчоусы. Они увеличили число станционных служащих вдвое. Затем стали появляться еще хижины и еще палатки. И когда наконец железная дорога заработала и поезда двинулись — город остался на месте. Тогда никто, собственно, не отдавал себе отчета, как на самом деле будет важна для Британской империи, да и для всего континента, железная дорога. Строить рельсовые пути было дорого, а содержать их еще дороже. Колониальным властям пришла в голову идея продавать участки земли вдоль дороги белым поселенцам — по бросовой цене, практически даром. Отставные военные вроде лорда Ди и моего отца получали такой надел как добавку к пенсии. Так население колонии постепенно увеличилось, люди приезжали, семьями и по одиночке. Они осваивали земли, строили фермы, а Найроби становился центром этой новой жизни, ее никогда не затихающим сердцем.
К 1919 году в городе на холме воздвигли Дом правительства с бальным залом. В Найроби был ипподром и три неплохих отеля. Чтобы добраться до города, надо было всего лишь сесть в поезд, правда, еще трястись в вагоне сто тринадцать миль среди бесконечного, покрытого пылью кустарника, потрескавшихся от солнца и покрытых выбоинами красноватых пролысин и поросших тростником болот. Целый день пришлось провести в железной коробке, называемой вагоном, — душной и раскачивающейся из стороны в сторону, — и вот я уже в нашем номере в отеле «Нью-Стенли», наряжена в платье цвета хорошенько взбитого яичного желтка. Спору нет, платье было хорошенькое. Эмма тщательно выбирала его и убеждала меня, что оно великолепно. Но я в нем чувствовала себя неуютно. Жесткий кружевной воротник казался мне слишком высоким для моей шеи, у меня немедленно образовалось раздражение, и все время хотелось чесаться. Кроме того, был еще венок из роз — торчащих в разные стороны желто-розовых бутонов, который давил на виски. Я прошлась по комнате и посмотрела на себя в зеркало, втайне надеясь, что я выгляжу прилично — лучше не надо.
— Как тебе? Только скажи правду.
Я повернулась к своей школьной подруге Дос. Она стояла за моей спиной в одной комбинации и вытаскивала шпильки из закрученной в пучок на затылке темной массы волос.
— Да ты хорошенькая, — ответила она. — Только перестань чесаться, а то подумают, что у тебя блохи.
Дос исправно посещала учебное заведение — теперь она училась в школе мисс Секкомб. Между нами, надо сказать, было мало общего. Она была очаровательная, темноволосая. Очень аккуратная, уютная и крохотная в своем голубом кружевном платье. Она умела завести разговор и наговорить любезностей, легко сходилась с людьми, вызывая их симпатию. Я же была высокая и тонкая, как жердь, на голову выше Дос даже без каблуков. И мне куда легче удавалось общаться с лошадьми и собаками, чем с людьми. Мы были полными противоположностями, и казалось, совсем не подходим друг другу. Но я обожала Дос и была рада, что она со мной.
Ровно в 10 часов вечера, как положено по глупой британской традиции, я взяла под руку отца, и мы спустились по лестнице в зал. Все детство я видела отца в запыленной одежде цвета хаки и в шлеме для верховой езды. Сейчас же он смотрелся безукоризненно, в смокинге и белоснежной рубашке с высоким воротником. Это напомнило мне, что когда-то в Англии мы вели совсем другую жизнь. Там, на моей родине, меня бы обязательно представили ко двору и я бы стояла в длинной очереди прелестных благородных молодых женщин в жемчужных ожерельях, перчатках до локтя, обмахивающихся веерами из перьев страуса, и дожидалась возможности сделать реверанс перед венценосной особой. Здесь же, в далекой колонии, где о присутствии Британской империи напоминали только флаг и изредка исполняемый гимн «Боже, храни короля», меня выставили напоказ в обычном городском отеле, заполненном фермерами, бывшими солдатами и заезжими потомками голландских переселенцев в Южной Африке. Все возбужденные и напомаженные по случаю. Оркестр из пяти участников сыграл первые аккорды композиции «Если бы ты была единственной девушкой на свете» из популярного мюзикла. Под эту музыку мы с отцом спустились в зал и начали танцевать.
— Берегись, я отдавлю тебе ноги, — шепотом предупредила я.
— Не волнуйся, — легко ответил он. — Я не убегу и не стану строить гримасы.
Он танцевал восхитительно — я же изо всех сил старалась соответствовать. Упершись взглядом в лацкан его смокинга, я повторяла па. От запаха смолы, исходящего от его одежды, — смокинг достали из комода всего за день до мероприятия, — у меня слегка кружилась голова. Я старалась даже как-то ссутулиться, чтобы не возвышаться над ним башней, и от этого еще больше смущалась.
— Знаешь, у жизни нет учебников, никто не даст совета, как действовать в трудную минуту, — неожиданно сказал отец, когда оркестр заиграл тише. — Я никогда точно не знал, что должен делать хороший отец, но как-то само собой все вышло неплохо.
Не успела я сообразить, что он имеет в виду, как он отошел в сторону и передал меня лорду Деламеру. Тот подхватил меня со словами:
— Вы только посмотрите на нашу Берил! Крепенькая и шустрая, как молодая кобылка!
Ди изменился за последнее время — война и потеря жены не прошли для него даром. Он словно сразу постарел лет на десять. Вокруг глаз залегли глубокие морщины, а волосы поседели. В госпитале он подхватил лихорадку, и она тоже давала о себе знать. Теперь мы редко с ним встречались. Он по-прежнему владел ранчо «Экватор», но дела вел отдельно, расширяя свои владения на юг и восток к соленым берегам озера Элментейта, где издавна гнездились огромные стаи фламинго и пеликанов.
— Жаль, что Флоренс не видит тебя. — добавил он негромко. — Она бы тобой гордилась. — Он произнес ее имя с такой глубокой нежностью, даже с трепетом, что у меня дрогнуло сердце.
— Я каждый день вспоминаю ее, — призналась я. — Это страшная несправедливость, что она ушла так рано..
— Ты права. — Он поцеловал меня в щеку и передал мою руку следующему кавалеру, дожидавшемуся своей очереди.
Ужасное настроение, охватившее меня вначале, рассеялось только через несколько танцев. Но мои партнеры не замечали этого или делали вид, что не замечают. Больше часа я крутилась, точно веретено, — передо мной мелькали разгоряченные, гладко выбритые лица джентльменов, меня подхватывали то сильные, уверенные руки, то влажные, потные и нервные. Прекрасные танцоры чередовались со средненькими и вообще так себе… Я едва пригубила шампанское, когда одинокая труба пропела куплет, который был мне хорошо известен:
Сады Эдема созданы для двоих,
И там ничто не омрачило бы нашей радости,
Я говорил бы тебе восторженные слова,
Каждый день был бы наполнен радостью и смехом —
Если бы… Если бы ты была единственной на свете девушкой[9].
