Я бросаю взгляд на Леопольда и Жанну, которые сидят рядом со мной; у них взволнованные лица.

– Конечно.

– Я должен призвать их быть внимательными к вашему здоровью и не позволять ему ухудшиться.

– Доктор, что такое вы говорите? Я хорошо себя чувствую.

– У вас только что был конвульсивный приступ, легкий, но тревожный, учитывая имеющуюся патологию.

Наступает общее молчание. Единственный человек, которого все мы знаем и который страдает конвульсиями, – это Морис Утрилло.

– У меня эпилепсия?

– Нет.

Снова молчание. Мы внимательно его слушаем, и, разумеется, его паузы означают, что он подбирает нужные слова, чтобы сообщить плохие новости.

– Я полагаю, что туберкулез, поразивший ваши легкие, затронул и другие органы.

Я считываю в лице Жанны страх. Но я сам – не удивлен:

– Мой лечащий врач в Ливорно говорил мне об этом. Туберкулез ведет себя как рак.

– Боюсь, что да: к сожалению, инфекция распространилась.

– Куда?

– У нас нет точного способа определить, какие органы затронуты. Обычно могут поражаться лимфатические узлы, позвоночник, желудок, брюшная полость и мозг.

Тишина. Он уже слишком много сказал. Я вижу, что Жанна молча плачет; она неподвижна, слезы текут по ее щекам. Она их даже не вытирает. Я беру ее за руку, чтобы придать ей храбрости. Но врач еще не закончил.

– Туберкулезный менингит – нередкое явление.

– Думаете, у меня поражен мозг?

– Оболочка мозга.

Жанна ничего не говорит. Збо сконцентрирован на словах врача. Я растерян и не знаю, что еще спросить.

– У взрослых туберкулез мозговых оболочек является последствием туберкулеза легких и обостряется тяжелыми условиями жизни и злоупотреблением некоторых веществ.

– Алкоголя?

– Также и всех других типов веществ, утомляющих организм.

Все молчат. Меня угнетает тяжесть моей вины.

– По этой причине мой долг – запретить вам любую нагрузку и любое утомление, особенно путешествие. Ваше тело должно выиграть тяжелую войну.

– Насколько тяжелую?

– Достаточно.

– Я умираю?

– Зависит от вас. У вас какие намерения?

– У меня? Я хочу жить.

– Отлично, тогда делайте то, что я вам говорю.

В этот момент вмешивается Леопольд:

– Амедео, делай так, как говорит тебе доктор. В Лондон сейчас поеду я – а у тебя, безусловно, будет другая возможность туда съездить.

Я агрессивно поворачиваюсь к Збо.

– Другая возможность? У меня больше не будет возможности!

Врач пытается меня успокоить:

– Вы также должны избегать таких сильных проявлений ярости. Если вы поступите так, как я вам советую, возможность еще представится.

– Сколько мне осталось?

– Помогите себе – и у вас будет возможность жить.

– Вы лжете.

– Нет. Все зависит от вас.

– Каких симптомов мне следует ожидать?

– Почему вы хотите это узнать сейчас?

– Скажите мне.

– Они не всегда одинаковы…

– Какие?

– Например, онемение шеи, тремор, головная боль, апатия, усталость, повышенная температура, раздражительность, расстройство зрения и слуха. Вам достаточно?

– У нас маленькая дочь.

– Лучше, чтобы девочка не жила с вами постоянно. Это обычные меры предосторожности, но нет никакой гарантии. Впрочем, в Париже очень многие болеют туберкулезом.

Збо, со своим неустанным великодушием, присоединяется к разговору, предлагая решение:

– Девочку заберем мы, ею займутся Ханка и Луния. Вам нужно спокойствие. Жанна будет приходить к нам, когда захочет, или может переехать к нам. Амедео, мы полностью в твоем распоряжении. Самое важное, чтобы ты находился в спокойствии.

Жанна не в состоянии задавать вопросы. Она молчит, охваченная ужасом, как будто я уже умер, как будто уже нет никакой надежды. Врач наблюдает за ней и понимает, что должен воздействовать и на нее тоже.

– Синьора, ваш муж – художник, верно?

– Он пока еще мне не муж. Но он художник, да.

– Пусть он спокойно пишет картины, будьте с ним рядом и следите, чтобы он не уставал.

Жанна кивает.

