Тебя произвели на свет, чтобы ты гулял под открытым небом, а тебя вынуждают прятаться. Потому что они тупые и злобные, а кокаин действует на них совсем скверно. Они его употребляют с единственной целью. И в этом противоречие, из-за которого они вступают в конфликт со вселенной. Сегодня вечером их вселенная – я. Это ясно, как джин-тоник.

– Я – кузен Винченцо, – бормочу я еле слышно, слюна закипает между нёбом и языком. Надеюсь, этими словами я снял все проблемы, связанные с недоверием. Куда там. Они решили принести меня в жертву на алтаре пустых разговоров, как понимают их преступники, то есть унизить ближнего. Сегодня вечером ближний – я.

– Тебя не спрашивали, закрой рот и сиди тихо, – резво и вполне вежливо отвечает за всех один из амбалов. Голос у него нежный, как у всякого, кто выкуривает по сто семьдесят сигарет за день. У глаза вертикальный шрам, тянущийся вниз по щеке. По форме шрам напоминает зонтик. У него на роже зонтик, вышитый хирургической ниткой. Всякие я видал рожи, но такую не сразу забудешь. Застрянет в мозгу как воплощение ужаса. Как-то так. Нелегко таскать на лице зонтик, наверняка это порядком раздражает. Каждый день думаешь о своей физиономии. Но ведь это игра, надо проявлять понимание, даже если тебя решили сжить со свету. Поэтому я начинаю строить догадки, которые потом подтвердятся. Небось передо мной охранники какого-нибудь важного члена каморры, который беседует с моим кузеном. Воскресный вечер, кузен принимает его не в конторе, а дома – знаете, почему? Потому что тот не в ладах с законом. Вот такие у меня роятся в голове грязные мысли, пока я усаживаюсь на табурет и закуриваю. Затягиваюсь и выпускаю густое облачко дыма на манускрипт какого-то аббата-францисканца, и вдруг ни с того ни с сего с типичной для южанина злобой один из амбалов приказывает:

– А ну гаси сигарету!

Я поднимаю глаза и вижу, что он тоже курит.

Бьющее через край, словно «Швепс», нахальство – несъедобная штука, если нахал не ты.

М-да, надо подумать.

Я их боюсь так, что словами не описать. Под мышками у них топорщатся револьверы, но это не важно, со мной револьвер ни к чему. Достаточно одному из этих придурков ударить меня по щеке, покрытой однодневной седой щетиной, и я растянусь на полу, как крокодил в болоте. В общем, от них исходит угроза, мне тревожно, но только сегодня – то ли из-за того, что я так и не могу отделаться от мысли о пустой тумбочке, то ли из-за загубленного воскресного вечера, то ли из-за того, что Рита Формизано потрепала мне нервы, то ли из-за того, что жена решила идти в ногу со временем, – в общем, сегодня я не стану прятаться от сидящих передо мной придурков. И не погашу сигарету. Вместо этого я сиплю с отвагой приговоренного к смерти:

– Да с какого перепугу! Вот покурю и засуну окурок тебе в задницу. А ты даже и не почувствуешь, ты привык к другому калибру.

Сейчас я, наверное, умру от инфаркта, испугавшись собственных слов. Любопытный клинический случай. Будьте уверены, меня будут изучать поступившие на медицинский папенькины сынки и крестьянские дети. Взгляды четверых амбалов сосредотачиваются на новом для них явлении. Новое явление – я. Вернее, мой ответ. Неожиданный, как ночное землетрясение.

Они не привыкли, что в ответ их тоже могут обидеть, да еще как. Они чувствовали себя как припаркованный в ночи одинокий автомобиль, а оказалось, что вокруг уйма машин. Ясно, что эти парни считают: светофор не для них. Самый старший расплывается в улыбке, поудобнее усаживается на стуле, чтобы насладиться продолжением спектакля, а спектакль, не сомневайтесь, обязательно будет. Ему любопытно увидеть, чем закончится поединок. Спорт доставляет нам подлинное наслаждение. К тому же бесплатно.

Тем временем вокруг старинных книг повисает тишина, обещающая, что сейчас начнется такое… Точно начнется. В подобных случаях предсказуемость неаполитанца может поспорить только с его непредсказуемостью. Поэтому я до сих пор здесь: решил подарить шанс четверым приятелям. В Варезе такого бы никогда не случилось.

Оскорбленный амбал размышляет. Спокойно, стараясь придумать достойный ответ, чтобы не разочаровать сотоварищей. Глазки-то уже налились кровью, как у графа Уголино. Он пару раз затягивается, поправляет брюки и словно в замедленной сцене дуэли направляется ко мне – голодный, как Фарината дельи Уберти[29]. Сегодня у меня день Данте. Любопытно почему. Наверное, потому, что ад совсем рядом. Слышны только тяжелые шаги по старинному паркету, которым так дорожит мой кузен. Настоящему паркету, не каким-то там деревяшкам. Боров подходит совсем близко. Его гениталии на уровне моей страдающей физиономии. Беатриче, я, наверное, скоро к тебе присоединюсь. Ну да. Я уже иду, Беатриче. Чувствую вонь тухлых яиц. Ясное дело: амбал экономит воду, как англичанин, и редко пользуется биде. Но об этом я ему не скажу. Вбейте себе в голову раз и навсегда: когда кого-нибудь обижаешь, надо держаться в рамках. Иначе сразу окажешься плохим, шоу станет вялым и скучным, игра – бесцветной и утомительной. Когда обмениваешься оскорблениями, дозволено все, но нужно быть точным. Хочешь вести игру – не теряй чувства меры. Зачем восемнадцать раз пырять ножом, когда достаточно одного?

Убийство – это убийство. Есть дилетанты, а есть профессионалы. Что касается обид, я – даю руку на отсечение – принадлежу ко вторым. Однако сегодня преимущество на стороне непредсказуемости. Я жду, что амбал вот-вот нассыт мне на голову, намочив от макушки до пяток, а он вместо этого вежливо отвечает, как выдрессированный слуга-филиппинец. Пытается договориться – для такого, как он, это трудно. А кому легко быть демохристианином в Освенциме?

– Пагода, гаси сигарету. Для певца с вокальными данными, как у тебя, от курения один вред, – говорит он голосом, в котором слышен милый ребенок – такой же, как все остальные дети.

Ладно, попробуем разложить все по полочкам:

А) Он меня знает.

Б) Он грамотно выражается на итальянском.

В) Он милосерден, как святой Антоний. Он не только меня не убил, он хочет вернуть меня к радостной жизни.

Г) Он передал мне мяч.

Зато я вовсе не собираюсь помогать ему голевой передачей. Если нужно забить, центральный нападающий – я. И точка. И вот что еще вам скажу: в футболе центральные нападающие всегда забивают, потому что у них есть одно качество – упрямство. Они видят только ворота, а об остальном забывают. В общем, сейчас и я проявлю упрямство. Я хочу забить гол. Поэтому, отказавшись от примирения, я твердо заявляю:

– Проси прощения за то, что повел себя грубо. Даже если просто понтовался, все равно проси прощения, на коленях, иначе, я тебя предупреждал, я докурю, а потом засуну тебе окурок в задницу.

Так-то! Если вы решили вести себя непредсказуемо, вы нашли подходящего собеседника. Я не позволю вам выиграть матч, который мы разыгрываем у кузена в приемной. Еще чего. Мяч опять у противника, что он намерен делать? Ему надо подумать. Вариантов немного. А будешь долго раздумывать – арбитр удалит с поля. Я вижу, как он пытается думать, получается плохо. Он ведь пытается сейчас, на ходу, собрать вместе знания, которых у него не было и в помине.

Приятели наслаждаются зрелищем, завывая: «Ооооооо!»

Лживые подстрекатели. Мерзкие шлюхи.

А теперь представьте себе, что к вам на физиономию с пятого этажа падает стиральная машина. Именно это со мной и происходит, только вместо стиральной машины на меня обрушивается здоровая пятерня. Пощечина прилетает со скоростью космического корабля, мгновенно, за какую-то долю секунды моя голова поворачивается. Прекрасный седой висок утыкается в юридический трактат, составленный каким-то выдающимся турком.