И сразу после этого появился Джок. На этот раз он приоделся и выглядел элегантнее, чем когда накручивал проволоку на забор. Он сразу пригласил меня танцевать. И когда мы оказались с ним близко нос к носу, — он даже показался мне привлекательным. Следуя за ним, я совершила несколько поворотов. Запах джина и мыльного порошка для бритья, исходящий от него, меня взволновал. У меня не было никакого опыта в общении с мужчинами, я не знала, что такое флирт, но, когда мы с Джоком провальсировали мимо столика, за которым сидела Дос, я поймала ее взгляд — он ясно сказал мне, что это интересный вариант. Таких, как Джок, в наших краях было немало. Отставные военные, получившие землю в колонии за службу, они пытались найти новый смысл существования здесь, начать новую жизнь. Но Джок был красив — и этим выделялся. Он был упругий, сильный — точно туго слепленный. Широкие квадратные плечи, упрямый квадратный подбородок. Он мог служить идеалом мужчины, идеалом покорителя новых земель.
— Ну, как там ваш забор, стоит? — поинтересовалась я вскользь, чтобы начать разговор.
— А что с ним сделается?
— Ну, мало ли. — Я улыбнулась. — Ну, например, напало стадо слонов.
— Я кажусь вам смешным? — спросил он.
— Нет, нисколько. — Я смутилась, но виду не подала.
— Мол, знаем мы этих типов, которые приезжают сюда, в Африку, и строят тут заборы. Вы так думаете?
— А что я, собственно, могу знать, — парировала я. — Мне только шестнадцать лет.
— О, ну, вам столько не дашь.
Это была явная лесть, но нельзя сказать, что она мне не понравилась. К тому моменту я уже выпила три бокала шампанскою, и все вокруг казалось мне очаровательным. Мягкая ткань смокинга, скользящая под моей рукой, оркестр в углублении напротив барной стойки. Туба мерцала золотой звездочкой, а музыкант с рожком то и дело подмигивал мне. Мимо нас проплывали пары — девушки в шелковых платьях с прическами, украшенными гардениями.
— Интересно, откуда они все взялись? — Я пожала плечами в недоумении. — Я и с половиной из них не знакома. Просто вижу в первый раз.
— Рядом с вами они — ничто, вы всех их затмили, — уверил меня Джок, оглянувшись.
Я провела жизнь в отрыве от светских раутов. Я не умела общаться, не знала, как завлечь мужчину, как заставить его заинтересоваться собой. Я просто говорила то, что думала, не заботясь о том, какое это произведет впечатление.
— Эмма сказала, что я плохо наношу макияж.
— Все эти румяна и пудры — только антураж, в какой-то момент они становятся бесполезными, — ответил он. — Даже хорошо, что вы не умеете ими пользоваться.
Он замолчал, я тоже молчала, не зная, что сказать. Затем он неожиданно произнес:
— Я думаю, что городские девушки все на одно лицо. И приторные, как конфеты в красиво оформленной коробке. Лучше я женюсь на вас.
— Что-что? — я чуть не поперхнулась от его предложения.
— Тем более что вы уже в белом в платье, — добавил он и широко улыбнулся, обнажив ровные квадратные зубы.
Я отстранилась от него, и голова у меня закружилась. Оставив Джока, я поспешила присоединиться к Дос. Она сидела за покрытым белоснежной скатертью столом и внимательно посмотрела на меня, когда я подошла.
— А он ничего, — заметила она серьезно, опершись подбородком на руку.
— Ты потанцуй с ним, он мне все нервы истрепал.
— Меня он вообще даже не заметил. — Она поставила на стол бокал с коктейлем.
— Откуда ты знаешь?
— Нет, ну ты такая недотепа, Берил. — Она рассмеялась.
— А почему нет? — Я уставилась на нее. — Вообще, все это очень глупо. Половина парней просто изнемогают от желания понравиться, а вторая ведет себя так, словно меня и нет, — смотрят куда-то вдаль поверх плеча. Ну, во всяком случае, те, у кого рост позволяет, — уточнила я с сарказмом.
— Извини, я только хотела подразнить тебя, — призналась она. — Я учту.
Я состроила гримасу и дернула надоевший воротник платья.
— Может, устроим перекур?
— Пошли. — Она кивнула. — Для меня это единственный шанс привлечь внимание хоть одного мужчины.
— Ты выглядишь отлично! — уверила я.
— На улице вместе с тобой я буду выглядеть еще лучше, — съязвила она.
Мы вышли. Было темно — такая глубокая, непроглядная темнота бывает только в Африке. Она точно заворачивает тебя в толстое одеяло — ни проблеска света. Я глубоко вздохнула, ощутив запах эвкалипта и заодно — вечную пыль, неизменную нашу спутницу. Затем прошлась по тускло освещенной веранде. В небольшом парке на другой стороне улицы на гладкой, размазанной, точно кондитерская помадка, глине недавно высадили аллею из эвкалиптов, и их аромат особенно ощущался ночью. Найроби отчаянно старался обустроить царившую здесь прежде пустоту, но гораздо более пространная и безграничная бездна, открывавшаяся за пределами города, то и дело напоминала о себе отдаленными дикими звуками, грозя все поглотить и уничтожить. Именно это больше всего привлекало меня в Африке — нетронутая дикость, соседствующая с цивилизацией. И я надеялась, что так будет всегда. Прогуливаясь по террасе, я почти физически ощущала, как темнота притягивает, зазывает меня в холодные, смертельные объятия, как она касается моего тела, скользит по коже.
— Мне кажется, вы похожи на Диану-охотницу.
Голос, раздавшийся с улицы, заставил меня обернуться. Передо мной стоял высокий джентльмен в прекрасно сшитом белом костюме.
— Что-что, простите? — растерянно переспросила я.
— Вы похожи на римскую богиню Диану, — пояснил он.
В руке он держал достаточно объемную бутыль с вином.
«Странно, он, наверное, пьяный», — подумала я. Но все-таки его замечание доставило мне удовольствие.
— Позвольте представиться. Финч Хаттон. — Он улыбнулся, и его лицо вдруг показалось мне восхитительным, по крайней мере в темноте. — Я — ваш Вирбий.
— Это тоже из римской мифологии? — уточнила я.
— Абсолютно верно.
Чуть склонив голову, он внимательно посмотрел на меня. Я сразу заметила, что он был, в отличие от остальных, выше меня ростом.