– Туберкулез смертелен, если условия жизни на грани бедности. Но это не ваш случай – вы люди образованные, умные и не имеете финансовых проблем. Верьте в лучшее.

Мечты

Если человек никогда не испытывал безоговорочную любовь, то раз в жизни должен испытать это чувство и довериться последствиям. Но кто имел удачу безоговорочно любить кого-то, должен больше никогда не влюбляться, не позволять больше никому снова иссушить себе душу. После этого он сможет принять только менее болезненные формы любви. Любовь, о которой я говорю, невозможно пережить более одного раза.

Я мечтала любить так сильно, чтобы в голове была единственная мысль – мысль о любви. Только мысль и, возможно, даже не сама любовь. Но скоро ты начинаешь путать мысли с иллюзией, и если ты не в состоянии уловить разницу, то погружаешься в боль.

Я думала, что если кто-то по-настоящему тебя любит, он не захочет страдать сам и не будет заставлять страдать тебя, не захочет умирать и заставлять умирать тебя. Это же так просто. Но все наоборот, и все непросто. Можно любить, быть любимым – и в то же время делать все, чтобы страдать и умирать.

Неудавшуюся жизнь невозможно исправить, но своих детей я научу мечтать по-другому. Они не повторят моих ошибок и станут великими людьми благодаря тому, что их мечты будут лучше моих. Они всё будут видеть прозрачно, а не в тумане, который всегда стоял перед моими глазами. Они будут всё видеть как летом. Для меня, напротив, это была сплошная долгая зима. Нужно уметь выбирать мечты – они не должны приносить страдания. Я уверена, что мои дети будут справляться со сложностями так, как я никогда не умела.

Даже сейчас я все еще упорствую, у меня только одна мысль, все время одна и та же: я люблю тебя, не умирай.

Я больше не буду мечтать. Больше – никогда. Я та, кто останавливается на первой мечте и не хочет иметь других.

Зеркало

Все исчезли и оставили меня в одиночестве. Со мной никого нет. Квартира пуста. Моя маленькая Джованна в доме Збо с Ханкой, Жанной и Лунией.

Мне некого писать, поэтому я сижу перед зеркалом и делаю то, чего не делал никогда: автопортрет. Автопортрет еще живущего художника – или уже умирающего?..

Мы все умираем, и нас отличает лишь то, сколько и как мы живем. Жизнь, насыщенная событиями, работой, детьми, любовью, может быть счастливой, даже если она недолгая. Дерьмовая жизнь может стать карой, если она слишком длинная. Короткая и дерьмовая жизнь – это жизнь Модильяни. Я смеюсь в зеркало и совершенно себе не нравлюсь.

Я рассматриваю себя в попытке разглядеть свою душу, как я много раз проделывал с теми людьми, которых писал. Я применяю к себе тот принцип, который всегда поддерживал: я ищу не реальность, не нереальность, а бессознательное, тайну инстинкта в людях. Я это повторял много раз, но сейчас это утверждение мне кажется смелым и даже смешным. Я в это больше не верю – и, возможно, никогда не верил, это все было плодом самовлюбленного удовлетворения и юношеских убеждений.

Этот автопортрет станет памятью обо мне. Я должен был подумать об этом раньше, когда был в отличной форме, но я этого не сделал.

Я предпочел провести лучшие годы своей жизни не с кистью, а с резцом и молотком в руках. Вон он, в зеркале, идиот, который все сделал не так. На моем лице видны все мои ошибки и все мои провалы. Я больше не тот мальчишка, который взволнованно ходил в бордель с Оскаром Гильей. Теперь я – взрослый идиот, которому не простили ошибки. Сейчас я бы не повторил всего того, что я сделал, и дорожил бы временем.

Я уже слышу голоса критиков: «Модильяни написал всех художников своего времени, но не написал самого себя; единственный автопортрет он сделал, когда был смертельно болен». Они будут правы, если посчитают меня мудаком.

Я бы предпочел иметь вместо автопортрета фотографии лучших моментов своей жизни: когда я стучал молотком по мрамору, когда я дрался, напивался и курил опиум, когда занимался любовью и когда писал прекрасных женщин.

В этот момент в галерее Le Centaure в Брюсселе проходит выставка Модильяни и Фудзиты. Из двух художников отсутствую лишь я: врач сказал, что сейчас там очень холодно.