Это не пощечина, а полная анестезия, для которой не нужно шприца.

Три принадлежащие мне вещи одновременно падают на пол: сигарета, достоинство и очки с голубыми стеклами.

– Сам вставай на колени, Тони П. Быстро!

Я хотел забить гол, а попал в собственные ворота. Что тут сказать. Я провел на улице много времени, но успел забыть важную вещь: всегда найдется тот, кто был на улице дольше тебя. Как стоящий передо мной амбал. Улица многому учит. Хоть пиши трактаты про жизнь. Улица перечеркивает твои чувства и говорит: больше нельзя, не сейчас, еще рано, и опять – нет, нет, нельзя, нет и снова нет. На улице все мечты превращаются в вонючее дерьмо. А надежды – в предмет насмешек.

Улица – нигилистка, она не устает это доказывать.

Я падаю на колени, как спелая груша. К его ногам. Не подбираю ни сигарету, ни очки. Вы вряд ли поверите, но это единственный способ вернуть достоинство.

Схватка закончена, я знаю, пора делать дела. Сейчас слова ни к чему. Я подверг его интеллектуальные способности тяжкому испытанию, и его интеллект с ними не справился.

Все произошло быстро – не успеешь зевнуть.

Остальные трое тихо ржут. Для них это обычный воскресный вечер. Ничего выдающегося, будьте уверены. У этих ребят кокаин притупил чувство юмора. А у меня, ясное дело, нет.

Озлобленный парень никак не может успокоиться и твердит, как заведенный:

– Ты просто урод.

Будь любезен, позволь мне вернуть достоинство.

– Какой еще окурок! Я засуну тебе в задницу целый блок «Мультифильтра».

Достоинство стремительно удаляется, как мотоцикл с мощным двигателем. Интересно, почему он выбрал «Мультифильтр»? А, ну да, они длиннее обычных сигарет.

Даже в тяжелую минуту не стоит недооценивать силу иронии.

– Ну-ка, спой мне песню, менестрель!

Достоинство испарилось. Свернуло на улицу с односторонним движением. Как его вернуть? Обозвать меня менестрелем – это уже слишком.

Это знаю я, знает он и знают те трое.

– Красивую неаполитанскую песню!

Что же они все носятся с местным фольклором. Как подростки с прыщами. Для них это единственная связь с настоящей жизнью, потому что сами они с утра до вечера ведут ненастоящую жизнь.

Язык не ворочается, челюсти тяжеленные, меня словно парализовало: с трудом выдавливаю из себя «Кармелу»[30].

Слышал бы меня Серджо Бруни[31] – плюнул бы мне на причинное место.

Мое блеяние затихает, и тут распахиваются старинные двери с матовыми стеклами, ведущие в кабинет кузена. На пороге возникают сам кузен и мой давний знакомый – Пезанте, мой фанат, мой босс, а главное – босс четырех придурков.

Удивительное видение. Я словно попал в Меджугорье. Придурки – недужные. Но им не стоит ждать чуда. Чудо будет явлено мне одному.

Когда речь идет о главном, в жизни все сводится к количеству. Вернее, только количество определяет качество.

Унизивший меня амбал провел на улице порядочно времени, но все же меньше, чем Пезанте. А все решает количество. Правда-правда. Пезанте испепеляет взглядом урода, который довел меня до подобного состояния. Я поднимаю глаза на амбала и вижу по его лицу, что и его достоинство улепетывает, уселось на «кавасаки» и мчится вслед за моим достоинством по виа Кьяйя.

Они там сами катаются, без нас.

– Что здесь происходит? Это Тони П. Мой друг. – Пезанте задает риторический вопрос, на который уже знает ответ, поскольку он шустрее Генри Фонды вытащил пистолет с глушителем. Мой дебил издает странный звук, но ведь я Тони Пагода, Тони П., поэтому я успеваю все объяснить раньше его. Успеваю.

– Он назвал меня менестрелем.

Черт возьми, лаконично! Иногда я чувствую себя таким умным. И я прав.

Литры крови первой группы, резус-фактор положительный, приливают к голове Пезанте. Что происходит? Переливание в домашних условиях? Физиономия у него становится пунцовой, как нарядное вечернее платье. За пару секунд он находит глазами кроссовку дебила, а потом, ослепленный страшным, неконтролируемым гневом, простреливает ему ногу. Раздробив ее на мелкие кусочки. Словно в церкви со стены отвалилась мозаика.

Чудесный паркет испачкан кровью. Унизивший меня амбал падает на пол, забыв вскрикнуть от боли. Кузен раскрывает рот, его заботит, не поврежден ли паркет. Пезанте второй раз в жизни приобнимает меня и помогает подняться – нежно, как вели себя няни лет сто назад.

Скажем честно, для меня Пезанте – не человек, а Лурдская Богоматерь.

Он помогает мне подняться, а сам делает то, что из всего виденного мной в жизни можно назвать величайшим уроком человечеству: опускается на колени у моих ног, словно принося покаяние. Царит печальное, незабываемое молчание. Пезанте обращается ко всему миру. Он, павший низко недостойный преступник, раскрывает всем тайну жизни. Вернее, если быть реалистами, объясняет, как надо жить, хотя все мы живем иначе.

Он объясняет, что искусство важнее жизни. А это немало.

Потому что в искусстве есть нечто неисчерпаемое.

Порыв, движение вперед.

8

А что, если обратиться к Богу, вдруг сработает?[32] ОРНЕЛЛА ВАНОНИ
Люди делятся на две категории: те, кто выбирает удобную жизнь. И быстро увядают. И все остальные. Я из их числа.

Если задуматься, говорю я, вся жизнь – сказочная череда неприятностей. На чем нужно сосредоточиться? На неприятном? Или на сказочном? Те, кто выбирает удобную жизнь, на неприятности закрывают глаза. Неприятности их убаюкивают. Как вечерний выпуск новостей по телевизору. Остальные – ты их видишь – выскакивают на улицу в любое время, мчатся сквозь ночь – чего-то ищущие, нервные, немного потерянные, но не ослабляющие хватку. Они ищут сказку. И не находят. Потому что они ее уже пережили. А теперь притворяются, будто сказку можно повторить. Нет, нельзя. Хотя, если честно, нам этого знать не дано. Поэтому они вновь и вновь пытаются, никак не угомонятся, совсем как наркоманы. И, как у всех наркоманов, путь к сказке вымощен отступлениями и вспышками мерзкого, унизительного, убогого, подачками и уродством. Потом люди внезапно становятся взрослыми – что за дурацкое, непристойное слово «зрелость», – ну, в общем, вы поняли. И наконец осознают, что значит сказка, не вмещающаяся в золотую крипту юности. Во взрослом возрасте сказка – это грязь, унижение, убожество и уродство. Эй, философы, приходите поспорить со мной. Да вы сразу спрячетесь за мамины юбки. Поближе к мостовой. Как гордые нищие, которые выходят на точку в воскресенье после обеда. Потому что это правда. Я говорю о главном, пусть даже это главное мерзкое, словами его не описать. Пусть даже от него на душе тошно.

Разве вы не видели семидесятилетних политиканов, мечтающих о месте консультанта или замминистра? Вам это кажется чем-то сказочным, просто невероятным? Не видели продавцов, которые обвешивают покупателей на сто граммов колбасы? Отлично, у них получилось. И что? Они пережили нечто сказочное? Добились благополучия? Радости? Счастья? Или блаженства? О чем мы говорим?

Расставшись с юностью, строишь свою гадкую, кошмарную жизнь.

В этой партии в домино каждый выкладывает собственную костяшку. Забывая отправиться посмотреть на воды и горы, где царит холод, где чистые, доисторические краски придают всему неземное блаженство. Где все прозрачно.