— Похоже, у вас здесь вечеринка, — заметил он.
— Да, так и есть, — подтвердила я и кивнула на отель. — Я на ней главная героиня.
— Свадебное торжество?
— Нет, первый выход в свет, — улыбнулась я.
— Что ж, это неплохо. — Он кивнул. — Никогда не выходите замуж. Дианы замуж не выходят. Как правило.
Он сделал шаг вперед. Теперь я могла лучше разглядеть его лицо, скрытое тенью от шляпы. Глаза были большие, но припухшие, скулы высокие, нос прямой и ровный.
— А вы вообще готовы встретиться с обществом? — спросил он.
— Не уверена. Никто не знает, когда действительно становишься взрослым.
Со стороны отеля появилась еще одна фигура — она явно направлялась к нам. По манерам было видно, что это благородный джентльмен. Когда он подошел ближе, я увидела гладко расчесанные рыжие волосы, — он был без шляпы, — и густые усы.
— Наконец-то, Денис, — сказал он, глубоко вздохнув. — Я устал догонять тебя.
Затем он взглянул на меня и представился:
— Беркли Коул, к вашим услугам.
— Берил Клаттербак, — откликнулась я.
— Дочка Клатта? — Он внимательно посмотрел на меня. — Да, точно, очень похожа. Я знаю вашего отца по скачкам. Редко встретишь того, кто бы разбирался в лошадях лучше, чем он.
— Мы с мисс Клаттербак как раз обсуждаем опасности брака.
— Ты просто пьян, Денис, — усмехнулся Беркли и, повернувшись ко мне, предупредил: — Не позволяйте ему пугать вас.
— Да я нисколько не испугалась, — ответила я уверенно.
— Ты слышал? — спросил Денис. Он поднес бутылку ко рту, отпил из горлышка, смахнув ладонью пролившиеся капли.
— Вы где-нибудь видели такие звезды, как здесь? — продолжил через мгновение. — Вряд ли. Таких не увидишь нигде в мире.
В самом деле, небо над нами переливалось, точно драгоценные украшения в ларце. В бархатном черном небе ослепительные звезды слегка покачивались, казалось, вот-вот они сорвутся с высоты и упадут прямо нам в руки. И хотя я никуда не выезжала с фермы и не видела, как выглядит ночное небо в других местах, я сразу поверила Денису, что ничего прекраснее не существует. В этот момент мне казалось, я поверю всему, что он скажет, я полностью доверяла ему, несмотря на то что мы встретились несколько минут назад. Что-то было в нем такое, что сразу располагало и притягивало.
— Вы знаете Китса? — спросил он после паузы и, заметив, что я сконфузилась, пояснил: — Это поэт.
— О нет, я плохо разбираюсь в поэзии, — ответила я быстро.
— Беркли, прочти нам что-нибудь о звездах, ты помнишь? — попросил Денис.
— О звездах… — Беркли раздумывал. — Может быть, Шелли:
Я нем яркие звезды: звезда оттеняет
Живую звезду!
Пусть День пред тобою глаза закрывает,
Целуй его так, чтоб померк он в бреду,
И после иди по равнинам, по безднам,
Коснись их жезлом усыпительно-звездным, —
Желанная, жду![10]
— «Целуй его так, чтоб померк он в бреду…» — повторил Денис задумчиво. — По-моему, это лучшая строчка, и Беркли так трепетно прочел ее.
— Да, замечательно, — согласилась я. Не то, чтобы отец не читал мне классику. Читал — и не один раз, сидя у камина вечерами. Но это очень напоминало школу, и мне не нравилось. Сейчас же прочитанные под звездным ночным небом строфы показались мне песней, словно они слетали свысока из непокоренных, недоступных высей, точно бескрайнее пространство, волновавшее меня, доносило их, и они западали в душу. Еще не успели рассеяться в темноте бессмертные строки Шелли, как Денис начал цитировать что-то еще.
Он произносил тихо, как будто читал для себя:
— Душа, настал твой час — полет за гранью слова.
Уйди от книг, сотри тот день, что ремеслом отмечен.
Лети вперед, оставь уроки в прошлом, смотри и чувствуй звук любимых тем.
Тьма, сон, звезда и смерть.[11]
Он читал без всякого напряжения, естественно, как говорил. Такой манере невозможно научиться, сколько ни старайся. Я сразу почувствовала это, хотя и не была знатоком поэзии.
— Это снова Шелли? — спросила я.
— Нет, Уитмен. — Он улыбнулся.
— Мне должно быть стыдно, наверное, что я не знаю ни строчки из него. — Я снова пожала плечами. — Я говорила вам, что плохо знаю поэзию. И уж тем более не умею декламировать.
— Тут нужна практика, и ничего более, — ответил он невозмутимо. — Если вы хотите научиться, надо практиковаться каждый день, и все. Принимайте поэзию регулярно, — пошутил он.
— Как хинин от малярии, — поддержал его Беркли. — При этом очень полезно добавить немного шампанского. Я не совсем еще понял, что это такое, Африка, но ясно одно — шампанское тут просто необходимо. Для настроения.
Без всяких церемоний Денис нахлобучил на меня свою шляпу, и они неторопливо пошли по улице. Я неотрывно смотрела им вслед, пока они не скрылись за углом. Возможно, они направлялись на другую вечеринку или в конюшню, где их ожидали великолепные белые скакуны, которые унесут обоих рыцарей в волшебную страну, откуда они явно прибыли. Я готова была поверить и в ковер-самолет, и еще бог знает во что, чем обычно заканчиваются сказки. Они были прекрасны, и они исчезли.
Едва я вернулась в зал, Эмма спросила меня:
— Ты пьяна?
— Может быть.
Она недовольно поджала губы, хотела мне что-то сказать, но промолчала и отошла, увидев, что ко мне направляется Джок.
— Где вы были? — спросил он, взяв меня за руку. — Я вас везде искал.
Вместо ответа я взяла у него из рук бокал шампанского, который он держал, и выпила его залпом. Должно быть, это было впечатляюще. Но в голове у меня еще звучали стихи, рифмы мерцали, как голубоватые отблески звезд на небе. Перед глазами — два прекрасных джентльмена в белоснежных костюмах на фоне необжитой окраины. И ошеломительная радость открытия того, что мир намного больше, чем я себе представляла до сих пор, а также предчувствия чего-то замечательного, великого, что обязательно случится в моей жизни. Смутное ощущение, что все происходящее — это только начало какого-то нового пути, предвестие перемен, которые еще не очевидны, но неизбежны. Они уже здесь, но о них предупреждает только легкое покалывание на языке от прохладного шампанского. «Будущее само заставит принять его», — Беркли Коул сказал что-то в этом роде.
