Тоби старался не двигаться. Даже не моргать. Он слышал, как сердце колотится у него в груди, как стучит в висках кровь. Он слышал, как от каждого вздоха шуршит одежда.
Тоби был уверен, что Регент Маладайн уловит тепло, исходившее от его тела. Учует его запах. Всем своим естеством Тоби желал, чтобы Альфред не двигался.
Убийца запустил руку во внутренний карман своего плаща и вытащил что-то – Тоби не видел, что. Предмет скрипнул. Регент Маладайн надел очки. Его волосы были уложены воском, Тоби видел следы расчёски.
Регент, похоже, очень заботился о своём внешнем виде, и его причёска специально выделяла узость и бледность его лица. Он был такой бледный, будто его кожи никогда не касался свет солнца. Его губы были тонкими, без кровинки, будто он пользовался специальной бледной помадой. Тоби даже подумал, что Регент пытался выглядеть готично с этой своей бледностью и в этом кожаном плаще. Но интерес Регента Маладайна к смерти был не романтическим, а убийственным.
Его руки, сейчас передвигавшие листы бумаги, запросто могли сжать чьё-то горло и полоснуть ножом. Эти руки любили кровь. Этот человек любил уничтожать. Но не в этот момент. В этот момент его вниманием владели несколько листов бумаги.
Пару минут Регент Маладайн читал. Тишину в комнате нарушали только шелест бумаги и редкое постукивание каблука об пол. Тоби лежал очень неудобно, его тело начало затекать, но сменить положение он не мог.
Убийца положил бумаги на стол и снял очки. Наверное, с минуту он смотрел в одну точку. А потом встал и покинул комнату.
Шаги Регента становились всё тише, пока не растворились в тишине библиотеки. Тоби не двигался. Альфред тоже. Напряжение в комнате постепенно растворилось, будто сам воздух снова мог дышать. Комната знала, что Регент ушёл.
Когда Тоби выглянул из-за полок, его взгляд упал на документ, который изучал Маладайн. Тоби прислушался: ни звука. Он присмотрелся к бумагам, чтобы узнать, что так заинтересовало Регента. И, увидев заголовок и имя автора, Тоби понял, что просто обязан прочитать всё целиком:
КАК ФАДРАНГА СТАЛА КОРОЛЕВОЙ БАЛЬТАЗАРА
Мервин Самп, старший архивист Библиотека под Ульем, Бальтазар
Фадранга была семнадцатой в очереди на престол. Для ветви её семьи настали тяжёлые времена. Фадранга работала в замке судомойкой: дни напролёт она таскала вёдра с водой и оттирала котлы с кастрюлями. Это занятие наградило её мощными плечами и глубоким чувством обиды. В подвальной комнатушке, где её соседкой была краснолицая повариха, не знавшая меры в спиртном, она составила список из всех шестнадцати наследников, которые шли перед ней. И попросилась на другую работу.
Она стала служанкой. Теперь её обязанностью было носить супницы, подносы и сервировочные миски с кухни в королевскую обеденную залу. И Фадранге это легко удавалось благодаря сильным плечам.
Иногда она задерживалась в обеденной зале и смотрела, как слуги в белых перчатках расставляют тарелки и бокалы перед членами королевской семьи. Она смотрела на принцев и принцесс, герцогов и герцогинь и видела не людей, но препятствия. Потому что она желала быть королевой. И они стояли на её пути.
Вот как произошло её первое убийство. Она выбрала семью из четверых человек – все они были в очереди на престол – и в один прекрасный день принесла им куропатку, в которую добавила яд. И осталась смотреть. Семья – женщина, мужчина и два мальчика – принялась за еду. А потом все они попадали, как кегли. Из их ртов на белоснежную скатерть текла красная пена.
Когда умерли от отравления ещё двое наследников, Дозор допросил всех кухонных слуг. Хранитель Ключей допросил Фадрангу лично. Он позвал её в отмытый до блеска кабинет старшего повара и начал задавать вопросы:
– В котором часу ты принесла покойным еду? Кто готовил? У кого, кроме тебя, был доступ к еде? Ты же теперь одиннадцатая в очереди на престол Бальтазара, я верно понимаю?
Фадранга очень боялась, но всё же смогла сделать скорбное лицо. Она лгала тихим напуганным голосом и почти что верила себе сама. А потом она пошла в свою комнатушку в подвале, вынула из пола камень, под которым лежала бутылочка с ядом, и перепрятала её.
Фадранга оттирала очередной горшок, когда раздался крик. Вошёл Хранитель Ключей с бутылочкой яда в руке, а вслед за ним шли Дозорные, волочившие за собой краснолицую повариху. Соседка Фадранги вырывалась. Все звуки на кухне затихли, кроме натужного пыхтения поварихи и шарканья ног Дозорных. Повариху вывели наружу, и никто больше её не видел.
После этого случая Фадрангу определили стирать бельё. Годами она таскала огромные мешки с простынями и наволочками по лестнице для слуг, полоскала исподнее, пропускала его через отжималку и развешивала сушить на башнях. И беспрестанно думала о своём плане.
И вот её послали стирать бельё семьи Блеверхассет. Вскоре Фадранга обнаружила, что и мать, дочь Блеверхассет были в её списке наследников. Дочь, Уртакс, была совсем младенцем и только недавно научилась ходить. Она исследовала покои своих родителей, крича от восторга. Покои эти находились в башне, на верхней площадке которой был разбит сад. Там Блеверхассеты проводили дни, когда стояла хорошая погода. Даже зимой, когда нельзя было выйти в сад без шуб и пледов, там всегда было солнечно. Но тот день был жарким, летним. Молодая миссис Блеверхассет и юная Уртакс играли, а Фадранга снимала бельё с постелей и распихивала его по четырём большим мешкам. Внезапно её позвала миссис Блеверхассет.
– Фадранга! О, Фадранга! – крикнула она. – Можешь подойти ненадолго?
И Фадранга поднялась по винтовой лестнице и высунулась из люка.
– Мне нужно сходить за лекарством для моей маленькой олушеньки, – сказала миссис Блеверхассет, – не присмотришь ли за ней четверть часа?
Уртакс кричала и бегала кругами по саду. Хотя день и был жаркий, на башне было ветрено, а потому прохладно. На небе было ни облачка, не считая дымки на горизонте, и море блестело в лучах солнца. Фадранга подняла девочку и поставила на зубец стены.
– Не сыграть ли нам в игру? – предложила Фадрагна, и Уртакс кивнула. – Давай побегаем наперегонки!
Маленькая девочка сверкнула глазами. Фадранга побежала. Девочка взвизгнула и побежала за ней. Она бежала по зубцам, по самому краю стены. И так они бегали. Пока не раздался вскрик, который быстро оборвался, и Фадранга не осталась на башне одна.