Нет, мы предпочитаем резкие движения и мысли, мы испорчены мелкой властью, которая ослепляет. Однажды я поехал на море и увидел мальчишку, сбрасывавшего с себя одежду на бегу. У него смеялось все лицо, даже зубы. Он мечтал нырнуть в ледяную воду. И нырнул. И получил дикое удовольствие. Он плескался в пустоте, как человек, одержимый жизнью. Нет, правда. Он захватывал территорию. Вел себя как хозяин, но без намека на наглость. Эх, юность – это совсем другая история. Я уже говорил. Другая история. Время идет, и воспоминание о юности словно прожигает тебе глаза кислотой. Слезы как будто вытягивают клещами.

Потом, с годами чувства ослабевают. Впадают в такое грустное-прегрустное оцепенение, что даже меланхолии места не остается. Осязание перестает ценить то, что ему попадается, слух наполняют омерзительные шумы, зрение мечется в пространстве уже увиденного, обоняние притупляется, измученное сигаретами и простудами, которые подхватываешь от нечего делать. Взрослый уплывает, оставив юношу на берегу, постепенно его силуэт исчезает за маяком. Ты взошел на корабль. А потом оглядываешься и видишь, что корабль – это не корабль. А раздолбанный паром. Так воняет дизелем – не очухаешься. Дизель шепчет: прощайся с мидиями, с плоским животом, с моллюсками, с не заросшей волосами грудью и морским трюфелем. Кстати, их потребление собираются запретить. Наши помешавшиеся на гигиене нацисты. Прощайте, сладкие поцелуи на улице. Придется довольствоваться ксероксами поцелуев. Прощай, рождественское печенье, в которое ты впивался крепкими жевательными зубами. Здравствуй, пронзительная боль в деснах! Хватит разочарований, от которых сжимается сердце. Теперь тебя ничего по-настоящему не разочарует, взрослые обречены быстро принимать решения. Хоть какие-то решения. Пошел обратный отсчет, причем в конце ты никуда не придешь. Сегодня при мысли об этом мне становится больно. Как будто болтаешься в море бессмысленности. Если бы в нем можно было поплавать. А я просто лежу на спине.

Какой позор! Зрелость – это бесконечный репертуар наказаний. Медленный поток все новых и новых разрушений. Шарики старости уже катаются в твоем теле. Быстрые, как стеклянные шарики с нарисованными внутри велосипедистами, которыми дети играют на пляже. Идешь и идешь вперед, к собственным похоронам. Накануне которых понимаешь: м-да, жизнь, конечно, это не то чтобы… но жить стоило. По одной простой причине. Отсутствие альтернатив.

Или жизнь, или жизнь.

А мудрость и опыт – это все вранье. Ненадежное алиби. Мыльный пузырь, а не спасительные меры. Избавление от существования. Вранье. Прежде ты играл в основном составе, а теперь сидишь на скамейке запасных, с завязанными глазами – даже следить за игрой не позволяют. Вот так.

Поэтому, если присмотреться, взрослые тщательно избегают молодых. Ясное дело, им не хочется вспоминать. А когда избежать встречи с молодостью не получается, они просто тонут. Им больно. Потому что они все-таки вспоминают. Но воспоминания – не настоящая жизнь. Воспоминания – совсем не то.

Блеклые. Выцветшие. Высохшие. И тогда погружаешься в послеобеденную дрему. Там, в дреме, пробуждается нечто, воспоминания обретают более четкие контуры. Это длится мгновения. Когда ты уже собираешься их схватить, в домофон трезвонят другие взрослые люди, у которых свои страдания и обыденные дела. Где бы ты ни был, кто-нибудь всегда посоветует избавиться от воспоминаний. Все словно сговорились и мешают думать о прошлом.

Мы мечтали о поэзии, а заработали кучу болячек.

Мечтали о невероятных эмоциях, а получили телевизионную бурду. Отвратительную, как плохо подготовленные преступления. Вялую, как ее кипящие злобой, никому не доверяющие сочинители. Неизбежное поражение.

Потный, усыпанный перхотью взрослый пытается сбежать, но почти всегда оказывается в третьесортной светской толпе. Нет, я вовсе не хочу сказать, что первосортная лучше. Там прикрываются аксессуарами подороже и с пафосом произносят речи. Это да. Мы все встречали на перекрестках умирающих пенсионеров, с напором и страстью разглагольствующих о прошлом. Они выглядят живыми. С возбуждением, словно маньяки, следят за ведущимися на перекрестке строительными работами. Поднимают выпученные от удивления глаза на механический экскаватор. Повсюду обнаруживают чудеса. Значит, они еще живы. Значит, нам не все известно. Есть что-то еще. Кто, черт возьми, скрывает от нас правду? Есть то, что нас не касается. Есть недалекие люди, уверенные, что жизнь длится вечно. Это неправда. Энтузиазм – для меня просто ругательство. Из-за чего я выгляжу просто уродом. Энтузиазм высасывает последние силы. Из-за его отсутствия я чувствую себя мертвым в полдень, когда открываю глаза и изображаю желание жить. Пожалуйста, не называйте это депрессией. Не опускайтесь до пересудов, до журнальчика с результатами социологического опроса, тем паче до встреч с психологами, которые берут сто пятьдесят тысяч лир в час. Не делайте того, в чем вы не уверены, даже если другие будут настаивать. Не стоит недооценивать мою, вашу уникальность, которую не понять специалисту, даже если у него за спиной, словно топор, висит диплом об окончании университета. Я не доверяю университетскому образованию с тех пор, как понял, что преподаватели университетов – противные, никчемные, трусливые люди. Университетский преподаватель – неисправимый трус. Зарывшийся в книгах. Его оружие – печатная работа. Но за всем этим огромная пустота. Разве что имеется сварливая жена-страхолюдина или муж, который вечером, сидя в кресле, портит воздух и сам того не замечает. Правда, клянусь. Я видел своими глазами, а меня так просто не проведешь. Университетского преподавателя сопровождает вонь. Его снобизм прямо пропорционален незнанию жизни. Они невероятные снобы. Проблема здесь, перед их глазами, а они настолько привыкли прятаться в книжках, что ничегошеньки не замечают. Жизнь течет анархичным потоком повсюду, но только – о ирония судьбы! – не в бумажках, которые они держат в руках. Они пытаются всё понять. А жить забывают. Накачивают себя знаниями. Оказываются на обочине существования. В этом-то и проблема. Повернувшись к жизни спиной, они мчатся к письменному столу. Приковывают себя к нему, зачем-то пытаясь себя возбудить. Их бурная преждевременная эякуляция может длиться всю жизнь. Не доверяйте им. Ни за что.

Сифилитики интеллекта, они сомневаются в существовании иронии, потому что ирония обладает гибкостью и сбивает их с ног, обгоняет, уничтожает чистым прозрачным смехом. Смех – это кобра. Никогда не угадаешь, откуда она появится. Вылезет из-под пола, и ты сразу чувствуешь себя смешным, беззащитным. Ничем не прикрытым, ранимым. Ирония уничтожает показную сложность университетских преподавателей. Для них ирония – недопустимая экстравагантность. Растерянные, они злятся, прячутся за книжными шкафами, кричат, но у них нет оружия против иронии. Нет голоса. Вы уж поверьте мне, тому, у кого голоса хоть отбавляй, хоть продавай его оптом.

Они так заняты рассуждениями, что забывают об удовольствиях, в которых и скрыт секрет удачного дня. Они составляют сложные классификации и забывают про оттенки, которые, слава богу, и есть сама жизнь, не поддающаяся описанию, – она как надежно спрятавшийся преступник.

Поэтому они возмутительно поверхностны.

Но, осознав их поверхностность, мы неожиданно начинаем по ним скучать. Они ведь были начеку, ханжески разоблачали иронию, боролись с оттенками жизни. А потом радостно вызывали нас на бой. Теперь, когда интеллектуалов и в помине не осталось, приходится сражаться против собственных слов и против всяких придурков, которые превратили невежество в кредо. Пустота бывает разной, лучше уж пустота, опирающаяся хоть на какое-то образование.