— А давайте-ка еще выпьем, — предложила я Джоку, подняв бокал. И, не дождавшись его ответа, направилась к бару. — А вы любите поэзию? — спросила небрежно по пути.
Глава 11
Спустя несколько недель мы с отцом стояли на платформе Кампи-я-Мото недалеко от нашей фермы и поджидали поезд из Найроби. Когда поезд прибыл, мотор громко фыркнул, выпустив облако пара, — он был похож на усталого дракона, вернувшегося домой после поединка. Дым вырывался из-под колес, клубами поднимался в небо, паровоз кряхтел и поскрипывал, пока полдюжины человек суетились около двух товарных вагонов, устанавливая деревянный помост. Поезд доставил с соревнований шесть наших лошадей — они участвовали в скачках в городе на приз Терф Клуба. Мы послали туда Кэма, Бара Первого и моего Пегаса. Кэм выиграл кубок и получил приз — сто фунтов. Нам было чему радоваться, но, к моему удивлению, пока мы ждали поезд, и потом, пока поджидали Эмму, заехавшую навестить Хадсонов, отец был не настроен говорить об успехе. Он все время порывался поговорить со мной о Джоке.
— Но он хотя бы немного тебе симпатичен? — спрашивал он, все время поглядывая на холм, залитый солнечным светом.
— Ну, он так, ничего. — Я пожала плечами. — С работой на ферме справится.
— Да, это верно. — Отец помолчал, прикусив губу, затем осторожно сообщил: — У него насчет тебя серьезные намерения.
— Что? — Я резко повернулась к нему. — Мы с ним только что познакомились.
Отец только криво усмехнулся.
— Я еще не слышал, чтобы это служило препятствием для брака.
— Просто удивительно, как всем не терпится поскорее пристроить меня замуж, — заметила я с подозрением. — Мне кажется, я еще не созрела для этого.
— Ну, не совсем. — Он вздохнул. — Большинство девушек твоего возраста просто мечтают иметь семью, дом. Я полагаю, рано или поздно тебе тоже захочется, чтобы о тебе позаботились, — надежное плечо — опора в жизни. Разве нет?
— Зачем? У нас и так все хорошо, — ответила я недоуменно. Отец не успел ответить — с холма послышался пронзительный звук клаксона и позвякивание багги — небольшого кабриолета с мотором, — за рулем которого сидела Эмма. Кабриолет подбрасывало на каждой кочке, и Эмму смешно раскачивало из стороны в сторону. В конце концов она подъехала к нам и тут же напала на меня.
— А где твоя шляпа, Берил? — спросила она недовольно. — У тебя все лицо будет в веснушках от солнца.
Я ожидала, что наш успех в Найроби поднимет отцу настроение, но за ужином он, напротив, был молчалив. Я видела, что он сосредоточен на собственных невеселых мыслях. Тогда вперед выступила Эмма. Ее раздражение вызвал суп — жидкий бульон из палтуса с картофелем и редкими колечками лука.
— Здесь вообще нет рыбы, тебе не кажется, Чарльз? — спросила она, отодвинув тарелку. — Камото! — позвала она слугу. — Подойди сюда.
Тот появился бесшумно, в белом кителе и бархатной феске на голове.
— Немедленно унеси все это, — скомандовала Эмма.
— И что мы будем есть? — осведомился отец, жестом останавливая смущенного Камото. — Хлеб с маслом? Оставь его в покое, Эмма.
— Сейчас тебя волнует, что я делаю? Но это забавно! — Она почти кричала.
— А что, собственно, происходит? — вмешалась я в недоумении. — В чем дело?
Отец нахмурился, было видно, что он переживает.
— Оставь нас, Камото, — попросил он.
— Может, и мне выйти с ним? — осведомилась я, когда за слугой закрылась дверь. Мне не хотелось слушать, как они ругаются. Отец молчал, затем произнес мрачно:
— Это все проклятый рупий. — Он сжал руки в кулаки. — Вчера я лег спать, имея пятьсот тысяч, а сегодня у меня всего семь тысяч с половиной. И еще восемь процентов по кредиту. На этот раз мне не выкрутиться.
— Он собирается поехать в Кейптаун работать тренером, — сообщила Эмма холодно, — С фермой покончено.
— Что? — переспросила я, чувствуя, как земля уходит у меня из-под ног. — Как покончено?
— Заниматься фермерством, Берил, — это все равно что играть в азартную игру, очень высокий риск, — произнес отец. — Так всегда было. Ничего нового.
— А в Кейптауне, там не азартная игра? — спросила я и встряхнула головой, не в силах осознать толком, что только что услышала.
— Они там любят лошадей, — ответил он. — Я смогу начать все сначала. Возможно, перемена пойдет всем на пользу, все сложится удачно.
— Да, да, удачно, — повторила я подавленно.
Вечером в своей комнате я приглушила лампу и долго лежала неподвижно, переживая случившуюся катастрофу. Бесформенные серые тени плыли по стенам и потолку, черные африканские маски на стенах и чучела животных, казалось, шевелились, оживая в полутьме. Я следила за ними взглядом, а голова у меня просто шла кругом — я не могла смириться с тем, что моя жизнь — целая жизнь! — так быстротечно ускользает от меня. Казалось бы, все было по-прежнему, — пока. В конюшнях стояли лошади. Не просто лошади — восемьдесят пять отборных особей чистейших кровей, приносивших призы на скачках и составивших моему отцу высочайшую репутацию. Завтра утром все будет как обычно. Зазвонит колокол на конюшне, извещая о начале дня. Лошади проснутся в денниках, и им принесут корм. Мельница будет крутиться и молоть зерно. Все будет привычно. А на самом деле… На самом деле, оказывается, ничего этого больше нет. Наша ферма превратилась в призрак. Мы живем на ферме-призраке. Столкнуться с этим было ужасно.
Когда в черном ночном небе появилась луна, и ее желтоватый свет, пробиваясь между ветвями раскидистого камфарного дерева, растущего у моей хижины, проник ко мне в комнату, осветив нехитрое убранство внутри, я вдруг поняла, что мне нужно делать. Я встала, надела брюки, мокасины, рубашку с длинным рукавом и, никого не предупреждая, как водится, вылезла через окно и отправилась к кипсигам. Я знала, что, как обычно в полнолуние, в деревне должно состояться ритуальное действо — танец на окраине леса, в котором примут участие все молодые мужчины и женщины племени. Мне было жарко от мыслей об отце и о нашей ферме. Мы бежали с Буллером, настороженно оглядываясь и прислушиваясь: не затаилась ли поблизости опасность. Прохладная ночь охладила меня и успокоила немного. А перед глазами — лицо отца. Я заглянула к нему в конторку вечером. Он сидел за столом, просматривая список возможных покупателей — кому и каких лошадей продать. Тот факт, что бороться дальше бессмысленно, заставил его ссутулиться, около глаз появились новые глубокие морщины.