Она говорила себе, что не хотела убивать дитя, всё вышло само. Когда прибыл Дозор, Фадранга стенала и всхлипывала, всхлипывала и стенала, ругая себя за то, что отвернулась от ребёнка всего на одно мгновение. И Дозорные – а потом и Хранитель Ключей – поверили ей.
Не было доказательств, лишь подозрения. Меньше чем через месяц Фадрангу отпустили.
Потом Фадранга услышала, что мать юной Уртакс лишилась рассудка. А по закону Бальтазара безумцы не могут быть наследниками. Фадранга помнила лицо миссис Блеверхассет, которая вышла на залитую светом башню. И как оно медленно изменилось, когда миссис Блеверхассет поняла, что сделалось с её ребёнком.
В последующие годы умерли и другие наследники. Фадранга была виной не всем этим смертям. Один наследник умер от старости. Другой от бронхиальной инфекции. Третья умерла при родах, а ребёнок, который мог бы занять её место, оказался мертворождённым. Четвёртый умер во время военной кампании в диких снежных землях севера. И вот осталось только пять.
К тому времени Фадранга была уже не подростком, а женщиной, которая знала, чего хочет. Ею начинали интересоваться мужчины. Не из-за внешности – Фадранга была весьма невзрачной, хотя её манера поведения, её уверенность и блеск в её глазах привлекали некоторых мужчин, – а из-за того, что теперь она была шестой в очереди на престол.
Она выбрала самого амбициозного ухажёра. И в тишине жарких ночей их медового месяца она нашёптывала ему о той власти, которую получат они и их дети, если остальные пять наследников умрут. Фадранга предложила мужу позвать наследников в их покои на ужин. Фадранга предложила мужу убить их длинным жестоким ножом. Вернувшись из свадебного путешествия, Фадранга и её муж позвали наследников престола на ужин. Пока Фадранга готовила обед, используя те знания, которые получила за все свои тяжкие годы на кухне, из соседней комнаты раздавались смех и весёлые голоса, и среди них – голос её мужа. Наконец, он подошёл к ней. Фадранга поцеловала мужа, дала ему жестокий длинный нож и сказала, что будет ждать, пока он делает то, что должен. Он заглянул ей в глаза, и в его собственных глазах блестели жажда власти, безумие и смерть. И муж Фадранги вышел в соседнюю комнату, чтобы убить пятерых наследников престола, а Фадранга побежала за Дозором, крича: «Он сошёл с ума! Он убил их!» Дежурный всполошился, Дозорные ворвались вместе с Фадрангой в её покои. И увидели кровь, покрывшую стены, сочащуюся через половицы, и мужа Фадранги, с головы до пят покрытого кровью, сжимающего в руке длинный жестокий нож.
Мужа Фадранги судили за убийство, признали виновным и казнили. Фадрангу привели на допрос к Хранителю Ключей. Она изображала шок, отвечала на вопросы будто бы с большим трудом. И Хранитель Ключей не нашёл доказательств вины Фадранги.
– Он, должно быть, потерял рассудок, – сказала она, глядя на стол между ними.
Хранитель ключей молча смотрел на неё. Наконец, он сказал:
– Ты получила трон.
Фадранга покачала головой:
– Я потеряла мужа.
Хранитель Ключей ждал, что Фадранга скажет или сделает что-то подозрительное, но она не выдала себя ни словом, ни делом.
Когда король скончался, корона перешла к Фадранге. Во время коронации Хранителю Ключей показалось, что, быть может, шествуя к своему трону, она на секунду посмотрела ему в глаза. Той ночью, когда он шёл домой, страх владел им, и в каждой тени ему мерещился убийца с длинным жестоким ножом. Что же касается Фадранги, то её муж подарил ей не только трон, но и будущее. Ибо через несколько недель Фадранга узнала, что она беременна. И через девять месяцев после своей первой брачной ночи она родила близнецов: будущего короля Сигоберта и будущего Регента Маладайна.
Тоби отложил документ. Ему было страшно. Старая миссис Блеверхассет говорила правду: Фадранга убила Уртакс. Майлс сказал, что Фадранга умерла, и Тоби теперь был этому рад. Для королевы вроде Фадранги его жизнь не имела никакого значения, не стоила её времени. Фадранга родила двух сыновей, Сигоберта, старшего, и Маладайна. Должно быть, Сигоберт умер, и королевой теперь была его дочь. Значит, Регент Маладайн – дядя королевы. И он правит, потому что королева не в состоянии этого делать. Может быть, она больна. Или сошла с ума. Или, может быть, Маладайн что-то с ней сделал. Как бы там ни было, это была страшная и опасная семейка.
Джеймс Алан Гарднер
Отряд обреченных
ЧАСТЬ I НОЧЬ
Я НАСТРАИВАЮСЬ НА ВОСПОМИНАНИЯ
— Меня зовут Фестина Рамос, и я очень горжусь своей внешностью.
(Снова.)
— Меня зовут Фестина Рамос, и я очень горжусь своей внешностью.
(Снова.)
— Меня зовут Фестина Рамос, и я очень горжусь своей внешностью.
(Снова…)
МОЯ ВНЕШНОСТЬ
Меня зовут Фестина Рамос, и когда-то в Технократии обладатель подобной внешности не стал бы ею гордиться.
Каждое утро я неукоснительно принимала душ, мыла голову, выдергивала лишние волоски и опрыскивалась дезодорантом. Ничто не могло помешать утреннему ритуалу, ни похмелье, ни руки любовника, манящие обратно в постель. Дисциплина и порядок прежде всего.
Я тренировалась больше сорока часов в неделю: боевые искусства, бег, гимнастика, тай чи, даже альпинизм, если предоставлялась возможность.
Никаких лишних жировых прослоек — ровно столько, сколько нужно для здоровья. Люди говорили, что завидуют моей фигуре. Насколько я могла судить, они не врали.
Гражданскую одежду я выбирала с тщательностью готовящегося к выступлению эстрадного артиста. Однако даже наша черная форма, по словам моих товарищей-офицеров, сидела на мне хорошо.
Вот как они об этом говорили:
— Фестина, эта форма сидит на тебе хорошо. Почему бы не сказать:
— Фестина, ты выглядишь хорошо.
Меня зовут Фестина Рамос, и, еще не обретя имени, я получила в дар родимое пятно цвета портвейна, скрывающее правую половину лица от виска до подбородка. Прошли годы, прежде чем я научилась гордиться своим уродством.
ВРАЧИ
Все они начинали с бодрого сообщения о том, что мой дефект можно скорректировать. Как именно? Вариантов множество: и электролиз, и лазер, и криоген, и пластическая операция, и «сложные биоактивные агенты, применяемые в программе восстановительной терапии». Некоторые врачи даже назначали дату начала лечения.