А потом неожиданно, а может, не столь неожиданно объявляют очередной поход на Рим, и армия новых умников, дерзких юношей с наметившейся лысиной, марширует под звуки старых, набивших оскомину фанфар.

Болтуны, жертвы, герои. Весь набор, который больше невозможно терпеть. Но у которого есть свои опустившиеся почитатели. Без стыда, без сомнений, не думая, они проглатывают все что угодно. С тех пор, как существует мир, он нуждается в болтунах. Похоже, что так. Они всех очаровывают, как Маг Сильван на первых представлениях. А после жертвы спускают с цепи страшного зверя по кличке солидарность. Которого нельзя приручить. Спроси меня, что нужно убрать из нашей глупой жизни, я не раздумывая скажу: солидарность. Настолько отвлеченное понятие, что оно нравится только живым мертвецам. Некогда высокомерные и хвастливые герои уступили место робким, забитым – новым жертвам. Вот что нужно людям. Вот чем кормят их прохиндеи. Правильными, готовыми идеями – как замороженной пиццей. Так людей окончательно убаюкивают. Все, что сбивало с толку, заставляло задуматься, им сегодня противно. Они говорят: пригласите хоть вора в свой дом, но провокатора на порог не пускайте. До чего же мы опустились. Катимся по бескрайней Паданской равнине, устланной глупостью. Так и есть. Мало для кого, не исключено, что для одного меня, прогресс – невероятное, приносящее грусть разочарование.



По совету кузена я отправился просить прощения у чокнутой Риты Формизано. Скажем сразу, Винченцо был прав. Так и следовало поступить. Можешь продумать разные стратегии, сказал мне кузен, но сам увидишь, так лучше всего, забудь про гордость, и не придется терять время в суде.

– Италия – страна компромиссов, – объяснил мне этот святой человек, способный испражняться неожиданно и стремительно.

Впрочем, как нередко бывает, дело этим не ограничилось. Рита ждала меня. Меня и больше никого. Я был для нее мессией, опорой. Кузен был прав. Но дело не только в этом. Мы с Ритой мгновенно стали лучшими друзьями, поняли, что должны друг друга поддерживать. Мы обнялись так, словно не виделись много лет. Мы плакали вместе. Иногда горе одного человека и горе другого ведут беседу друг с другом. Ищут друг друга, находят, а потом целыми днями друг друга оплакивают. Мы с Ритой любили друг друга чистой любовью, как тайские подростки. Вот это да! Ты уже решил, что от Риты Формизано нечего ждать, а тронешь нужные струны – и она, как и все, выплескивает на тебя тонны нежности, прятавшиеся под спудом серой повседневности. Эта человеческая нежность ждет не дождется, когда ее разглядят и полюбят. Если бы можно было выкупить ее всю, я бы набрал долгов и умер от рук ростовщиков. Вдали от машины, излюбленного места любовных утех, я оказался рядом с Ритой, стал ей кем-то вроде друга. Я слыхал о дружбе между мужчинами и женщинами, но, разумеется, сломленный диктатурой репродуктивного аппарата, я, фетишист и любитель того, что прячут в трусах, не верил, что со мной такое случится. А теперь это произошло, и, знаете, я почувствовал себя добрее и лучше. Человек среди людей. Необременительный конформизм помогает чувствовать себя уютнее. Ты попадаешь в многочисленную группу. Ты не один. Это избавляет от необходимости постоянно себя подстегивать. Что, в свою очередь, какое-то время дает силы двигаться дальше. Так, не отказывая себе в развлечениях, вскакиваешь на подножку трамвая старости. И поминай как звали.



Рита открыла дверь, обливаясь горючими и в то же время холодными слезами. Она не молила о передышке, но мы живем в мире, где все делается напоказ, где ничему нельзя верить. Я упорно хранил скорбное молчание, следуя наставлениям кузена. А потом – сюрприз.

Рита вдруг заявила:

– Тони, ты раскрыл мне глаза.

– Ты меня переоцениваешь, Ритучча, – ответил я настолько искренне, что сам себя застеснялся.

– С сегодняшнего дня, после того, что ты мне сказал, я решила изменить свою жизнь, – сообщила она.

– А себя ты недооцениваешь, Ритучча, – ответил я, чувствуя себя в своей тарелке, играя привычную роль. И наконец-то поймав, как опытный сочинитель песен, полезный для здоровья ритм диалога.

Так дольше проживешь.

Опускался вечер, все вокруг утратило непорочность. Потому что вечер непременно сражается с призраками завтрашнего дня, так и есть. Вечер – грязная прихожая следующего несчастья.

– Заходи! – велела Рита и направилась в глубь квартиры.

В коридоре, на ходу, она сказала так, словно это само собой разумеется:

– Нам всем нужно быть добрее, Тони.

– Тогда пора обращаться за помощью к святому Антонию, – трезво заметил я.

Она настойчиво повторила:

– Нужно быть добрее, Тони.

– Не думаю, что много добьешься одной доброй волей, – возразил я со знанием дела.

Добрая воля – еще одна вспышка в ночи. Только ты ее заметил, а она исчезла. Хочешь добиться своего? Для этого надо родиться упорным и оставаться им всю жизнь.

Как Джанни Мильо. Мой товарищ.

Доброта? Это для тех, у кого нет более увлекательных перспектив.

Ритин сын стоял в дверях своей комнаты с отсутствующим видом, держа в руках какой-то учебник. Я не удержался:

– Что изучаешь, Альбертино?

– Границы Никарагуа, – ответил отрок.

– Говорят, на границах с Никарагуа полным-полно шлюх.

Вы уже сами поняли, что как учителя начальной школы меня ожидало блестящее будущее. Педагогика у меня в крови. По венам течет.

И возвращается обратно по артериям.

Альбертино засмеялся. Нет, ты глянь, и он решил играть против меня. Он не должен был смеяться, черт побери, он должен был возмутиться или в лучшем случае взглянуть на меня как на человека, у которого поехала крыша.

А он, оказывается, усвоил урок.

Альбертино ждет огромное будущее. Надо за ним приглядывать. Так в свое время обнаружили талант Марадоны. Для Альбертино слова учительницы – один из возможных вариантов, а не единственная правда. И в любом случае учительница никогда не расскажет всего. Это я понял по тому, как он рассмеялся.

Значит, у парня талант. Свой подход к жизни. Между прочим, это немало. Это утешает, как чашка чая, как гостиничный мармелад.

Не думайте, что я сам не замечаю за собой пристрастия к рассуждениям о шлюхах, даже когда подобные рассуждения ни к чему. Все просто: шлюхи – символ разложившегося человечества, я смотрюсь в них, как в зеркало. А еще это позволяет постоянно возвращаться к излюбленной теме – ко мне самому. Так что мы еще не раз вернемся к шлюхам, так или иначе. С упорством террористов. Вернемся к их биографиям, которые никогда не бывают черно-белыми. У шлюх масса свободного времени, поэтому в их жизни масса оттенков, не то что у занятых людей.

Меня это увлекает.

Я притопал в убогую гостиную и обнаружил, что Рита уже оккупировала стол. Вид у нее был мрачный, к столу было страшно подойти. В воздухе пахло серьезным разговором, а его не ведут, удобно развалившись в креслах. Только сидя на краешке стула, повернувшись на сорок пять градусов и разместившись вокруг стола. Границу между спорящими отмечает в таких случаях пепельница с эмблемой «Амаро Аверна», которой пользуются оба соперника.

Неподалеку, на шкафчике из темного палисандра, Рита в одном месте не вытерла пыль. Я всегда замечаю подобные детали, потому что все детство наблюдал, как мама вела дом. Видя, как мама отдает себя всю тяжкому труду, от которого ничего не останется, ни малейшего следа, я ее очень жалел.

Я сел и только тогда осознал, насколько долгим выдался день: ноги болели, наливались страшной усталостью. Надо еще потерпеть. Чуть-чуть. Не откинуть копыта раньше времени.