— А что Эмма, — спросила я негромко. — Она поедет с тобой в Кейптаун?
— Да, конечно, — ответил он.
— А я? Я поеду? — спросила я с замиранием сердца.
— Если ты хочешь. — Он пожал плечами.
Я вдруг почувствовала, как у меня мурашки пробежали по телу.
— А что, собственно, еще я могу делать в этой ситуации? — спросила я совсем тихо.
— Ты можешь остаться здесь и начать собственную, отдельную жизнь, — ответил отец. — Стать женой фермера.
— Выйти за Джока?! — выпалила я неожиданно.
— Да, он готов обосноваться здесь, и он к тебе явно неравнодушен. Он и не скрывает.
— Но мне только шестнадцать! — с отчаянием возразила я.
— Ну хорошо. — Отец пожал плечами. — Никто же тебя не заставляет. Если хочешь, поедем с нами, начнем все с начала, работая на хозяина.
Он снова углубился в списки, опустив голову. Я некоторое время молча смотрела на его голову, на светлую кожу, просвечивавшую под поредевшими каштановыми волосами. Мне показалось, или он в самом деле старался отстраниться от меня. Он сказал, что мне решать, но в то же время я почувствовала, его не особенно порадует мое присутствие в Кейптауне.
— Эмма не хочет, чтобы я ехала? — догадалась я.
— Честно, Берил! — Он отодвинул листы с фамилиями и взглянул на меня раздраженно. — У меня так много дел. Сейчас не до тебя.
— Что ж, ясно.
Я вернулась в постель. Но сон не шел — я не могла избавиться от тревожных мыслей. Возможно, отец и в самом деле был слишком погружен в себя и занят решением своих проблем. Его угнетал выбор, который ему пришлось сделать, и тут действительно не во мне дело. Однако это переворачивало вверх дном и мою собственную жизнь, вынуждая и меня сделать выбор, который, как я надеялась, мне никогда не придется делать.
Я прошла только полдороги, а до меня уже донеслись звуки ритуального танца. Барабаны сотрясали воздух, земля под ногами гудела. Казалось, какое-то огромное, страшное существо пробирается в недрах холма и все вокруг ходит ходуном. Дым ритуальных костров поднимался кольцами, и за его завесой то и дело вспыхивали яркие языки пламени. Добравшись до вершины, я увидела танцоров, двигающихся вокруг костра, и плотное кольцо зрителей вокруг. Там собрались те, кто был слишком юн, — чтобы участвовать в танце, либо уже слишком стар. В середине кольца зрителей полыхал костер — от него струился жар, смешанный с обычным запахом паленых сучьев и травы. Мерцали красноватые отблески и освещали раскрашенные лица танцующих. Гладко выбритые головы женщин были украшены нитками бус. Бесчисленные разноцветные ожерелья висели на шее, переливались и позвякивали при каждом движении. Словно крылья птиц, они вздымались вверх и снова падали на одежду, сшитую из узких полосок кожи. Все эти женщины были примерно моего возраста, но в своих одеяниях они казались намного взрослее. Казалось, им известны какие-то тайны, которые мне никогда не суждено узнать.
Здесь же я увидела несколько празднично одетых молодых мужчин. Их наряд украшали длинные белые шкуры, завязанные на талии. В танце шкуры равномерно раскачивались на бедрах, и пятна на них поблескивали, как глаза настоящего леопарда. Танцоры ритмично переставляли ноги, и при каждом шаге шкуры вздымались, точно спина пробирающегося украдкой дикого зверя, и снова беззвучно опускались, как будто зверь лег в засаду. Вождь племени откинул голову назад и издал хриплый звук, похожий на карканье. Мужчины следом за ним повторили призыв. Им немедленно откликнулись женщины. Так повторялось несколько раз. Воинственный призыв — высокий, вибрирующий окрик, устремленный в ночное небо. Отблески света то и дело выхватывали из темноты потные лица танцующих. Бой барабанов стал оглушительным. Я почувствовала, что сердце у меня отчаянно колотится. Казалось, оно готово вырваться из груди. Все мое существо невольно устремилось за все убыстряющимся ритмом танца, за повторяющимися призывами и окриками — обряд постепенно превращался в огромное мистическое колесо, которое раскручивалось передо мной и увлекало куда-то так, что захватывало дух. Когда же действо достигло высшей точки напряжения и эмоции захлестнули меня, я увидела Киби.
Детьми мы с ним ни разу не пропустили этот обряд. Занимали места поближе к костру заранее, чтобы лучше видеть. Сидели до самого конца, а затем шли домой через лес, обсуждая танцующих. Я помню, как Киби со знанием дела рассуждал о том, что тот-то мог бы двигаться более грациозно, а другой — выказать куда больше страсти. Теперь мы редко виделись с ним, почти не оставались наедине, и мне трудно было вспомнить, когда мы в последний раз разговаривали так же непринужденно, как раньше.
В этот вечер на празднике я вдруг увидела, как повзрослел Киби, как он изменился. Вспышка пламени осветила его на мгновение — и я изумилась. Теперь вместо своей обычной шуки он носил другое одеяние, завязанное узлом высоко на плече и перетянутое ремнем на талии. Ноги на лодыжках украшены длинными белыми полосками, нарезанными из шкуры обезьян, а вокруг шеи потрясающее ожерелье — вычищенный коготь льва. Киби стоял неподалеку от меня. На фоне отблесков пламени я видела его профиль, который и прежде был привлекательным, но сейчас приобрел поистине царственное благородство. Некоторое время Киби не смотрел на меня. Затем, почувствовав мой взгляд, обернулся. Наши взгляды пресеклись, — между нами танцевало пламя и его соплеменники, — и мое сердце вздрогнуло. Я поняла: он больше не был начинающим неуверенным юношей. Он стал воином. Он стал мужчиной.
Я отвернулась и вышла из круга, чувствуя обиду. Да, мы больше не общались так доверительно и часто, как раньше, но мне трудно было смириться, что столь важное событие в жизни Киби произошло не то что без моего участия — я даже и не слышала об этом.
Я огляделась, ища взглядом Буллера — пора было возвращаться на ферму. Но его нигде не было. Тем не менее я все равно пошла назад и уже достигла ограды, когда услышала за спиной голос Киби. Я опустила голову, раздумывая, — желтоватые блики лунного света скользили по траве. Даже если я побегу, он меня догонит, это точно. И я обернулась.