Модильяни никогда не подходит погода – то слишком жарко, то слишком холодно, то слишком дождливо или ветрено. Модильяни сидит дома, пока другие развлекаются. Вот картина, которая лучше других меня изображает: я смотрю, как бегают и играют другие дети из окна дома в Ливорно. Я всегда был либо зрителем, либо отсутствующим. Когда я осмелился быть главным действующим лицом, меня наказали.

Жалость к самому себе, какой ужас. Бедный Моди.

Мне приходят на ум слова человека, который больше всех не понимал меня: Беатрис. Она говорила мне с обезоруживающей улыбкой: «…Как ты можешь писать, если не пьешь? Как может слепой писать? Вино позволяет тебе разглядеть то, что ты не видишь трезвым. Ты смотришь на абсент, как утопающий смотрит на берег. Есть ли что-то, чего ты желаешь еще больше? Нет. Только я тебя знаю». Она ничего не понимала. Мне никогда не нужен был алкоголь, чтобы писать. Но ее презрение помогло мне понять, какой тип женщин и какая форма любви не подходят для меня. Я признателен ей, что она подтолкнула меня пойти по более легкому пути: если бы не она, возможно, я бы до сих пор стучал по резцу. Даже те люди, которые заставляют нас страдать, нам нужны, у них мы учимся избегать подобных ситуаций в будущем.

Отлично, автопортрет закончен. Еще одна работа Модильяни завершена.

Я все еще один. Жанна пока не вернулась, а в пустой квартире на рю-де-ля-Гранд-Шомьер холодает. Уголь закончился. Пожалуй, я нарушу данные мне предписания и пойду прогуляюсь.



Как хорошо снова быть среди людей, встретить друзей! Я в «Ротонде», все подходят ко мне поздороваться. Я заказал шоколадный торт и кофе.

Кики садится рядом со мной. Она молчит. Мы сидим в тишине, она смотрит на меня и бросает недоверчивый взгляд на торт.

– Ты заказал торт?

– Да.

– И кофе.

– Да, только кофе. Зато здесь есть ты, Кики, и ты прекрасна.

– Не могу сказать то же самое о тебе.

– Я знаю.

– Как ты себя чувствуешь?

– Хорошо.

– Ты врешь.

– Нет, я правда хорошо себя чувствую.

– Ты похудел.

– Ты так и будешь говорить мне гадости? Лучше расскажи мне сплетни, мне не хватает парижской светской жизни.

– Она все та же, ты ничего не теряешь. А я вот узнала, что твои дела идут хорошо.

– Правда? Даже я сам не знал этого. Кто-то должен был сообщить мне.

– Лондон, Брюссель, Нью-Йорк… Ходят слухи, что твое творчество ценится и что ты написал много картин за последние месяцы. Тебя и правда почти не видно на публике.

– Кики, тогда, раз уж ты все знаешь, объясни мне, почему у меня нет ни гроша.

– Я в этом не разбираюсь. У тебя есть посредник, спроси у него.

– Он дает мне деньги на жизнь, Жанна с дочкой живут в его доме, он всех обеспечивает необходимым.

– Значит, он тебя содержит.

– Да, но у меня нет денег!

– Может быть, это для того, чтобы ты не потратил деньги на пагубные привычки? – иронично замечает Кики. – Кто платит аренду за твою квартиру?

– Леопольд.

– Зборовский – порядочный человек. Ты ему не доверяешь?

– Я не вижу счетов, я ничего не знаю… Кики, я устал.

– Меня впечатляет, что ты ешь торт и запиваешь его кофе.

– Мне установили железные правила.

– Судя по тому, как ты выглядишь, они тебе не помогают.

– Мне нужно выпить немного абсента.

– Я тебя угощу, если хочешь.

– Не искушай меня.

– Хорошо, никакого абсента.

– Ты так легко сдаешься? Вот так сразу? Что ты за искусительница такая?

– Я передумала. Не хочу ссориться с Жанной, Збо, твоим врачом и остальными, кто заботится о тебе.

– Как было хорошо, когда обо мне заботилась ты.

– Не говори ерунды. Теперь у тебя есть дочь и скоро родится еще один ребенок… С такой, как я, у тебя ничего бы этого не было.

– Возможно, я был бы более беззаботным.