Рита так глубоко вздохнула, что заглушила бы любой пылесос, – она тщательно подбирала слова. Со старанием упорной отличницы. Я ожидал чего угодно, но не того, что она найдет нужные фразы, угадает их.

Потому что всем известно: не буди человеческую глупость, глупость обернется железной логикой, умными рассуждениями, которые загонят тебя в тупик. В таких случаях рассуждения бывают убийственно просты. Только непонятно, что делать с подобной риторикой.

Так вот, она сказала:

– Тони, все, что ты до этого мне кричал, – правда. Я то самое убожество, о котором ты говорил. Но если все это правда, скажи мне, зачем меня бить? Зачем бить убожество? Где твое сострадание? Где жалость? Я тебя не упрекаю, мне не нужны извинения, я не пытаюсь загнать тебя в угол. Я просто хочу понять. Я не скрываю слабые стороны, потому что хорошо к тебе отношусь, потому что мы друзья. Как можно громко меня обличать, раз я сама тебе обо всем рассказала?

Я бы с удовольствием присоединился к Альбертино и изучал Никарагуа… Рита загнала меня в угол. Унизила, не унижая. Я ожидал, что она станет меня упрекать, я был готов вести себя как отважный воин, а она пошла другим путем, менее предсказуемым, прижала меня спиной к стенке рядом со своим монахом. Только монах нарисованный и помочь мне не может. Я пытаюсь выиграть время, закуриваю, надеваю очки с голубыми стеклами, смотрю в сторону – взгляд падает на видеомагнитофон «Бетамакс», мою давнюю мечту. Не забыть бы купить. На видеомагнитофоне лежит одна-единственная кассета – «Влюбленные» с Робертом Де Ниро и Мерил Стрип, при виде которой у меня сразу встает. Говорят, она неплохая актриса. Наверное. Мне она нравится как женщина. Наша худышка в любой роли рождает у меня сложные и подробные сексуальные фантазии. Я этот фильм видел, и – вы, конечно, не поверите, потому что вы ничему не верите, – я рыдал, как рыдает младенец, оставленный в мусорном баке. Этот фильм со своими психологическими тонкостями просто разделал меня на куски. Я, знаете ли, если нужно оценить еле заметные оттенки чувств, проявляю невероятную чуткость. Хотя с виду не скажешь. Рита глядит на меня, а я все не отвечаю, все смотрю на коробку с кассетой. Почему не отвечаю? И тут меня осеняет – да так, что мне бы позавидовал сам Эдуардо Де Филиппо на пике карьеры. Наконец-то я понял. Если у тебя нет слов, это значит, что тебе нужно выполнить некое движение. Его-то от тебя и ожидают. Прозрачная и сверкающая мысль, как вода «Феррарелле». И тогда я поворачиваюсь к Рите. Кладу сигарету в спонсорскую пепельницу «Аверна». Беру Риту за руку. Рита густо краснеет. Густо краснеет от любви. Потому что этого ей не хватало. Физического контакта. Когда в жизни все не так, когда тебя преследуют поражения и донимают мысли о смерти, нужен физический контакт.

Но пожатия руки мне недостаточно, потому что его недостаточно Рите.

Я встаю на ноги, а потом опускаюсь на колени. И обнимаю ее со всем жаром, который ей необходим и который я готов ей подарить. Сейчас мне хочется отдать Рите все свое тепло. Отдать все, что могу, потому что мне прекрасно известно: что бы я ей ни дал, мне не заполнить пустыню, которая ширится в ней с девятнадцати лет. С тех пор, когда она сказала самой себе: «Прощай, жизнь».

Рита отвечает взаимностью. Она обнимает меня и плачет. Плачет и обнимает. А я закрываю глаза. Потому что я люблю Риту. Потому что умею остановиться за мгновение до полной трагедии. Потому что даже такие вонючки, как я, периодически, без всяких объяснений издают дурманящий аромат.

На Рите халат, пропахший жареными кабачками. У меня слюнки текут. Спорим, что после подобной незабываемой сцены она меня угостит? Угостит, клянусь всем святым.

– Хочешь жареных кабачков? – спрашивает Рита.

Ну, что я говорил? Рита не могла меня разочаровать. Она помирилась со вселенной. Постепенно обретает внутреннее равновесие. Ритучча, красавица моя. В эту благостную картину вписывается предложение поесть кабачков.

– Нужно быть круглым дураком, чтобы отказаться от твоих кабачков, – отвечаю я в демократическом порыве. Рита смеется сквозь слезы. К ней возвращается веселость, давно уплывшая в сток раковины.

Держась за руки, мы перемещаемся на кухню. Но только не думайте, что это прелюдия к чему-то большему. Между нами царит дружба. Наверное, поэтому я растерян и плохо соображаю. Для меня это нечто новенькое. Женщина берет меня за руку, а я впервые не подношу ее руку к своему члену. Да что с тобой, Тони? Давай, ешь кабачки, а то станешь педиком, думаю я про себя.

Сидя за убогим пластмассовым столом, за которыми так неудобно – приходится класть ногу на ногу, – я набрасываюсь на кабачок, запивая его красным вином. Наша Рита умеет готовить. Ничего не скажешь.

Она наблюдает за мной, опершись о мойку. Сама не ест.

Я решаю нарушить тишину, в которой раздается лишь наглый стук настенных часов – Рите подарили их вместе с каталогом интернет-магазина. О каталоги интернет-магазинов! Снятые в них модели в скандальном белье телесного цвета подталкивали к неутомимому, упорному самоудовлетворению представителей не одного поколения.

Я говорю:

– Альбертино у тебя молодец.

– Он чудак, – отвечает Рита. – На прошлой неделе я спросила его, кем он хочет стать, когда вырастет, а он ответил, что хочет открыть фабрику по производству дорожных знаков. Что за мечта для девятилетнего мальчишки?

Я смеюсь. Потом говорю:

– Он родился в Неаполе по ошибке. С его душой надо было родиться в Виченце. Ему известен недоступный нам смысл слова «трудолюбие».

– Возможно, но почему дорожные знаки?

– Чтобы навести порядок, – объясняю я.

– Те, кто в девять лет мечтает навести порядок, хотят стать полицейскими, – справедливо возражает Рита.

– Доходы предпринимателя и полицейского не равны. Это нельзя не учитывать. Я же тебе говорю: в душе он житель Виченцы.

– Вообще-то… – говорит Рита задумчиво, явно собираясь прибавить что-то еще.

– Что «вообще-то»? – спрашиваю я.

– Вообще-то я не уверена, что Альбертино сын моего бывшего мужа. В то время я крутила роман с двумя коммивояжерами из Северной Италии.

А ну тихо. Не приставайте ко мне сейчас. Мои ноги возвращаются к жизни. Теперь можно завязать с кокаином. Я самодостаточен. К черту кабачок. Сердце учащенно бьется. Ты глянь, на что способна наша Ритучча, с виду – отжившая свое тетка в линялом халатике, с отросшими на полметра корнями волос, – на такую даже на все согласный епископ Эквадора не позарится. Ты глянь, каких признаний я добиваюсь, будучи инакомыслящим и иконоборцем.

Рита глядит на меня и лукаво улыбается. Она раскрыла мне свой секрет, призналась, что нарушила правила. Внезапно она вновь превращается в женщину. Она всю жизнь умирала от желания с кем-нибудь поделиться. Чтобы доказать, что умеет жить. Прямо как я. Чтобы продемонстрировать, что висящий за гладильной доской монах ничегошеньки о Рите не знает.

Сейчас я бы не смог проглотить даже дорогущих устриц, кусок в горло не лезет, меня переполняет огромное, нездоровое любопытство. Объясню почему: Рита упомянула двух коммивояжеров. Скажи она «один», я бы и дальше жевал кабачок. Но она сказала «с двумя». Я умираю от любопытства, хочется узнать простую вещь: два по отдельности или два вместе, одновременно? Поверьте, это отнюдь не второстепенная деталь, потому что Ритучча, как я говорил, дальше всех на свете от представления о половом влечении, а это, в силу логики противоположностей, неожиданно пробуждает во мне половое влечение.