Однако потом все отменялось. Иногда доктор извинялся лично, придумывая какую-нибудь отговорку. Иногда же это была просто записка от секретаря.
Существует очень важная причина, по которой багровое родимое пятно на моем лице бросает вызов медицине двадцать пятого века: оно имеет военную ценность.
МОЕ ЖИЗНЕННОЕ ПРИЗВАНИЕ
Мое жизненное призвание — высаживаться на потенциально враждебные планеты.
Я осуществляю первые контакты с чужеземными культурами.
Я иду туда, где никто, даже Адмиралтейство, не знает, какого черта там можно ожидать.
Официально я принадлежу к корпусу разведчиков. Неофициально мы, разведчики, называем себя РМ — сокращенно от «расходный материал».
ПОЧЕМУ
На самом деле это знают все РМ.
В Технократии насильственная смерть — редкое явление. У нас нет войн, низкий уровень преступности и практически отсутствует необходимость применять смертоносное оружие. Если происходит несчастный случай, его жертв почти всегда удается спасти в местном медицинском центре, оснащенном по последнему слову техники.
Но…
На неисследованных планетах нет медицинских центров. Смерть может обрушиться не тебя с первобытной внезапностью или же принять облик незаметно подкравшейся чужеземной болезни. В обществе, где люди живут долго и знают, что в преклонном возрасте их ожидает сравнительно легкий, безболезненный уход в небытие, мысль о том, что кто-то запросто может погибнуть во цвете лет, выбивает из колеи. Если речь идет о знакомом человеке, последствия могут оказаться весьма разрушительными.
Если только… погибший человек не такой, как все остальные.
Два столетия назад Высший совет Адмиралтейства провел засекреченные исследования и выяснил, что смерть одних вредит моральному состоянию флота больше, чем смерть других. Если пострадавший пользуется популярностью, всеми любим и, что немаловажно, физически привлекателен, товарищи переносят его гибель крайне тяжело — их производительность может упасть на тридцать процентов. Друзья погибшего нуждаются в длительном психологическом лечении. Те, кто послал человека на смерть, иногда не могут избавиться от чувства вины до конца своих дней.
Однако если жертва не столь популярна, не столь всеми любима и уродлива… Что ж, всякое бывает, нужно жить дальше — такова общая реакция.
Никто не знает точно, с каких пор Высший совет в своей политике стал принимать в расчет человеческую реакцию именно такого рода. Постепенно, однако, корпус разведчиков превратился из команды здоровых, ясноглазых добровольцев в нечто менее фотогеничное.
Потенциальные рекруты были «мечеными» с самого рождения. Дефективные. Уродливые. Странные. Если физические проблемы ребенка означали его недееспособность или если у него не хватало ума и силы воли, чтобы стать хорошим разведчиком, все новейшие достижения медицины бросались на то, чтобы помочь ему стать как можно ближе к норме. Однако если ребенок обладал способностями и недостатками, так сказать, «в одном флаконе», если он был достаточно умен, чтобы удовлетворять требованиям разведки, но в то же время достаточно иным, чтобы восприниматься не совсем нормальным человеком…
…тогда в будущем его ждала черная форма разведчика.
МОИ ОДНОКУРСНИКИ
Я пишу все это, глядя на фотографию нашего курса перед выпуском. В первом ряду сидят те, чьи проблемы камера уловить не в состоянии: заика Томас, Феррагамо, голос которого остался детским, даже когда он вырос; моя соседка по комнате Уллис Наар, обычно конвульсивно мигающая каждые две секунды, но во время съемки сумевшая удержать глаза открытыми; Тент, постоянно громко пускающий газы… Ну кто мог воспринимать это посмешище всерьез? Конечно, не товарищи по команде. Когда во время первого же контакта дикари живьем содрали с парня кожу, его коллеги несколько дней притворно погоревали, а потом и думать забыли о нем.
Система работала.
Возвращаюсь к фотографии. Значит, за внешне нормальными разведчиками выстроились мы — с выпученными глазами, трехпалые, страдающие ожирением, с дефектами лица или тела. Никто не улыбается, многие пытают спрятаться за теми, кто сидит впереди.
Какой бездумный чиновник заставил нас позировать для этого снимка? Мне не раз говорили (самодовольным тоном), что наше общество оставило далеко позади дни, когда уродцев выставляли напоказ.
Большинство моих товарищей современная медицина могла бы излечить. Ни для кого это не было секретом. Кто из нас не захаживал в медицинскую библиотеку и не искал там материалы, где описывался его случай? Кто из нас не знал имена по крайней мере пяти специалистов, способных превратить его в нормального или почти нормального человека? Однако закон защищал право Адмиралтейства оставлять нас такими, какие мы есть. Зачем, посылая нас на опасное задание, лишать кого-то сна?
Чтобы выносить мудрые решения, адмиралы должны хорошо высыпаться.
МОИ ОБЯЗАННОСТИ
Большую часть своего времени я рецензировала отчеты других разведчиков. На наш бортовой компьютер каждый день поступали самые свежие данные и сохранялись на жестком диске, пока я не изучу их. По большей части они представляли собой просто текущие комментарии, обязательные для всех разведчиков, высадившихся на незнакомой планете. (По окончании учебы всем разведчикам вживляли в гортань передающее устройство. С близкого расстояния оно было отчетливо различимо, но никого не волновало, что на шее и без того уродливого разведчика торчит какая-то шишка.)
Иногда комментарии, которые я слушала, резко обрывались. Такие трансляции мы называли «Ох, дерьмо», потому что разведчики часто выкрикивали эту фразу за мгновение до того, как их микрофон умолкал навсегда. Что такое они увидели, прежде чем передача прервалась, — узнать это удавалось редко.
Слушая отчет кого-то, знакомого по Академии, я иногда спрашивала себя, окончится ли он упоминанием дерьма. Далекий голос говорил и говорил в тишине моей каюты, и каждое слово могло оказаться последним. Иногда по полчаса я слушала лишь пустую тишину, не желая верить, что это все.
Адмиралтейство никогда не применяло к разведчикам термин «погибшие». Нас относили к числу потерь — словно старые туфли, которые можно неожиданно найти во время весенней уборки дома. Между собой разведчики использовали другое выражение, говоря о своих друзьях: «Ушедшие в „Ох, дерьмо“.
МОЙ СТИЛЬ ЖИЗНИ
На борту нашего корабля я держалась от других обособленно и надеялась, что они рады этому. Я-то точно была рада.