— Я слышал, твой отец уезжает из Нджоро? — спросил Киби, приблизившись. — Это правда?
— Да, едет в Кейптаун, — кивнула я сдержанно. Мне не хотелось рассказывать ему о денежных затруднениях, это казалось мне унизительным.
— Ну, я слышал, там знают толк в разведении лошадей, — произнес он.
— Я вижу, ты стал мораном, — заметила я, лишь бы сменить тему. — Выглядишь отлично.
В отблесках лунного света было хорошо видно, как его лицо засветилось от гордости. Но все же я не могла не заметить явное смущение — ему уже было не так легко общаться со мной, как раньше.
— А ты что будешь делать? — спросил он осторожно.
— Пока не знаю, — ответила я и тут же сообщила: — Мне сделали предложение выйти замуж.
Я надеялась, что моя новость вызовет у него удивление, а может быть, даже ревность, но он только равнодушно пожал плечами, как будто соглашаясь: «Ну конечно, а что еще?» — а затем произнес избитую местную фразу, которую я слышала прежде не раз. Что-то вроде «обновка — хорошо, лишь бы не жала».
— А ты готовишься к женитьбе? — спросила я со скрытым вызовом. Мне не понравился его снисходительный, самоуверенный тон. Он рассуждал так, как будто ему было абсолютно все понятно про меня и мою жизнь.
— А почему нет? — Он снова пожал плечами. — Но сначала мне надо узнать мир, попутешествовать. Сидеть на одном месте в деревне — это не по мне.
— Познать мир — это сильно сказано, — удивилась я. — Мир большой. Ты знаешь, куда ты отправишься?
— Отец рассказывал мне о многих местах, которые он посетил, — ответил Киби с грустью. — Можно пойти на север до самого Китале или на юг, в Арушу, а затем спуститься на равнину. Я думаю, я начну с тех мест, которые он посетил когда-то.
Киби замолчал. Он смотрел перед собой в задумчивости. Я вдруг подумала: последние шаги на этой земле арап Майна сделал далеко от родных мест. И не туда ли решил направиться Киби?
— Ты все еще не отказался от мысли найти того солдата, который убил твоего отца? — спросила я осторожно.
— Это не исключено, — ответил он. — А скорее, я хочу узнать разницу между мечтами подростка и обязанностями взрослого мужчины. Во всяком случае, — он помедлил, — когда я женюсь, мой отец продолжит жизнь в моих сыновьях.
Он говорил уверенно, даже высокомерно. Это задело меня, захотелось поставить его на место.
— Мужчина, который хочет жениться на мне, сильный и богатый, — сообщила я с вызовом. — Он живет недалеко от нашей фермы. Он построил дом за три дня.
— Настоящий дом или хижину? — поинтересовался он с иронией.
— Настоящий дом, — уверила я. — С красивой покатой крышей, покрытой черепицей, и окнами из настоящего стекла.
Киби потупился, о чем-то размышляя. Я внутренне торжествовала — наконец-то мне удалось произвести на него впечатление!
— Построил за три дня? — переспросил он наконец. — И для чего так торопиться? В этом нет мудрости. Такой дом долго не простоит.
— Но ты же его даже не видел! — воскликнула я с негодованием.
— А какое это имеет значение? — спокойно возразил он. — Будь моя воля, я бы попросил его построить для тебя другое жилье, понадежней, поаккуратнее.
Он повернулся и направился в деревню. Пройдя несколько шагов, остановился, обернулся и, взглянув на меня, сказал:
— Кстати, ты должна это знать: я теперь морани, и у меня новое имя. Я — арап Рута.
Всю дорогу домой я внутренне спорила с ним, придумывая, как бы мне покрепче его уязвить. Как бы так принизить, чтобы он не воображал из себя невесть что. Тоже мне арап Рута нашелся! Я знала его, когда он был ростом с кабанчика. С чего это он вдруг так поумнел, стал таким мудрым, всезнающим? После одной ночной церемонии? После того как острый нож коснулся его крайней плоти, а потом ему дали выпить чашку свернувшейся бычьей крови? И всего-то?! Мысли роились в моей голове, но точно я знала только одно: если бы этот арап Рута хотя бы на мгновение заподозрил, как я боюсь всего, что вот-вот случится со мной и с фермой, я бы просто умерла от стыда. Я очень надеялась, что он не догадался.
Я действительно испытывала нешуточный страх.
Более того, я была в смятении. Мне представлялось, Кейптаун — это бог знает где, на краю света. Отец будет там очень занят, ему придется изрядно попотеть, чтобы понравиться новым хозяевам. Я могла бы отправиться с ним и постараться не мешать, занимаясь домашним хозяйством с Эммой. Но что это будет за жизнь?!
Еще одним вариантом, над которым я думала, была Англия. Можно было бы вернуться туда, но… Но это уже была бы не я, а совсем другая девушка. Можно было бы написать письмо матери и спросить, не примет ли она меня. Но я совсем не помнила Англии. Она представлялась мне чем-то еще более далеким и чуждым, чем Кейптаун. К тому же мать за все прошедшие годы не прислала мне ни одного письма — она никак не пыталась наладить со мной контакт. Словно вычеркнула меня из жизни. Попросить у нее помощи теперь — это означало обречь себя на унижение, снова вернуться к давно забытым переживаниям. Нет, я совсем этого не хотела. Что же оставалось? Только Джок. Выйти за него замуж. Что я знала о семейной жизни — ничего толком. Единственный счастливый брак, который я видела, — это союз лорда Деламера и леди Флоренс, хотя нельзя сказать, что я очень следила за их жизнью. Ферма, лошади — это казалось мне более достойным занятием на всю жизнь. Мне никогда не приходила в голову мысль, что однажды все это может раствориться, просто исчезнуть в один миг. У меня также не существовало ни малейшего представления о том, чем я привлекла Джока, кроме того, что умела неплохо охотиться и, в общем, недурно выглядела. Однако выйти за него замуж означало остаться здесь, в Нджоро, каждое утро просыпаться и видеть все те же затянутые предутренней дымкой холмы на горизонте, жить так, как я привыкла жить. Может быть, Джок просто нафантазировал себе, что он в меня влюблен? Смогу ли я его полюбить? Перспектива представлялась мне нерадостной. Яркий, полный надежд мир вдруг померк в одночасье. И особенно было обидно, что в то время, когда мои надежды рушились, у арапа Руты все получалось именно так, как он когда-то себе представлял. Почти десять лет мы соревновались, кто лучше, старались быть бесстрашными, стремились к идеалу. Эти игры подготовили Руту ко взрослой жизни и, как я думала, должны были подготовить и меня. Правда, риски умножились, и делать выбор стало труднее, хотя, по сути, ничего не изменилось. Научиться прыгать можно только прыгая, верно? Одного взгляда на Руту было достаточно, чтобы понять, что он повзрослел. Но это же в полной мере относилось и ко мне. Надо учиться жить по-новому.