Рита все уже просекла, чего уж там. С ее лица не сходит улыбка – ясно, что она другого и не ожидала. Теперь ей хочется, чтобы я сам спросил. А не спрошу – обидится. Поэтому я задаю вопрос.

– Двое вместе или по отдельности? – спрашиваю я, замечая, что голос у меня хрипловатый и чуть запинающийся, ведь я донельзя разволновался.

Знаете, что делает наша богиня секса, наша мастерица неукротимого эротизма? То, что лично я никогда не забуду. Идет и закрывает кухонную дверь. Вот именно. Поверьте мне, не надо торопиться, не надо скакать по верхам: то, как ведет себя Рита, – это нечто, это нужно изучать в школе, знай о ней Альберони[33], он бы не написал столько глупостей в своих книжках, которые я не читал, потому что нет времени и вообще мне о них даже думать противно.

Закрыв дверь, Рита Формизано добилась трех важнейших результатов:

Так дети не узна́ют ее секретов. Она ограничится обществом взрослых.

Между нами возникла бесконечно доверительная, дружественная атмосфера.

Она так ловко выстроила напряженную сцену, что сам Дарио Ардженто[34] в мгновения умственного просветления не способен с ней тягаться.

У меня от любопытства и волнения коленки трясутся. Гениталии сжались до размеров точки в далекой галактике. Так бывает, когда волнение берет верх над возбуждением.

Один-ноль в пользу волнения.

Рита неспешно возвращается к мойке. Эта сцена – ее. Я даже не мечтаю сыграть главную роль. Рита, вся сцена твоя. Твои десять минут. Она ведет себя как перед включенными телекамерами. Телекамера – это я. Ой, Рита, ты меня сейчас уморишь. Ну, говори, дорогая. Но она не говорит. Держит меня, как дурачка, на коврике у двери, а пальчики тем временем поигрывают цепочкой, которая посверкивает у нее в руке. Рита словно гадает на ромашке: «Впустить или не впустить, впустить или не впустить…»

Потом она шепчет знойным голосом, как шепчут ночью, накануне государственного переворота:

– Не знаю, может, лучше тебе не рассказывать.

Рита не решила, впустить меня или нет. И она не притворяется. Это правда.

Что это еще за стратегия? Кто она такая? Клеопатра? Грета Гарбо? Ева? Так я скоро окажусь в психушке. Рита все увереннее играет свою роль. Где она набралась женственности? Сколько всего в запасе у человека, если постараться? Спрашиваю я себя, не находя ответа. Она хочет, чтобы я ее умолял. Она так убедительно играет роль, что я думаю: надо вести себя осторожно, ляпну что-нибудь не то – и она замолчит, вообще ничего не расскажет. Она играет всерьез. Предусмотрев возможность отказа. У нее ничего не произойдет просто так.

Нельзя, чтобы она застигла меня врасплох. Я должен быть как коварный, добивающийся своего ягуар. Начинается словесный поединок.

Что за прелесть, когда жизнь превращается в подобную битву! Ты знаешь, что готов умереть за правое дело. Начинаешь понимать Аттилу и Наполеона. Они хотели утвердить свою власть. Как я в данный момент.

А что, если в этой дурацкой кухне притаилась сказка?

– Если не скажешь, я разозлюсь еще больше, чем после обеда. – Я решил сыграть так. То ли всерьез, то ли в шутку. Надеюсь, сработает. Рита пристально смотрит на меня с улыбкой человека, от которого ничего не скроешь, от нее пахнет живым, непреодолимым, жарким желанием. Она стоит во главе войска и думает, могу ли я стать ее солдатом. Решать ей. Все в ее руках. Я держусь за ее халатик. Как младенец за сиську. Рита медлит, погружаясь в пропасть молчания, которое сжигает меня изнутри. Прикрывшись челкой оттенка «красное дерево», я весь вспотел. Мне это известно, Рита, не знаю как, тоже обо всем догадалась.

– Тони, ты взмок.

– Ну да, от любопытства.

Я в ее руках. Вели она сплясать чечетку, я бы сплясал. Я в агонии, и мерзавке Рите это прекрасно известно. Она наслаждается. Чувствует себя на вершине власти. Власти, от которой кружится голова – то ли от ужаса, то ли от счастья, быстро в себя не придешь. А еще она знает мой характер: часто меня охватывает опасное нетерпение, которое может мгновенно превратиться в нечто иное, в бессмысленную злую игру, поэтому долго тянуть не стоит. Хотя и спешить нельзя, иначе снизится напряжение. И Рита сотрясает кухню своим шепотом:

– Они меня трахали по очереди, всякий раз, когда им хотелось.

Вот как останавливают движение Земли.

Привяжите меня к стулу, ради всего святого, иначе я всех убью. Позовите Альбертино, пусть сядет рядом со мной учить географию – наедине с Ритой я больше не выдержу. Надо отвлечься.

А теперь подведем итоги.

Поскольку я вольный политеист, я посвятил жизнь изучению буддисток, католичек, англиканок, индуисток и вообще всех на свете.

Я кувыркался в семи тысячах постелей, я соблазнял везде и всегда, как самолет, проводящий ковровую бомбардировку, я целовал обнаженных, похожих на статуэтки менекенщиц в каприйских переулках, хотя нас могли застукать в любую секунду, я ссал на немок-близняшек в одном из районов Ганновера, я трахался в грязном вокзальном сортире с Мафальдой Гамбургской – одной из самых недоступных и утонченных женщин на свете, смотрящей на все свысока, в трансатлантической ночи я пользовал в хвосте самолета американских стюардесс, не снимавших пилоток и принимавших пластичные позы, а потом как ни в чем не бывало продолжавших разносить сухой мартини, я любовался беспредельностью Беатриче изо всех углов сексуальной и сентиментальной вселенной, а после оплакал ее, заручившись железным алиби и неопровержимыми доказательствами, я положил конец религиозному кризису послушницы, совокупившись с ней в святилище Скорбящей Богоматери в Монтеротондо, я взял сзади свою помощницу, финансового консультанта, пока она составляла опись в магазине восточных тканей, я вытащил из блузки мягкую грудь ассистентки моего адвоката, когда в первый раз оказался в тюрьме, я отымел в гримерке свою фанатку в день ее свадьбы, пока жених ожидал за дверью, – ничего не подозревающий, счастливый, он стоял и курил «Ким», мечтая, что скоро увидит пляж и теплое море на Мальдивах, я трахнул хозяйку шикарной квартиры в Париоли, ловя на себе удивленные взгляды серых глаз четырех строительных рабочих и прораба, я бывал с девственницами и с истисканными толпами мужчин нимфоманками, я четыре с половиной часа ублажал даму, не испытывавшую оргазма с 1963 года, – неужели вы думаете, что со мной у нее получилось? Я старался, это правда, но я умею честно, не теряя лица, признать поражение. Я тайком поглаживал неохватную задницу землевладелицы, пока та подписывала завещание перед спокойным и неумолимым нотариусом, я переспал с лилипуткой, поселившейся в Провансе после многих лет тяжелой работы в цирке, я повидал и пережил самое невероятное – от сверхчеловеческого совершенства тела оперной певицы из Флориды до болгарской сиротки, изуродованной восемнадцатью глубокими шрамами – без одежды она напоминала карту дорог Лос-Анджелеса. В зависимости от обстоятельств я безжалостно или нежно ласкал между ног не помню сколько женщин – небрежно и беззастенчиво, как пожилые контролеры проверяют билеты в кино. Я совокуплялся под водой по крайней мере с шестнадцатью существами женского пола, я сношался в надувных лодках в штормовую погоду, я спал с содержанками, продавщицами, шлюхами, малоизвестными писательницами, лесбиянками, с целыми стайками студенток финансового института, с несколькими ученицами классического лицея, с несметными полчищами гостиничных горничных, с чешской гимнасткой, с датскими крестьянками, с матерями, зарегистрированными на бирже труда и изнывающими от безделья, с подсевшими на кокаин аптекаршами, с вегетарианками, которые жестоко испытывали силу моей эрекции, воскуряя в квартире благовония, я переспал со многими чужими женами, а еще с грубой дамой – пилотом вертолета, во время тихого часа я перепихнулся с двумя воспитательницами детского сада, – и это я вам не описал и шестнадцатой части своего репертуара, так вот, хотя в жизни я прочел целую энциклопедию чувств, я никогда не был настолько поражен, ошеломлен, потрясен, возбужден, как сейчас, услышав признание Риты Формизано. Но почему?