Иногда я обедала в общем кафетерии, чтобы продемонстрировать, что ничего не боюсь. Стоило мне с подносом войти в зал, как разговоры стихали и все провожали меня взглядами, когда я направлялась к какому-нибудь столику. Случалось, что я так и оставалась в одиночестве. Бывали дни, когда меня приглашали за тот столик или за этот. Время от времени я сознательно подсаживались к тем, кому хотела испортить аппетит; однако спустя несколько месяцев службы мне надоела эта «забава».
Чтобы разобраться в сути тех, кто был вроде бы ко мне расположен, времени понадобилось больше. В отношении некоторых, впрочем, все было ясно с самого начала; я имею в виду тех, кто так и светится религиозным сочувствием. По какой-то причине улыбчивых новообращенных тянуло ко мне, как жуков к падали. Может, они считали, что, желая разделить с кем-нибудь свое отчаяние, я приму все, что угодно, и завербовать меня ничего не стоит. Не исключено также, что эти одержимые верующие думали, будто общение с парией просветляет их души… нечто вроде самобичевания. Как бы то ни было, во время обеда мне не раз жужжали в уши, обещая духовное совершенство — если только я буду регулярно посещать собрания Братства.
Некоторые заговаривали со мной с целью переспать. В конце концов, такая женщина, как я, должна быть легкой сексуальной добычей: тут же повалюсь, задрав лапы, словно пес, которого приласкали. И разве в темноте мое лицо будет помехой?
Черт меня дернул пустить к себе в постель кое-кого из этих расчетливых соблазнителей! Мне казалось, будто я использую их. Со временем, однако, все чаще возникал вопрос: а кто, собственно, кого обманывает? В итоге я пришла к выводу, что воздержание проще и лучше.
Некоторые искали моей дружбы в надежде, что это поможет их карьере; в конце концов, я была разведчиком I класса и в звании уступала только капитану. Напрасный труд — мне никогда не доверили бы командовать космическим кораблем, да я и понятия не имела, что заставляет его двигаться вперед. Личное выживание — вот в чем я была экспертом.
Хотя бы раз меня пригласил пообедать человек без скрытых мотивов, тот, которого бы интересовала я лично — не мое тело, не то, что, как он думал, я могу для него сделать, но я сама? Нет. Никогда. Никто не знал и не понимал меня.
Спустя несколько месяцев я оставила попытки вступить хотя бы в подобие контакта с другими членами экипажа и с тех пор обедала — и завтракала, и ужинала — в одиночестве, в своей каюте. Что ни говори, высокое звание имеет свои преимущества.
МОЯ КАЮТА
Я проводила в своей каюте большую часть времени. Необходимость покидать ее возникала редко, да и чувствовала я себя здесь спокойнее всего.
В традиционном понимании моя каюта была лишена всякого убранства. Когда я получила назначение на этот корабль и квартирмейстер предложил мне стандартные портьеры — «чтобы было уютнее», — я отказалась. Так же категорично я приняла предложение о стеклянных статуэтках, которые с помощью магнита можно прикрепить к любой плоской поверхности. Это были либо абстракции, лишенные для меня всякого смысла, либо — что еще хуже — кошечки, мышки и дети с большими глазами.
Итак, в моей каюте были: практичный письменный стол, практичный картографический стол, три относительно практичных кресла и абсолютно непрактичная кровать — двуспальная, с множеством движущихся частей, под игривым названием «Услада». Я выбрала ее в минуту помутнения рассудка, почему-то решив, что, если найду подходящего мужчину, это ложе придаст мне уверенности.
Позволит чувствовать себя более подготовленной.
Ощущать, что я могу вести себя как…
Нет, не могу найти нужных слов. Я испытываю чувство унижения, когда думаю об этом.
МОЯ КОЛЛЕКЦИЯ
В моей каюте не было украшений, зато в запирающемся металлическом ящике я хранила свою коллекцию. У большинства разведчиков есть коллекции. Платят нам хорошо, а пороков, требующих больших денег, у нас сравнительно немного.
Я коллекционировала яйца. Многим это казалось смешным: надо же, Фестина Рамос коллекционирует яйца! Наверняка их воображению представлялась каюта, набитая белыми куриными яйцами — целые полки яиц, корзины яиц, загромождающие все свободное пространство! Никто никогда не видел моей коллекции. Они смеялись за моей спиной над тем, чего не могли даже рассчитывать когда-нибудь увидеть.
В самом начале пребывания на этом корабле я, опрометчиво забыв об осторожности, рассказала о своей коллекции во время общей трапезы, упустив из вида, какой эффект мой рассказ может произвести. Мне так хотелось поболтать о чем-то помимо профессиональных дел!..
Конечно, все начали смеяться, и, желая, чтобы они поняли, я попыталась объяснить, какие красивые бывают яйца. Всех цветов радуги, бледно-голубые, нежно-оранжевые, золотисто-желтые… Всех размеров, самой разной формы. У некоторых скорлупа тонкая, как папиросная бумага, а у других настолько твердая, что ее не разбить, как ни старайся. Яйца насекомых, маленькие и черные, похожи на перец. Яйца земноводных, точно цепочки студенистых глаз, висящие в воде. Яйца внеземных созданий, каждое из которых уникально, подобно снежинке. Прозрачные, словно стекло, обжигающие при прикосновении…
Никто ничего не понял, а большинство даже и не пытались. Один-два с умным видом закивали:
— Как интересно!
Именно они больше других заставили меня почувствовать себя круглой дурой.
После этого случая я никогда не обсуждала свою коллекцию с другими. Не пыталась описывать ее, понимая, что не сумею. И никому не показывала, зная, что меня лишь разозлит вежливое внимание людей, так ничего и не понявших. К чему мне их притворный интерес?
Яйца представляли собой независимый, замкнутый мирок, совершенный и внутренне самодостаточный. Яйца есть на любой планете, где существует жизнь. Куда ни пойди, рано или поздно непременно наткнешься на яйца. Мои товарищи разведчики обнаруживали их снова и снова. И если из какого-нибудь отчета я узнавала, что на той или иной планете найдены яйца, то обращалась с просьбой достать для меня образец. И почти всегда получала желаемое — у разведчиков принято помогать друг другу.
Заполучив яйцо, я несколько дней решала, какого «обрамления» оно достойно: деревянной подставки, фарфоровой плошки, куска ткани. Получить новое яйцо — это такой праздник! Вынув из упаковочного ящика, я баюкала яйцо в ладонях, восхищалась его хрупкостью, или прочностью, или теплотой. Иногда я не расставалась с яйцом целый час, представляя себе, будто контактирую с отложившей его матерью или зародышем, для которого оно было родным домом.
Однако ни из одного яйца в моей коллекции никто не мог вылупиться — некоторые даже не были оплодотворены. Остальные же были облучены по приказу Адмиралтейства, с целью убить все, что находится внутри; транспортировка чужеземных организмов — вещь опасная.