Я ей улыбаюсь – и вдруг начинаю кашлять. Я подавился куском торта, что вызвало неистовый приступ кашля. Кики обеспокоена. Я не могу сдержаться, и это не обычный кашель, это нечто похожее на ослиный рев. Многие посетители обернулись посмотреть, что происходит. Я сгибаюсь, задеваю столик и опрокидываю чашку кофе. Я чувствую, что задыхаюсь. Кики взволнована, она встает и стучит рукой мне по спине.

Постепенно кашель утихает, но я чувствую во рту что-то твердое, как камень. Я подношу руку ко рту и выплевываю этот загадочный предмет. По ошеломленному взгляду Кики я понимаю, что это такое.

– Это зуб.

Кики удивленно и взволнованно смотрит на меня и не знает, что сказать.

– У меня выпал зуб.

Я испытываю отчаяние и стыд и тайком кладу выпавший зуб в карман пиджака.

Я разваливаюсь на части. Мое тело меня покидает. Я неумолимо приближаюсь к гибели.

Я смотрю на оставшийся на тарелке торт и ощущаю все унижение и определенность моего заката. Резким жестом я сметаю все со стола. Тарелка разбивается о стену. Я встаю и, опрокидывая столы и стулья, направляюсь к выходу под ошеломленными взглядами присутствующих.

– Амедео, остановись.

Я слышу за спиной легкие шаги Кики.

Я выхожу на тротуар, Кики меня догоняет.

– Остановись, прошу тебя.

У меня даже нет сил, чтобы освободиться от ее хватки.

– Успокойся, не случилось ничего страшного.

– Ты не понимаешь? Мой организм рассыпается.

– Успокойся.

– Уже невозможно успокоиться.

– Куда ты собрался?

– Не знаю.

– Амедео, это всего лишь зуб.

– Нет, это всего лишь начало.

– Начало чего?

– Ты знаешь чего. Вы уже все знаете.

Кики не отвечает.

– Скажи мне правду, Кики. Мы всегда говорили друг другу правду. Мне нужно это знать. Об этом все знают, да?

– Амедео, да тут не о чем знать. Ты думаешь, ты единственный? Многие больны туберкулезом. К сожалению, в этом нет ничего странного. В Париже это не редкость. Возможно, я тоже болею, но еще не знаю об этом.

– Кики, кто еще знает?

Она не отвечает.

– Скажи мне.

– Какое это имеет значение?

– Для меня – имеет.

– Все знают.

– Все?

– Да, все. Но никто не удивлен. Ты не диковинка, пойми это. Ты не несчастный человек, который подхватил редкую болезнь. Не испытывай к себе жалость. Я знаю людей, кто спокойно живет с этим.

– Я люблю тебя, Кики с Монпарнаса.

– Ты врешь, как всегда.

Я целую ей руки, улыбаясь.

– Я всегда тебя любил, потому что ты всегда была искренней, и сейчас ты тоже была откровенна со мной. Поверь мне, Кики, я бы не стал сейчас тебе врать. Я любил тебя. А теперь, прошу тебя, позволь мне уйти. Я хочу уйти отсюда.



Я лежу на матрасе, расстеленном на полу, в полумраке, в привычной обстановке, и все то же пламя лампы танцует перед моими глазами. Я давно сюда не приходил, потому что добрые намерения взяли верх. Но сейчас мой язык настойчиво ищет дырку, образовавшуюся в ряду зубов, и я должен унять страх и отчаяние.

Я курю опиум и постепенно успокаиваюсь, становлюсь безмятежным. Опиум забирает мою боль и беспокойство.

Я знаю, что скоро меня ничего не будет интересовать, даже я сам. Но если я должен сдаться болезни, я сделаю так, чтобы сначала сдалось все то, что существует вокруг меня.

Мне не нужно ничего, кроме как сидеть спокойным в этом темном углу, отстранившись от шума людских голосов и необходимости существования. Здесь все замедляется, и я могу найти покой в том, чтобы не желать ничего, даже жить. Ничто не дает такого превосходства над жизнью, как безразличие.

Благодарность

Амедео, кто я для тебя? Скажи мне. Я бы хотел узнать, что ты думаешь.

Я терпел твои недоверчивые взгляды, делая вид, что не замечаю их.

Я любил тебя, несмотря на то, что ты упрямился и делал себе хуже, я любил и твою хрупкую девушку, и твою дочь.