Потому что я не был одним из приехавших с Севера коммивояжеров. Это произошло не со мной. Как известно, на чужом дворе трава зеленее, все мы рассматриваем чужую жизнь через увеличительное стекло мечты о чем-то большем. Мечты о чем-то большем. Но дело даже не в этом. Нас сражает загадка. А Рита Формизано была загадкой. Не знаешь, с какой стороны к ней подойти. Она ускользает, как угорь, а ты остаешься с пустыми руками. Она валит тебя на землю и лишает сил. Заполняет все вокруг женственностью. Так бывает в ходе войны между людьми. Пытаешься поймать непредсказуемого соперника и забываешь, что и сам должен быть непредсказуем, становишься второстепенным, ненужным, чувствуешь себя лишним, хуже остальных, и все равно пытаешься дорасти до духовной красоты другого. Так рождаются истории любви и семьи, империи и диктатуры. Так верная секретарша стареет в тени начальника. Она живет трудной, ничем не примечательной жизнью, но иначе не может. Невольно превращаясь в паразита. Но все-таки в паразита. Как чайка пытается поймать рыбу, так и мы пытаемся уловить чужую, загадочную неоднозначность. Недооценивая возможность того, что и сам ты можешь быть источником загадочной неоднозначности. Ты растишь свой прекрасный сад, наверняка тебе даже позволят им похвастаться, блеснуть, но ты понимаешь, что это уловка, что завтра ты перелезешь через забор и снова окажешься в тени. Точно так же возникают общественные классы. Как и разный доход, как все неравенство в мире. Одни блистают, другие никак не могут выбраться из тусклого болота недооцененности и зарплаты восемьсот тысяч лир. Не будем врать друг другу. Мир полон насилия, безжалостен – так везде, даже в мирных и крепких отношениях, даже там, где царят спокойствие и гармония. Гармонии нет, есть только зависть и постоянный кризис самооценки. Вот так. А потом, чтобы отстоять собственную неповторимость, придумали психоанализ. Еще один способ доказать, что сверкает всегда психоаналитик, а пациент остается в тени. Только меня вы в эту ловушку не затянете. Я всю жизнь лезу из кожи вон, чтобы оказаться рядом с теми, кто блистает, но сейчас я не сделаю первый шаг. Я могу неожиданно проявить великодушие к таким, как Рита Формизано, но это лишь интермеццо, которое еще больше подстегнет мое безграничное и бескрайнее эго.

И тут Ритучча, выглядящая как порочная домохозяйка, делает пару шагов в мою сторону. Халатик превращается в платье с глубоким вырезом. Она пожимает полными плечами и произносит фразу, вписывающуюся в эротический контекст:

– Вот видишь, я не такая, как ты думал.

Ошибка.

Ее слова – ошибка, услышав их, я сдуваюсь, как шарик. Вечно одна и та же ошибка: она себя судит. Лишая меня мечты. Непростительная ошибка! Так миллионы женщин садятся в лужу. Им хочется себя контролировать. Всегда. Они постоянно сражаются с трезвым взглядом на жизнь. Судить должен я. Выносить суждение, пропущенное через реалистичные фантазии. Я хотел, чтобы ты вела в этой игре, ладно, но теперь все кончено, как когда садишься играть в настольные игры. Не терпится приступить, но рядом вечно оказывается кто-то, кто принимается дотошно объяснять правила. В итоге игра еще не начата, а тебе уже скучно. Здесь то же самое. Рита хочет устанавливать правила, а не только вести игру. Ей хочется, чтобы я думал о ней так, как она сама думает о себе. Это скучно. Она меня подавляет. Хочет, чтобы мы стремились к одному и тому же, чтобы у нас было одно оружие. Хочет, чтобы не осталось состязательности и мечты. Скатывается в рутину. Как я говорил, сказка – словно ящерка, взрослому ее не поймать. Если вы просите меня не отдаляться от реальности, моя реальность будет тяжелой и назойливой. Вы выгоняете меня из игры, где требуется воображение. Мир вновь предстает передо мной безнадежно мелким. Часы от «Постал Маркет», халатик, приунывший на тарелке кабачок, и в компании с ним ломтик хлеба. Я путешествовал вместе с возбуждающими сатанинскими тенями североитальянских коммивояжеров, а вы опять толкаете меня в грязную лужу. Я уже слышал стоны любовников, видел пинии в холодном тумане, а вы мне напоминаете, что дома меня ждет рассерженная жена. Вы отвлекаете меня от фантазий и от воспоминаний о том, чего не было, но что мечтало произойти, тем самым причиняя мне боль. Рита, ты причиняешь мне боль. Как мне теперь выпутываться? Сама Рита, потревожив бурные воспоминания молодости, довела себя до точки возбужденного кипения. Как мне от нее отделаться? Сейчас она готова изнасиловать добермана, если только не начнется землетрясение. Придется проявить незаурядную хитрость. Вспомнить целый репертуар уловок. Тогда это сработает. Рита немного поблуждала, но потом прямиком зашла в болото никчемности, с репертуаром у нее совсем плохо. Она уверена, что достаточно распахнуть двери, ударившись в интимность, и польется поток совокуплений. Не все так просто. Рита слишком примитивно и плоско смотрит на жизнь. Как Евклид. Это меня безумно разочаровывает. Где та Рита, которую я видел несколько минут назад? Пугающая, разнообразная. Исчезла. Я хотел, чтобы она затерялась в воспоминаниях о запретной, безудержной любви, а обнаруживаю, что она как опытный демагог использовала блеклые картины прошлого, чтобы отдаться плотской страсти со мной. Какой может быть плотская страсть, если напрягаешь голову? Никакой или убогой. Зато рядом с Ритой я вновь открыл для себя дружбу. Что ты несешь, Тонино? Ты что, и правда превращаешься в гомика? Забудь о принятых рамках, Тони, они не для тебя, твержу я беззвучно, словно выученные наизусть стихи.

С меня снова льет пот – на сей раз не от волнения, а оттого, что я боюсь ее обидеть, она этого не заслуживает. Трудно быть осажденной крепостью. Теперь я понимаю тысячи женщин, честно пытавшихся увернуться от моих приставаний. Им было неловко. Им больше не хотелось играть, а я этого упорно не замечал. Сам того не осознавая, я играл в одиночку. Брал неаполитанские карты и раскладывал пасьянс, как наевшиеся вареных овощей пенсионеры. Сколько раз я переигрывал – только теперь понимаю. Теперь, когда я неожиданно оказался на другой стороне баррикады.

Что за странная причуда для человека с моей биографией – не отдаться. Проявление неописуемого, страшного эгоизма. И все же в подобные мгновения я желаю одного – не отдаваться, идти своим путем. Свобода. Меня завлек в свои сети аромат жареного кабачка, смешавшийся с иными, гинекологическими, запахами, поскольку Рита встала прямо перед моими ноздрями, путешествовавшими по бескрайним просторам кокаина. Она предлагает себя как реликвию, которую музей после десятилетий забвения вытащил на свет божий и которой можно наконец-то угостить возбужденных зрителей. Но только возбужденные зрители – в данном случае я – вообще-то не собирались в музей. Я уже не раз говорил: меня от музеев тошнит. Поинтересуйтесь – вы не обнаружите следа моей ноги ни в одном музее, будь то Лувр или Прадо, я предпочитаю сидеть в кафе и смотреть на мир. А потом прятаться в подъезде, где случайно не закрыли входную дверь, и слушать, чем пахнет обыденная жизнь незнакомых мне людей. Читать фамилии на почтовых ящиках, а иногда воровать письма, чтобы почувствовать себя хозяином чужих судеб. А вы говорите Джоконда…

Вот это я называю жизнью. И точка.