По ночам, если мной овладевала бессонница, я сидела среди своих яиц и вслушивалась в их молчание.
ВЫЗОВ
Тот вечер был похож на все остальные. Тихий вечер, когда я сидела в своей каюте, глядя на список отчетов, которые предстояло изучить. По корабельному времени было уже поздно. Я гордилась тем, что работаю допоздна. Конечно, время в космосе — вещь относительная; и все же мне было приятно думать, что я бодрствую, когда все остальные спят. Внезапно в тишине каюты негромко загудел сигнал вызова. Я нажала кнопку:
— Рамос слушает.
На экране возникло лицо лейтенанта Хакви, помощника капитана. Он был обладателем непринужденной улыбки и смазливой внешности рубахи-парня; все это позволяло ему одерживать победы над людьми, хотя в нем не было и намека на подлинное очарование, одно сплошное самодовольство.
— Капитан хочет видеть вас, разведчик.
— Да?
— В конференц-зале. Немедленно.
— Она хочет, чтобы я пришла с Яруном?
— Я уже переговорил с ним. Конец связи. Экран опустел.
Но что-то в этой истории беспокоило Тоби. Он не мог понять, что именно. Ощущение, неясное предчувствие, которое никак не могло обрести форму…
Типично. Ничего другого и не следовало ожидать от этого типа. Если бы я вздумала оспаривать правильность действий Хакви, он ответил бы, что просто избавил меня от необходимости звонить своему подчиненному. Я вздохнула, поднялась и направилась к двери.
Свет на письменном столе погас у меня за спиной. Автоматически. Это так быстро происходило, что всякий раз заставляло думать: наверное, лампа страстно желает, чтобы я поскорей ушла.
МОЙ ПОДЧИНЕННЫЙ
Ярун ждал за дверью. Глаза у него были подернуты мутной пленкой: по-видимому, он спал, когда Хакви связался с ним. Ярун предпочитал ложиться рано. В порядке компенсации он использовал утренние часы, утверждая, что ему нравится утренняя тишина на корабле.
Понятия не имею, что он делал в свободное время. Может, просто возился со своей коллекцией — он собирал окрашенный шелк.
Разведчик II класса Ярун Дериха официально был моим подчиненным, поскольку окончил Академию на три года позже. Неофициально мы действовали как напарники — единственные разведчики среди восьмидесяти семи членов экипажа корабля, слишком ценных, чтобы стать «расходным материалом».
Рядом с бумагами на столе лежал кожаный мешочек. Тоби поднял его. Внутри обнаружились очки для чтения. В ту же секунду, как Тоби понял, что это очки Регента Маладайна, в коридоре раздались шаги. Видимо, Маладайн вернулся. В спешке бросившись в своё укрытие, Тоби зацепил стул. Тот грохнул ножками по полу. Шаги остановились. И застучали снова, но стали быстрее. Тоби огляделся. Прятаться было негде.
У Яруна практически отсутствовала часть лица — точнее говоря, левая половина челюсти так и не сформировалась, а правая перестала расти с тех пор, как ему исполнилось шесть. В результате складывалось впечатление, будто у него всего половина головы, с кожей, туго натянутой от левого виска к частично развившейся правой челюсти.
Все остальное у Яруна было в порядке. Мозг не пострадал. Уровень интеллекта выше, чем у девяноста девяти процентов населения. Ему было трудно есть твердую пищу, но Адмиралтейство любезно позаботилось о решении этой проблемы — в кафетерии имелся большой запас питательных жидкостей.
Книги! Тоби схватил самую большую. Она была такой тяжёлой, что Тоби еле смог снять её с полки. Она была даже шире него. Тоби положил книгу на стол, поставил стул за открытую дверь, и снова поднял книгу. С тяжёлой книгой в руках влезать на стул было трудно. Поняв, что именно Тоби собирается делать, Альфред запрыгнул на стол. В дверях кто-то появился и замешкался, увидев белого кота. Тоби поднял книгу. Золотые буквы на корешке блеснули, и за то короткое мгновение, которое потребовалось Регенту Маладайну, чтобы войти в комнату, написанные на корешке слова отпечатались в памяти Тоби. А когда чёрные волосы и кожаный плащ Регента Маладайна оказались перед Тоби, он опустил Регенту на голову «Полную иллюстрированную энциклопедию убийств особ королевской крови Мервина Сампа с дополнением в виде генеалогических древ и иллюстраций леди Филомены Сноу».
Дикция у него была отменная. Правда, это стоило ему огромных усилий, и поэтому он предпочитал не говорить без крайней необходимости.
Регент обмяк. Последним пола коснулось его костлявое лицо. Лоб Регента издал такой звук, который издаёт крикетный мяч, если по нему нанести идеально точный удар битой. Тоби спустился со стула.
Наше знакомство длилось уже шесть лет — и мы перестали считать, сколько раз спасали друг другу жизнь. Мы могли разговаривать о чем угодно, но могли и молчать вместе, не чувствуя никакой неловкости. Ближе Яруна у меня никого не было.
– Отличная работа, Альфред.
Тем не менее иногда при взгляде на его лицо у меня мурашки ползли по коже.
Они побежали по коридору, взлетели по ступенькам, пронеслись мимо женщины-архивиста в синем плаще, немало её удивив, и снова оказались в Улье. Майлс увидел Тоби и показал ему большие пальцы. Тоби кивнул и пошёл к выходу из загончика. Он уже почти достиг его, когда раздался голос женщины-архивиста:
В этот час в коридорах никого не было. Ночью на дежурстве остаются всего двадцать человек, и все они обычно не покидают своих постов. Мне нравилось идти по пустым коридорам, когда лампы горят тускло и все двери закрыты. Негромкий стук подошв эхом отдавался в тишине спящего корабля. Мы с Яруном хранили молчание.
– Остановите его!
Наш корабль носит название «Палисандр», в честь одноименного семейства цветущих деревьев со старой Земли. У предыдущего капитана в каюте рос самый настоящий палисандр. В пору цветения капитан каждое утро вдевал в петлицу полураскрывшийся бутон, и на фоне зеленоватой формы темно-голубой цветок смотрелся очень хорошо.
Несколько секунд никто не двигался. Все смотрели на женщину, не на Тоби. Они не знали, что случилось. Потом женщина увидела Тоби и побежала за ним. Майлс выставил подножку, и она упала. Тоби вышел из загончика и быстрым шагом направился к выходу.
Потом у нас появился новый капитан. Она тут же заявила:
Но не успел дойти до него прежде, чем архивистка закричала:
— Уберите это проклятое дерево! У него опадают листья.
– Вот он!