Я озаботился твоим здоровьем, я оплачивал для всех пребывание на море, я уберег тебя от последнего года войны, я вложил большую часть своих сбережений в твои картины. Я опустился до того, что брал деньги взаймы, лишь бы обеспечить тебе спокойные условия для работы.

Ты никогда в жизни не писал столько картин. Даже твой близкий друг Поль Александр не смог освободить тебя от рабства скульптуры.

Я сохранил в секрете твою болезнь, я поделился этим только со своей женой, потому что был не в силах справиться с этой болью в одиночку.

Потом я понял, что ты мне не доверяешь; тебе казалось странным, что я давал тебе только те деньги, которых едва хватало на жизнь. Я не говорил тебе этого, чтобы не беспокоить тебя, но я должен был оплачивать долги. У меня в голове был план, долгосрочный проект. Если твоя болезнь не позволит тебе увидеть результат задуманного мной, в этом нет моей вины. Я всегда знал, что со временем, постепенно мы все достигнем невообразимого благосостояния. У меня было видение, которое основывалось только на высоком мнении о тебе. Я рассуждал как продавец. Продажи твоих картин позволяли жить двум семьям, моей и твоей, и это немало, поверь мне. Возможно, это и не много, но подводить итоги предполагалось в конце проекта, который должен был получиться выгодным для всех. Если оценка тебя покупателями еще не достигла предполагаемых результатов, то лишь потому, что рынок во время войны замер, – но и за это я не могу нести ответственность. Амедео, я сделал долгосрочные инвестиции в твое искусство. Я продал некоторые твои картины, а другие приберег, чтобы создать будущий капитал для всех нас. С увеличением количества выставок твоя известность выросла бы, и у меня должны были быть наготове картины на продажу, уже по более высоким ценам, на благо нашим семьям. Успех на лондонской выставке ускорил дела, но я не виноват в том, что твоя болезнь тоже ускорилась.

Текущая ситуация предполагает прогрессивное увеличение стоимости твоих картин в течение года. Для меня один год – это ничто, но я знаю, для тебя он имеет другую ценность.

Я клянусь тебе, что позабочусь о Жанне, о вашей дочери и о втором ребенке, который скоро родится. Но сейчас у меня полно долгов, и я должен расплатиться с ними. Я поставил на лошадь, которая долгое время не выигрывала в скачках, и полагаю, что будет правильно закрыть финансовые дыры за счет нынешних побед. Только благодаря продажам картин Неттеру мне удалось удержать на плаву тонущую лодку. Долги лишили меня сна, но я справлялся с тревогой и страхом с улыбкой на устах и вселял во всех веру.

Я не заслуживаю таких взглядов и вопросов, полных подозрений. Моя дружба имеет ценность, которая не может быть поставлена под сомнение, и я не хочу думать, что ты, как и другие, все принимаешь как должное. Я любил тебя намного больше, чем ты сам.



Тебя нашли уснувшим пьяным на скамейке, под дождем, на холоде. Почему? Что толкает тебя бежать все быстрее навстречу смерти? Я не могу до такой степени предвидеть неприятности. Ты избегаешь разумных правил. Опиум, алкоголь, холод…

Пойми, я должен спасать и себя. Есть еще и моя жизнь, а не только твое отчаяние. Все будут смотреть на твое существование снисходительно, как на жертву злого рока и болезней. Я тоже претендую на свою долю снисходительности за то, что я собираюсь сделать. Я хочу, чтобы однажды мои действия и этот мой эгоистичный поступок тоже были поняты. Я принял решение, ни с кем не посоветовавшись, и тяжесть того, что я собираюсь сделать, ляжет только на меня. В результате все будут говорить: Зборовский – единственный, кто заработал. Неважно. Если моя совесть будет запятнана, мне хватит мужества и трезвости ума пережить это, даже если однажды я захочу плюнуть в свое отражение в зеркале.

Январь. 1920

Беспорядок…

Меня окружает полный беспорядок, и он – не творческий. Это обман, в который я всегда верил, но теперь я знаю, что это неправда. Порядок – вот что мне необходимо; но у меня его уже не будет. Раньше я им пренебрегал, избегал его. Я говорил, что порядок свойственен представителям буржуазии и людям, лишенным фантазии. Мы все так рассуждали. Но на самом деле, если есть порядок в сердце и голове – это спасает жизнь тебе и твоим близким. Порядок – наслаждение для разума, он успокаивает. Сильные эмоции, такие как бессилие от неудачи, страх, злость и страсть, вызваны хаосом и не приводят к наслаждению.