Всю ночь я репетировала в своей хижине, стараясь придать своему голосу твердость и уверенность, а утром сообщила отцу, что намерена остаться в Нджоро.
— Что ж, хорошо, — ответил он и внимательно посмотрел на меня. — Я думаю, это лучшее решение. Джок разумный парень, он не боится грязной работы. Я уверен, что он о тебе позаботится.
— Я и сама могу о себе позаботиться, — выпалила я. Сердце мое бешено колотилось, кровь стучала в ушах. Мне пришлось сделать паузу, чтобы перевести дух, прежде чем задать следующий вопрос.
— Можно я оставлю Пегаса себе? — спросила я, затаив дыхание.
— Это твоя лошадь, ты заработала ее, — ответил отец. — У меня нет никакого права отбирать его у тебя.
Он встал из-за стола, чтобы налить себе виски. Крепкий запах напитка — смесь прелых листьев и торфа — ударил в нос.
— Налей мне тоже, — неожиданно попросила я.
— Может быть, тебе лучше принести воды. — Он посмотрел на меня с удивлением.
— Нет. — Я резко мотнула головой.
— Что ж, хорошо, — согласился он. — Я полагаю, это ты тоже заработала.
Он протянул мне круглый бокал, и мы молча сидели друг напротив друга, глядя, как заходит солнце. Я уже пробовала вино и шампанское, но виски — это было нечто иное. Я сразу почувствовала себя как будто взрослее.
— Мы жили здесь неплохо, как ты считаешь? — наконец спросил он. Я только кивнула. Я не могла найти подходящих слов, чтобы выразить то, что я чувствовала. Я молча смотрела в бокал, чувствуя, как от виски у меня все полыхает внутри.
Глава 12
Едва я сказала Джоку «да», события закрутились с ошеломляющей скоростью. Очень быстро заказали свадебные наряды, договорились со священником. Приглашения разослали кому только возможно — близким и дальним знакомым. Эмма ловко управляла всем. С первой же секунды у нее не было сомнений, какое платье сшить. По ее мнению, это обязательно должен был быть атлас цвета слоновой кости, украшенный жемчугом и вышитыми розочками. И обязательно свадебный букет с чертополохом. Все это Эмма навязала мне в приказном порядке, но так как собственного мнения у меня не было — я согласилась. Ко всему прилагались обязательный венок из цветов апельсина, длинная прозрачная фата и туфельки, настолько тоненькие, почти игрушечные, что мне казалось, они и дня не проживут. Вскоре стали поступать и подарки к торжеству: серебряная подставка для пирожных, украшенный филигранью держатель для салфеток, ваза из шлифованного стека, денежные чеки, выписанные на мистера и миссис Первс. Все это аккуратно собиралось в одной части дома, тогда как вещи, которые отец и Эмма собирались взять с собой в Кейптаун, упаковывались и переносились в другую. Невыносимо грустно было смотреть, как ферма исчезает на глазах, как, впрочем, и все мои планы на будущее. И оттого, что я понимала, что по-другому быть не может, легче не становилось.
За все это время лихорадочных приготовлений и перестановок мы с Джоком виделись всего несколько минут, не больше. Когда же мы оставались наедине, он хватал меня за руки, прижимал их к сердцу и постоянно твердил, что очень счастлив. Он все время рассказывал, как мы преобразуем ферму, как она расширится, расцветет. Он был настроен невероятно амбициозно. Богатство, благосостояние — рядом, только руку протяни, обещал он. Надо признать, его заверения произвели на меня впечатление, мне хотелось верить ему. В самом деле, разве наша ферма не начиналась когда-то с нуля? Так же и новая ферма, наивно думала я, разрастется и станет прекрасной, такой же, как та, которая почти исчезла теперь. Мне ничего не оставалось, как верить в прекрасное будущее, а заодно и в то, что я смогу привыкнуть к Джоку, возможно, даже его полюбить.
— Однако ты быстро согласилась. — Дос аж присела, когда я сообщила ей новость о замужестве. — Помнится, ты жаловалась, что он тебя раздражает.
— Ну, это и сейчас никуда не делось, — призналась я. — Немножко. Но я стараюсь не поддаваться эмоциям.
— Что поделаешь? — Она вздохнула. — А какой у нас выбор? И я стану женой фермера, куда я денусь? По крайней мере, он не размазня, а бравый парень.
— А как ты считаешь, это нормально, что я… — запнувшись, я обдумывала, как выразиться яснее. — Ну, не схожу по нему с ума, что ли?
— Ну, это еще впереди, глупенькая, — отмахнулась Дос и тут же уточнила: — Возможно. А возможно, и нет. Тогда ты просто позволишь ему заботиться о тебе и останешься при своих настоящих чувствах. Даже если бы твой отец не уезжал в Кейптаун, он бы не смог содержать тебя и заботиться о тебе вечно. Кстати, — она усмехнулась, — мой твердит мне то же самое. Всякий раз, когда найдет подходящий случай.
Мы с Джоком обвенчались в октябре, в День всех святых. Это была среда, ослепительно-солнечный день, до моего семнадцатого дня рождения оставалось ровно две недели. Официально вступать в брак разрешалось с восемнадцати, но мой отец считал, что мне незачем дожидаться этого возраста — я уже достаточно взрослая. Я вошла в церковь под руку с отцом и неотрывно смотрела на Джока — как будто собиралась вступить с ним не в брак, а в противоборство. На самом деле это помогало мне сохранять равновесие и хотя бы тень уверенности в себе. Во всяком случае, это помогало, пока я наконец не подошла к нему и священнику, стоявшему рядом в мантии с высоким накрахмаленным воротником. И тут мое сердце, точно сорвавшись с привязи, понеслось вскачь. Оно колотилось так сильно, что мне казалось, все вокруг слышат его глухие отчаянные удары. Все вокруг догадываются, даже знаю наверняка, что я вовсе не люблю этого человека, — напротив, я даже не испытываю к нему симпатии. Однако любовь обманчива — мне это было тоже хорошо известно. Она не принесла ничего хорошего моему отцу, ни в браке с матерью, ни с Эммой. Может быть, если выйти замуж по расчету, опираясь не на чувства, а на здравый смысл, моя судьба сложится удачнее, чем вышло у них? Мне ничего не оставалось, как уповать на подобный исход, и, схватив Джока за руку и выслушав все долгие слова, приличествующие случаю из уст священника, я едва слышно вздохнула:
— Да, я согласна.