Палисандр переставили в кафетерий, где он всем мешал, так как часто ронял лепестки и листья в тарелки с едой. Спустя несколько месяцев дерево засохло — скорее всего, кто-то отравил его. Экипаж устроил вечеринку, чтобы отпраздновать это событие, и даже я посетила это мероприятие. Там я впервые попробовала шампанское.
– Мальчик! – крикнул кто-то ещё. – Вон тот мальчик! Держите его!
Подошвы, которые лесник Виджен пришил к его ботинкам, при беге великолепно сцеплялись с полом, и это будто бы придавало Тоби скорости. Ученики с удивлением смотрели, как Тоби несётся мимо их классов. Он влетел в железные двери, схватил кольцо, повернул, услышал щёлканье засова и потянул.
Теперь на корабле остались лишь стилизованные изображения палисандра на стенах и дверях. Руководствуясь их цветом, человек определял, можно ему сюда входить или нет. Мне, например, категорически запрещалось посещать места с оранжевыми, голубыми, зелеными, желтыми, розовыми и коричневыми палисандрами. Доступными оставались лишь помещения с красными деревьями — общего назначения, вроде кафетерия, и специально предназначенные для разведчиков и их снаряжения, отмеченные черным силуэтом. Кстати, Адмиралтейство отвергало предположение, что черный цвет в данном случае имел какое-то особое значение.
Теперь за ним гнались.
Тоби с трудом отворил тяжёлую дверь. За ним по полу громыхали ботинки. Дверь поддалась. Тоби потянул ещё и выскользнул наружу. Дул жуткий ветер. Тоби не побежал. Вместо этого он потянул дверь на себя, чтобы её закрыть. Дверь не пошевелилась. Тоби отклонился назад, упёршись ногами в пол, и тянул. Дверь чуть-чуть сдвинулась. Потом она начала закрываться и захлопнулась с глубоким ударом, как только наружу выбежал Альфред. Ветер дул немилосердно. Тоби сорвал с себя плащ Гаспера, продел в металлические кольца на створках и связал концы плаща между собой, затянув в надёжный узел.
НАШ КАПИТАН
Двери, больше похожие на ворота, были украшены выдавленными в дереве фигурами, которые будто пытались сбежать. Это были дети и существа-мечты – кто знает, что за существа? И эти двери-ворота не открывались, как бы ни старались взрослые внутри. Плащ Гаспера был слишком прочен, а узел Тоби слишком надёжен.
Палисандр на двери конференц-зала был красного цвета. «Услышав» наши шаги, дверь открылась. Ярун пропустил меня вперед — на людях он всегда соблюдал протокол.
21. Ключ
Капитан Проуп замерла у «звездного окна», по-видимому углубившись в свои мысли. Она смотрела в усеянную звездами тьму, словно капитан какого-нибудь парусного судна: спина выпрямлена, руки на бедрах, голова слегка откинута назад, так что каштаново-рыжие волосы рассыпались по плечам, ноздри раздувались, словно она вдыхала морской воздух. Наверняка она приняла эту героическую позу несколько минут назад и с нетерпением ожидала нашего появления. По какой-то причине ей отчаянно хотелось произвести на нас впечатление.
Дверь с шипением закрылась; Проуп восприняла это как сигнал к тому, чтобы повернуться и заметить нас.
Тоби добрался до оживлённого, шумного, скрипящего Главного зала. Колесо, которое чинил МакГинти, всё ещё не работало. Тоби спрятался в нём.
— О, входите, садитесь! — Она рассмеялась легким, ничего не выражающим смехом, который, по твердому убеждению психологов внеземного флота, должен был заставить подчиненных почувствовать себя наравне с начальством. Проуп была страстной поклонницей «техники харизмы». — Прошу прощения. Я задумалась. — Она бросила еще один взгляд во тьму ночи. — Никак не привыкну к тому, насколько прекрасны звезды.
Когда мальчик закрыл люк, воцарилась почти абсолютная тьма: свет сюда проникал только через щели в досках. Все внутренние стенки колеса были усеяны железными перекладинами, и Тоби спустился по ним в самый низ.
Я не стала обращать ее внимание на то, что это зрелище — всего лишь результат компьютерного моделирования. Настоящее окно могло бы нарушить целостность корпуса корабля.
Тоби не знал, что теперь делать. Ему нужно было пробраться либо к Мечтателям, которые жили в дальнем конце замка, под садом с лебедем на крыше башни, либо к двум девочкам из Школы Мечтателей, про которых говорил Майлс. И либо мечтатели, либо лебедята намечтают его домой. Но Мечтателей держал под замком Регент, чей кабинет, к слову, находился рядом с их покоями. Так что разумнее было пробраться обратно в Школу, найти Майлса и тех двух девочек. Но это опасно, потому что Регент и Дозор его поджидают. В Улей возвращаться нельзя. Слишком много там народу. Единственный выход – пробраться в комнату Майлса, когда стемнеет.
Всё утро Тоби просидел в колесе. Альфред мяукал от голода. Желудок Тоби поддакивал коту. Примерно в обед Тоби вскарабкался в верхнюю часть колеса и открыл люк. Раздалось хлопанье крыльев. Тоби так напугался, что чуть не упал. Под купол взмыл такой же напуганный голубь. Он сел рядом со своими друзьями, ворча и курлыкая. Солнце светило болезненно-жёлтым тяжёлым светом, как оно обычно светит перед бурей. На галереях было тихо. Вдруг Тоби заметил веснушчатого мальчика лет тринадцати в сером плаще лебедёнка. Майлс как будто бесцельно бродил по нижней галерее, но то и дело останавливался у балюстрады и оглядывался, словно рассматривая Главный зал. Или выискивая кого-то. Единственным способом привлечь внимание Майлса было открыть люк полностью и помахать ему, но Тоби не собирался этого делать. Где-то с полчаса Тоби наблюдал за Майлсом, надеясь, что тот поднимется на этаж поближе. Наконец, это произошло.
НОВОСТИ
– Пс-с-с! – прошипел Тоби, когда Майлс проходил мимо. Майлс убедился, что никто не смотрит, взошёл на платформу, залез в люк, затем они вместе спустились в нижнюю часть колеса.
Мы сидели на своих обычных местах (я справа от капитана, Ярун — слева), лицом к столу.
– Ты в порядке? – прошептал Майлс.
— Не хотите ли кофе? — с улыбкой поинтересовалась капитан. Мы дружно покачали головами. — Уверены? Может, тогда фруктового сока? Нет? Ну, надеюсь, вы не будете возражать, если я выпью кофе.
– Ага. А ты?
Как и большинство людей, она избегала смотреть нам в лицо, взглядом упираясь в грудь, волосы, если не считать быстрых взглядов, лишний раз подтверждающих, насколько ей неприятны наши физиономии.
– Ага.