Сейчас я нахожусь в грязной квартире, в пыльной постели, в комнате стоят четыре шатающихся стула, стол, пустой сервант, никому не нужные мольберты и три картины. Всего лишь три картины, это портреты Лунии, Жанны и… я даже не помню имени этого человека.

Как его зовут? Кто он такой?

Он приходил сюда и позировал, но теперь у меня провалы в памяти, боль пронизывает кости черепа и глаза, поэтому я все забываю. Кто этот человек? Я не помню его имени. Я написал это лицо, но оно мне ни о чем не говорит.

Три портрета – Лунии, Жанны и… а где остальные? Где все мои картины? У меня их украли! Надо всем об этом рассказать, надо закричать.

– Где мои картины? У меня все забрали, воры!

На полу валяются только пустые бутылки из-под вина. Все унесли, даже вино, – наверное, его украли вместе с картинами…

Теперь неверный путь – единственное, что мне остается, уже поздно выбирать другой. Поэтому я хочу вина.

– Я хочу выпить! Где вино?

Мне отвечают только соседи, которые теперь меня ненавидят:

– Перестань! Дай поспать.

Они надеются, что я тут же перестану и не буду их беспокоить.

– Я хочу мое вино!

– Уйди отсюда.

– Куда же мне уйти? Вы разве не видите, что я раздет?

На мне только пальто, старое пальто Эмануэле. Старое пальто моего брата.

– Мой брат – социалист! Вы знаете это?

– Замолчи!

– Он борется за лучший мир.

Мне становится смешно… Лучшего мира – не существует. Есть только худший мир – настоящий!

– Хватит, итальянец.

Итальянец. Для них я всегда был бесполезным итальянцем, как это пальто моего брата, которое неспособно защитить меня от холода в доме. Итальянцем, которого не пускают в гостиницы. Итальянцем – и к тому же евреем.

– Почему у вас столько неприязни к евреям? Вы разве не знаете, что у евреев и христиан – единый Бог?

– Замолчи!

– Бесполезные идиоты, невежды, вы доверяетесь божеству, которого даже не знаете. Я, по крайней мере, доверяюсь вину. Где мое вино?

Меня трясет от озноба, и это мне мешает удерживать равновесие. Я не могу идти – и потому ползу по полу в поисках бутылки. Надеюсь, что осталось хоть немного вина. Хотя бы немного, чтобы забыть о холоде и температуре, большего я не прошу. Я знаю, что бутылка под кроватью; хотя бы это я помню.

Я ползу по грязному полу, протягиваю руку, пол ледяной, я на что-то натыкаюсь и режу себе грудь. Это пустая заржавелая консервная банка из-под сардин, с острыми краями. Вижу, как из пораненного места на груди течет кровь. Рана похожа на рану Христа. Однако моя рана поверхностна – если бы она была глубже, все бы, наконец, закончилось. Но ничего не заканчивается.

Я кашляю. Кашель сопровождает мои секреты.

– Что вы обо мне знаете, о моих секретах?

– Итальянец, мы хотим спать!

– Вы ничего обо мне не знаете. У меня есть женщина, которую я люблю и которая любит меня, она родила мне дочь, ее зовут Джованна!

Джованна, где Джованна? Почему ее нет здесь, с ее отцом? Ее снова от меня спрятали!

– Где Джованна?

Гребаные моралисты. Маленькая Джованна не может видеть отца, потому что он болен. Девочку надо держать от него подальше. Нельзя допустить, чтобы она страдала от той же болезни. Любой, кто находится с ним рядом, может заразиться.

– Тáк вы говорите, верно? Где моя дочь? Отдайте мне вино, отдайте мне мою дочь. Збо! Джованна у тебя, да? Если ты продал мои картины, это еще не дает тебе права на мою малышку!

– Замолчи!

Леопольд, ты же знаешь, что мне плохо не из-за вина, меня убивает не туберкулез – а ненасытная жадность и безразличие. Твое – тоже. Супруги Зборовские так заботливы и внимательны к бедному Моди. Почему бы им так себя не вести? Они могут позволить себе жить в приличном доме, потому что продают картины Модильяни. Сколько ты на самом деле зарабатываешь? За своей благовоспитанностью ты скрываешь черную душу торговца.