Джок пригласил на свадьбу своего товарища по полку, капитана Лэвендера. Он был высокий и симпатичный — с блестящими яркими глазами и светлыми волосами с рыжим отливом. Они вздымались горой, а несколько завитков опускались на лоб. Именно Лэвендер сел за руль желтого «бугатти» Джока, чтобы отвезти нас из церкви в отель «Норфолк», где был забронирован зал для торжества. Он гнал по улицам Найроби, почти не притормаживая, так что меня подбрасывало на заднем сиденье, и я набила себе синяков, постоянно натыкаясь на плотно сжатые колени Джока. «Ну, это же хорошо, что он такой сильный, крепкий, — уговаривала я себя. — Он сможет поддержать меня, защитить, когда отец уедет». Я убеждала себя в этом, не позволяя сомнениям взять верх, — и когда мы вышли из машины, и когда поднимались по деревянным ступеням в отель. Увидев мое платье и фату, все нас приветствовали, улыбались нам. Репортеры снимали нашу пару для газет и вообще на память…
Сотня приглашенных гостей собралась в большой, празднично украшенной столовой. Моя свадьба вообще заставила всю округу встрепенуться. Бывшие солдаты, ставшие фермерами, затем опять солдатами, а затем опять фермерами, — таких было большинство. Конечно, Ди был среди них. Вечно всклоченная шевелюра прижата военным шлемом, на поясе — ножны с наградным оружием. Они звякнули о стену, когда Ди наклонился, чтобы поцеловать меня. Он вручил мне чек на солидную сумму, поздравил, тут же сочувственно заметил, что если мне когда-либо понадобится его помощь или поддержка, я всегда смогу на него рассчитывать. Его обещание очень тронуло меня и придало мне уверенности. Я переходила от гостя к гостю, принимая поздравления, волоча за собой нескончаемые метры кружева и атласа, и мне стало как-то легче и уютнее. Во всяком случае, я ни разу не споткнулась.
На столе в серебряной посуде красовался неизменный для всех английских празднеств стейк в ванильном соусе, с поблескивающими на нем кусочками запеченных картофелин и кружочками лука. Отец не поскупился на шампанское, и я пила столько, сколько хочется, не пропуская ни одного тоста. Когда начался бал и сначала Ди, а затем другие фермеры, которым удалось улизнуть от жен, приглашали меня на тур вальса, я чувствовала, что ноги плохо слушаются меня и я едва ли не волочусь по паркету за партнером. В конце концов очередь дошла до отца. Он старался держаться молодцом в этот вечер, но грусть, которую он тщательно скрывал, проскальзывала в каждом слове и жесте. Длинные глубокие морщины залегли у него вокруг рта, в глазах читались усталость и отчужденность.
— Ты счастлива? — спросил он меня негромко.
— Да. — Я кивнула, глядя ему в плечо, и только сильнее сжала его руку.
Спустя несколько часов празднество закончилось, и капитан Лэвендер все так же лихо отвез нас с Джоком в Матайга-клуб, где нас ожидала квадратная комната с одним маленьким светильником, но широкой кроватью, обитой шенилом. С самой нашей помолвки у нас с Джоком не было свободной минуты, чтобы получше узнать друг друга. И сейчас, глядя, как его могучая тень плавно скользит по стенам, я спрашивала себя, как же все будет — как мы ляжем, что случится дальше? Я была пьяна и даже радовалась этому, надеясь, что все пройдет как нельзя лучше. Однако мое тело напряглось, когда он сильно дернул застежку на платье. Его язык, кисловатый от вина, как-то бессмысленно юлил у меня во рту. Я даже пыталась ему отвечать, как-то соответствовать тому, что происходило. Наклонившись, он прилип горячими губами к моей шее, хватая меня руками то там, то здесь. Мы опустились на постель. Это было даже забавно, когда он попытался раздвинуть мне ноги, но ему помешала длинная узкая юбка, а я отчаянно попыталась ему помочь, задирая ее. Мне стало ужасно смешно, и я расхохоталась, когда осознала, насколько это нелепо.
Что, собственно, я знала о сексе до этого момента? Ничего, кроме того, что видела, наблюдая за лошадьми в конюшне. А еще слушая рассказы Киби об играх подростков в темноте. Я не имела ни малейшего представления, что и как надо делать, чтобы получить удовольствие самой и доставить его мужчине. Но я абсолютно точно поняла, что что-то вдруг пошло не так. Джок был очень напорист — я чувствовала его упругий влажный член, касавшийся моей ноги, внутренней части бедра. Казалось, вот-вот все свершится. Но неожиданно, — я даже не успела понять, что, собственно, произошло, — он отпрянул от меня, скатился на постель рядом и закрыл глаза руками, словно его слепил свет, тогда как в комнате царила полутьма.
— Извини, — произнесла я в растерянности.
— Нет, нет, я просто устал, — ответил он сбивчиво. — Был трудный день. — После он приподнялся на локте и поцеловал меня в щеку, а затем отвернулся, уютно подложив подушку под голову. Мне оставалось только изучать его шею и плечи. Мозг у меня кипел. Что я сделала неправильно, в чем причина? Он обиделся, что я над ним посмеялась, точнее, посмеялась над нами? Пока я лежала и думала обо всем этом в полной оторопи, Джок уже захрапел. Как он мог спать в такой момент? Это же была наша брачная ночь! Да, это была моя брачная ночь, и — я осталась одна.
Я села на кровати. Освободилась от надоевшего платья, с ненавистью отбросив его ногой подальше. Затем встала, подошла к раковине. Стараясь не смотреть в зеркало, смыла с себя косметику, стерла липкую, противную помаду. Беззвучно ступая босыми ногами по ковру, вернулась в постель. Почти невесомая кружевная рубашка, — Эмма откопала ее в каком-то магазине, — немного охладила мое разгоряченное тело. Я вытянулась на постели рядом с Джоком — его широкая спина возвышалась горой под тонким одеялом. Казалось, во сне он стал еще больше и занимает слишком много места. Он сладко похрапывал, наслаждаясь своими, неведомыми мне снами, тогда как я лежала в темноте, не в силах заснуть.
На следующее утро мы сели на поезд и отправились в Момбасу. Там нам надлежало сесть на пароход, следовавший в Индию, где мы должны провести медовый месяц. Теперь я была Берил Первс. И… все еще девственница.
Глава 13