Мы смотрели, как она наливает себе кофе. На людях Проуп всегда пила черный, но если думала, что никто не видит, не забывала положить двойную порцию сливок и сахара.
– У тебя были неприятности? – спросил Тоби. Майлс кивнул. Он поднял Альфреда и погладил.
Некоторое время она размешивала кофе, хотя размешивать там было нечего. Не знаю, был ли это просто машинальный жест или жеманство.
– Я видел Регента.
— Полагаю, вас интересует, зачем вы здесь. — Капитан замолчала, и мы кивнули. — Двадцать минут назад я получила кодированное сообщение с «Золотистого кедра». Вы знаете, что это за корабль?
– Я ударил его по голове книгой.
— Флагманский корабль адмирала Чи, — ответила я.
– Я так и знал, что ты ему влепил! Он всё время держался за голову и корчился. Жаль, что ты его не убил. Я думал, он меня дефенестрирует.
– Серьёзно? Что произошло?
– Меня поймали учителя, – тихо сказал Майлс, глядя не на Тоби, а на Альфреда, гладя его механическими движениями. – Меня отвели в комнату. Регент меня допрашивал. Я сказал, что ничего ни о чём не знаю. Но он, наверное, уже допросил остальных в общежитии, потому что он знал, что ты там был и я тебе помог. И эта дама из архива сказала, что я подставил ей подножку.
Все на флоте знали этот корабль, да что на флоте — в курсе школьного обучения было такое упражнение по развитию памяти: выучить имена адмиралов и названия их флагманских кораблей.
– Хорошая была подножка.
– А то ж, – Майлс на секунду заглянул Тоби в глаза и опустил взгляд в пол. – Регент меня отпустил.
— Через три часа «Золотистый кедр» окажется на расстоянии десяти тысяч километров от нас. — Проуп следила за нами уголком глаза, и я поняла: сейчас наконец нам станет известна причина вызова к капитану. — И тогда адмирал Чи тайно перейдет на борт «Палисандра», где о его присутствии будет знать всего лишь четверо. Вы оба поступаете в распоряжение адмирала и должны обеспечить ему самые комфортные условия и выполнять все его требования. — Она прищурилась, глядя на нас с таким видом, точно сомневалась, что нам можно поручить это дело. — Вопросы есть?
– Это хорошо, – сказал Тоби.
— Мы позаботимся о нем.
– И да, и нет, – сказал Майлс. – Я уверен, он что-то задумал.
Несмотря на обиду, я постаралась, чтобы мой голос звучал нейтрально. Я уже шесть лет прослужила на «Палисандре» и знала, как принимать подобных гостей. Не имеющие обязанностей, связанных с управлением кораблем, разведчики больше всего подходили на роль нянек при VIP-персонах.
– Что?
К ним относились либо чужеземцы, которым было все равно, как мы выглядим, либо зацикленные на самих себе дипломаты, просто не замечавшие нас.
– Не знаю. Но я знаю, что он хочет тебя поймать. Он спрашивал про тебя.
— Прекрасно.
– Потому, что я свидетель убийства, которое он совершил.
По-видимому, Проуп чувствовала, что должна сказать что-нибудь еще, но не могла придумать что. Вспомнив о своем кофе, она сделала большой глоток. Судя по выражению ее лица, кофе оказался слишком горяч.
– Ага, – сказал Майлс. – Он убил Мечтателя.
— Вам известно, зачем пожалует адмирал? — спросил Ярун.
– Слушай, – сердце Тоби ёкнуло, – как думаешь, он послал Дозорных следить за тобой? Ты найдёшь меня, а они схватят нас обоих?
Мальчики уставились на люк наверху, ожидая, что сейчас он откроется и ворвутся вооружённые Дозорные. Люк не шелохнулся.
— Он сообщит об этом по прибытии. Я знаю лишь, что это не инспекционный визит. — Она снова издала тот же стандартный смешок, но на этот раз в нем прозвучали нервные нотки. — Меня предупредили, что, если на корабле появятся признаки того, что я готовлюсь к проверке, например начну проводить строевые учения или прикажу чаще, чем необходимо, драить палубу, это чревато неприятностями. — Она забарабанила пальцами по столешнице.
– Послушай, – сказал Тоби, – ты можешь отвести меня к тем двум девочкам? Которые могут намечтать меня домой?
— Очень похоже на инспекцию, — я решила высказаться.
Майлс медленно шумно выдохнул и покачал головой.
Проуп кивнула:
– В том-то и дело, – сказал он. – Я не могу.
— Чертовски похоже.
Для Тоби это было как удар под дых. Он хотел потребовать, чтобы Майлс выполнил своё обещание, но вместо этого просто кивнул.
– Они уже не там, – пояснил Майлс. – Он перевёл их в покои Мечтателей. Всех лебедят, которые были достаточно сильны, чтобы намечтать тебя домой, он перевёл в дальние покои.
МОЙ ПЕРВЫЙ АДМИРАЛ
Повисло молчание. Альфред хотел слезть с рук. Майлс отпустил его, и кот спрыгнул на пол. Тоби заметил, что Альфред сильно похудел за последние несколько дней – сколько там дней они уже находились в Бальтазаре. Тоби начал сбиваться со счёта. Всё это ощущалось как один длинный день или бесконечный кошмар.
Вернувшись к себе, я задумалась над тем, как провести оставшиеся три часа: то ли бодрствовать (тогда ко времени прибытия высокого гостя меня может одолеть усталость), то ли поспать (в этом случае всклокоченный вид гарантирован). Ладно, я просто прилягу — и будь что будет.
Тоби вздохнул. Похоже, ему всё же придётся идти туда, в дальний конец замка, в сердце владений Регента: его кабинет, покои королевы, покои Мечтателей.
Глядя на асбестово-белый потолок, я вспоминала первого адмирала, с которым в свое время свела меня судьба. Ее звали Сил. До этого я не раз видела этих господ: Адмиралтейство всегда демонстрировало свой интерес к разведчикам. Между прочим, никак не меньше десятка высоких чинов присутствовало на выпускной церемонии, когда я заканчивала Академию. Нам даже сказали, что по окончании мероприятия можно будет пожать адмиралам руки и немного поговорить с ними.
– Майлс, ты можешь объяснить мне, как пройти?
Не знаю, воспользовался ли кто-нибудь из моих однокурсников этой возможностью. Во всяком случае, я — нет.
– Я тебя отведу.
Адмирал Сил прибыла на «Палисандр» в первый год моей службы на этом корабле. Никто не мог сказать, какую цель она преследовала. Она осмотрела инженерный отсек, но не высказала никаких замечаний или пожеланий. Не меньше часа было потрачено на уединенную беседу с каждым офицером, но, как рассказывают, говорила Сил только банальности и все время поглядывала на часы. Адмирал провела целый день взаперти в отведенной ей каюте — предполагалось, что она просматривает файлы нашего бортового журнала… но когда вечером того же дня я подошла к ее двери, то услышала песню весьма непристойного содержания, известную мне со времен учебы в Академии. Я поспешно ретировалась.