– Ты знаешь, что мне осталось немного. Правда, Збо?

Ты терпеливо ждешь, как настоящий бизнесмен. Зачем продавать сейчас, если через пару дней можно заработать в несколько раз больше?

– Жанна! Где моя бедная Жанна?

– Замолчи! Хватит, итальянец!

Бедная, печальная, несчастная Жанна.

– Жанна! Вино закончилось! Уголь закончился!

Я уже целую неделю ем консервированные сардины. Только краски не закончились. Об этом Збо не забывает. Нельзя допустить ситуацию, когда у Моди появилось желание писать, а красок нет.

– Замолчи! Дай нам поспать!

– Вы только и делаете, что спите! Вам некуда спешить, как мне.

Если бы я мог спать, я бы занялся любовью с этой кроватью. Я бы ее обожал, целовал бы эти грязные простыни. Если бы у меня не было всех этих красок в голове, от которых я не сплю! Я только и думаю о Лондоне.

– У меня выставка! Персональная выставка в Лондоне!

– Перестань! Животное!

– Животное? Я – отец! Мою дочь зовут Джованна, у нее итальянское имя! Скоро у меня родится сын. Я заберу своих детей и увезу их в Ливорно к своей семье, на солнце. У меня будет упорядоченная и скучная жизнь. Мы будем дышать морским воздухом, и я выздоровею!

Но что это такое? Пятна, которые двигаются. Из этих стен сочится грязная вода, красная вода, на стенах кровь.

– Может быть, это ваша кровь? Скажите мне!

– Итальянец, мы сейчас вызовем жандармов!

– Кто из нас больше истекает кровью, вы или я?

Я слышу шум шагов, кто-то приближается.

– Амедео…

Любовь моя, Жанна, мать моих детей… Она вернулась, у нее в руке бутылка вина.

– Жанна, любовь моя, ты принесла вино?

Она уклоняется. Я знаю, что она делает это из любви. Из любви ко мне она принесла вино – и теперь по этой же причине хочет его забрать.

– Дай мне вина.

Она прячет бутылку за спиной и кладет свою ледяную руку мне на лоб.

– Ты весь горишь.

– Это просто твоя рука холодная. На улице морозно, да?

– У тебя жар.

– Дай мне вина.

– Температура слишком высокая.

– Сейчас она снизится.

Я беру бутылку из ее рук, энергично откупориваю… Я и не думал, что у меня столько сил. Она меня умоляет:

– Ложись в постель, у тебя очень высокая температура. Хватит пить!

Я падаю к ее ногам.

– Я, Модильяни, еврей, клянусь, что женюсь на Жанне Эбютерн и сделаю ее законной матерью моих детей! Скажи своим родителям, что они больше не должны нас ненавидеть, потому что я женюсь на тебе в церкви, любовь моя. Спасибо за вино.

Я обнимаю ее ноги, демонстрируя всю свою благодарность, затем снова пью, жадно, чтобы забыть свою боль.

– Пей потихоньку.

Я закашливаюсь, задыхаюсь и выплевываю вино на пол. Я чувствую боль в груди и в голове.

– Амедео, хватит!

– Ты видела эти стены? На них вода и кровь.

– Нет, Амедео…

– Посмотри!

– Ложись в постель.

– Нет, я хочу писать картины. Теперь, когда у меня есть вино, я хочу писать.

– Сейчас нет необходимости писать, ложись.

– Мне нужно написать картины для лондонской выставки.

– Нет, любовь моя, нет…

– Збо ждет.

– Успокойся, ложись, тебе нужно отдыхать. Выставка уже закончилась.

Я не понял ее слов; мне это кажется шуткой, игрой, оскорблением.

Я снова пью и кашляю, и не спускаю глаз с пятен, которые продолжают двигаться по стенам.

– Значит, я не могу никому доверять? Даже тебе?

– Что ты хочешь сказать?

– Выставка уже закончилась? Почему ты мне такое говоришь?

– Поверь мне.

– Я не помню этого. Это неправда… Если выставка уже закончилась, значит, Збо должен нам заплатить.

– Он уже заплатил.