– Нет. Объясни, как пройти. У тебя уже достаточно неприятностей.
Когда Сил оставалась со мной наедине — а это происходило довольно часто, — я испытывала чувство неловкости, хотя все время повторяла себе, что бояться нечего. В основном мы говорили об Академии и моих высадках. К этому времени на моем счету их было всего две — честно говоря, ничего приме нательного, но адмирал, казалось, была очень заинтересована моим рассказом. Судя по ее вопросам, она понимала, что важно для разведчика, в отличие от большинства других офицеров, понятия не имеющих, как себя вести, когда под ногами оказывается твердая земля. Я предположила, что большая осведомленность является одной из составляющих адмиральской должности.
Майлс молчал. Тоби порылся в рюкзаке, ища карандаш и бумагу.
В последний вечер своего пребывания на корабле Сил спросила о моих отношениях с экипажем. Не чураются ли они меня? Я пожала плечами: жалоб не имею. Есть ли у меня друзья? Нет. А любовники? Нет. Чувствую ли я себя одинокой? Нет, мне есть чем заполнить время. Неужели меня никогда не тянет завязать близкие отношения с другим человеком? Нет, мне и так хорошо.
– Он кое-что сказал своим приближённым, – внезапно сказал Майлс. – Я не знаю, почему, но он сказал им, прямо при мне, до того, как отпустить меня. Он сказал, где он держит ключи от покоев Мечтателей.
И тут адмирал расплакалась. А затем взяла меня за руку, но я постаралась как можно быстрее выдернуть ее, и начала говорить о том, что нельзя закрываться от мира, иначе меня ждет жалкое будущее. Если я и дальше не буду допускать других людей в свою жизнь, то…
– Превосходно, – сказал Тоби. – Где же?
Не дожидаясь позволения, я ушла.
– В ящике стола в кабинете. И часов с семи вечера его там не будет. Он сказал, что пойдёт на большой пир.
На следующее утро адмирал Сил отправилась на космическую базу «Радуга». На прощание гостья отсалютовала капитану и его помощнику, а мне — пожала руку. Вид у нее был такой, словно она хотела поцеловать меня. Может, Сил не сделала этого лишь потому, что так и не смогла решить, куда именно — в губы, в нормальную или изуродованную щеку.
– Какой пир?
Проанализировав ее поведение, я пришла к выводу, что адмирал была из разряда женщин, плохо вписывающихся в окружающую обстановку, вот ее и потянуло ко мне. В Академии нам объясняли, что некоторых уродство разведчиков притягивает — обычно такие люди не любят себя.
– Ежегодный пир королевы Эдвиги. В честь Великой мечты о Бальтазаре, когда королева Эдвига намечтала этот город. Там будут все, кто считает себя важными людьми в Бальтазаре.
– Идеально. Я достану ключ, пока он будет на пиру.
– На самом деле, я думаю, что это ловушка.
СЕАНС САМОВНУШЕНИЯ
Мальчики замолчали. Раздался рокот. Не рокот машины, а более глубокий. Рокот грома.
Услышав сигнал вызова, я поняла, что уснула. Шея затекла, одежда была в беспорядке. Неуклюже перевалившись на бок, я встала и едва удержалась на ногах.
Медленно и тихо, будто бы думая вслух, Майлс продолжил:
— Рамос слушает.
– Когда он говорил со своими приближёнными, он сказал это всё при мне. Зачем? И почему он меня отпустил? Я думаю, он хотел, чтобы я тебя нашёл. Я думаю, он хотел, чтобы я сказал тебе, где ключ. Чтобы заманить тебя в его кабинет.
На экране возникло лицо Хакви. В своей золотистой форме он выглядел раздражающе свежим и наверняка понимал это.
Снова раздался рокот грома. Потом стало светлее, как будто солнце вышло из-за облаков.
— Адмирал Чи прибывает.
– Ты прав, – сказал Тоби. – Это может быть ловушка.
— Спасибо. Уже иду.
Маленькие тени капелек дождя мелькали между досками колеса.
— На вашем месте я бы сначала привел в порядок прическу.
– Но разве у меня есть выбор? Я должен попасть к Мечтателям.
Экран опустел так быстро, что я не успела ответить. Черт, всегда запаздываю с остроумными репликами! Разозлившись, я протопала в ванную и, причесываясь, придумывала, что бы можно было сказать в ответ. Ну почему всяким тупицам обычно не составляет особого труда вывести меня из себя?
Тоби протянул Майлсу карандаш и тетрадь, скукоженную и затвердевшую после купания в гавани. При свете телефонного фонарика, Майлс нарисовал карту и маршрут к дальнему концу замка.
Годы программированного обучения не позволили бы мне покинуть каюту, не приведя себя в порядок. Это тоже раздражало — какой дьявольски изощренный программист привил мне эту страсть?
– Удачи, – прошептал Майлс, протягивая Тоби руку. – Жаль, что я такой слабый Мечтатель.
Чтобы успокоиться, я начала перебирать в уме детски наивные способы насолить Хакви. Рассказать адмиралу какую-нибудь скандальную историю о нем? Нет, я недостаточно находчива, чтобы лгать адмиралу, и слишком плохо информирована, чтобы быть в курсе соответствующих действительности сплетен. Ладно. Однажды ночью, ложась спать, Хакви откинет одеяло и обнаружит в постели раздавленное яйцо. Точно! Желтки яиц севро с Малабара IV разъедают сильнее промышленных кислот. С улыбкой на губах, внутренне гордясь победой над собой, я уверенно направилась к двери.
– Всё в порядке, Майлс, ты мне очень помог. И однажды ты сможешь намечтать домой столько людей, сколько пожелаешь.
– Я хотел бы намечтать хотя бы зиллион пчёл, чтобы они зажалили его до смерти.
ЧАСТЬ II МИССИЯ
* * *
ЧЕРВЬ? СПЕРМАТОЗОИД!
В коридоре было темно. Газовые лампы не работали, а синие камни давали очень мало света. По пути Тоби и Альфред не встретили ни души. Как будто Регент дал всем в этой части замка выходной. Наверное, именно здесь была та крыша, на которой стоял под дождём несчастный лебедь, прикованный золотой цепью. Тоби расстегнул рюкзак, который снова висел у него на груди, и переглянулся с Альфредом. Они как будто сказали друг другу: «Сделаем это».
Тоби приложил ухо к двери. Ни звука, только дождь стучит в окно. И сердце Тоби стучит о рёбра. И зубы стучат от этого стука.