Значит, Рита пытается на меня давить, встала так, что трусики под халатом оказались на уровне моего носа. Я не сдаюсь и тоже поднимаюсь на ноги. Теперь наши лица разделяет несколько сантиметров. Пухлым указательным пальцем я убираю прядку волос, испорченных скверным окрашиванием. Вглядываюсь Рите в лицо. Сейчас оно прекрасно. Несмотря на то что кожа и здоровье не те, что в тридцать лет, когда она моталась по дешевым пансионам Паданской равнины.

Откуда-то изнутри, словно это говорю не я, звучит настолько искренняя фраза, что я сам изумляюсь. Правда всегда изумляет.

В общем, у меня вырывается:

– Ты очень красивая, Рита. Красивая, как моя мама.

Рита вздрагивает – вздрагивает невольно, почти незаметно. Словно я добрался буром до ее совести.

Я смотрю на нее, охваченный нежностью, которая плохо сочетается с моей внешностью, а она трепещет, как влюбленная, она не учла, что я способен быть романтичным.

Ей словно опять шестнадцать лет, когда она в первый раз поцеловала неуклюжего паренька с книжками под мышкой, недалеко от школы, рядом с лавкой, где продавали такие вкусные соленые пироги, каких она больше не пробовала. Я ласково целую ее в глаза, а перед ней возникает ее мама – ей столько лет, сколько сейчас самой Рите, у мамы необычный и добрый взгляд, она сразу поняла, что дочка в первый раз целовалась. Рита слышит запах вкусного соуса, который стоит на столе. В этом далеком воспоминании, в воздухе и в Ритином сердце все словно наэлектризовано – больше такого с ней не случалось.

Порой от испорченности до невинности один короткий шаг.

Я поглаживаю ее по щеке, а она видит дом, где провела детство: дом наполнен ясным солнечным светом, проникающим через жалюзи, которые приходилось вечно чинить, – трос застревал или рвался, в ожидании мастера его завязывали узлом, чтобы жалюзи не опускались, или блокировали жалюзи половинкой бельевой скрепки. Рита слышит, что, несмотря на скрепку, жалюзи медленно опускаются, поскрипывая мягко и убаюкивающе, утро перетекает в день – так непринужденно и так естественно, как после уже не будет. Рита помнит ощущение бесконечного, словно сильно разбавленного времени. Изнуряющие дни, дарившие радость и благодать.

Я кладу ей ладонь на затылок, а потом медленно и нежно прижимаю ее лицо к своей груди. Она закрывает глаза и видит отца, который появляется дома в семь вечера с огромной коробкой в руках. Где-то в дисконте, за окружной, рядом с Казорией, он купил то ли красные, то ли розовые сапоги, о которых она мечтала больше всего на свете.

Несколько мгновений – и Рита понимает: эти сапоги – первый и единственный подарок отца. Ладошки побаливают, она их ободрала, трос жалюзи грубый, царапает руки, Рита долго спорила с братом и сестрой, чья очередь поднимать жалюзи. Никто не хотел браться за трос. Чтобы не поранить руки.

Я поглаживаю ее волосы с нежностью, которой за собой не подозревал, а она видит, как стоит и обнимает отца, рассмотрев подарок. Прижимается щекой к грубой отцовской щеке и внезапно взрослеет, становится женщиной: теперь она знает, как пахнет одеколон «Аква Вельва», который в те годы был в моде, а она и не подозревала. Она видит ясно, словно все происходит перед ее глазами: последние всплески радости, душевный покой девчонки, которая становится взрослой, вокруг – прекрасная, работящая семья. Прекрасная работящая семья. Потом на смену благополучию приходит горе. Потому что благополучие и горе всегда идут рука об руку. Даже если все происходит случайно. Она видит посерьезневшие глаза отца, впервые читает в них взгляд мужчины. Глаза отца, который принимает болезненное и необратимое решение. Как в комедии, которую она видела много раз: отец уходит из семьи, несмотря на всеобщие рыдания, – у него есть другая. И тогда в силу предсказуемых ассоциаций, потому что ассоциации всегда предсказуемы, она снова видит глаза неуклюжего паренька, которого целовала утром, и понимает, что этот парень ей окончательно и бесповоротно разонравился. Что делать с сапогами – она не знает, на какие праздники их надевать? Теперь придется утешать маму, которая словно прилипла к окну в ожидании того, чего не стоит ожидать, – возвращения отца: он ушел, но теперь еще больше несчастлив. Она представляет отца: он бьет себя в грудь, потом бьется головой о свежевыкрашенную стену и плачет. Плачет, потому что ему прекрасно известно: в той, прежней жизни было счастье, которое он недооценивал и которое ему не найти с новой женщиной, но как человек, который пользуется одеколоном для гордых мужчин, он твердо решил, что в прошлое уже не вернется.

Я шепчу ей:

– Рита.

Теперь она плачет настолько тихо, что даже я не замечаю, что она плачет. Потому что она видит то, что случится дальше. Видит то, что пришло на смену беззаботной юности, что отняло ее, пинаясь, работая кулаками и больно кусаясь. Видит брата, ставшего козлом отпущения. Слишком ранимого. О котором все только и думали, потому что в девятнадцать лет он начал пить и быстро сгорел в разваливающейся никудышной больнице от цирроза печени – болезни, которая не знает пощады.

Жаль, что болезнь никогда не учитывает, что человеку действительно может не повезти. Со стороны творца это непростительная ошибка. Он все связал в этом мире, но забыл простейшую вещь. Он не признал фатализма. От невнимательности никто не застрахован, даже Иисус Христос, хотя он-то вел себя предусмотрительно.

Ритина слеза стекает по моей волосатой груди, и тут я понимаю, почему она плачет. И еще крепче ее обнимаю. Сейчас я и правда сама доброта. Я прижимаю Риту крепко-крепко. Я так сильно ее люблю, как не может любить никто на свете, никто не понимает, что такое любовь. Вернее, любовь – это много всего, так много, что все краткие и емкие определения любви разбегаются в стороны, словно крысы, когда затапливает канализацию.

Я закрываю глаза.

Рита закрывает глаза.

Мы закрываем глаза. И почти вместе, я и Рита, видим похороны спившегося брата. Из-за слез картина нечеткая, смазанная. Здесь, на кладбище, у нас временно ухудшается зрение. А дальше Рита видит то, что случится в будущем. То, что будет потом.

Видит себя, лежащую на узкой девичьей постели. Она лежит на спине – спокойная, похолодевшая, неотрывно глядя на люстру в морском стиле, с единственной горящей лампочкой, комната залита жутким, тусклым светом, жалюзи опущены из-за траура, как опускают ставни в магазинах воскресным вечером. Рита видит, что происходит. В день, когда похоронили брата, она решается на странный поступок. С пожелтевшими от слез глазами она открывает шкаф и достает эти проклятые то ли красные, то ли розовые сапоги. Надевает их вместе с короткой юбчонкой. У Риты красивые ноги, ей это известно. Она берет сумочку, две тысячи лир и выходит из дома. По-прежнему светит солнце, все как обычно. Как когда весна была просто весной. Раздававшей обещания, которые она не выполнила. Рита идет с гордо поднятой головой, парни оборачиваются на нее, но она не обращает на них внимания, даже не замечает. У нее есть цель: табачная лавка. Заходит внутрь с нахальным видом, как совершеннолетняя. Продавец не решается спросить, сколько ей лет. А она произносит слова, которые навсегда изменят течение ее дней:

– Пачку «Мальборо».

От этой привычки ей уже не избавиться, курить будет всю жизнь.

Если взглянуть на стол, рядом с тарелкой с кабачком можно увидеть сигареты, они так и лежат – пачка «Мальборо», хотя прошел не один десяток лет. Вместе с зажигалкой «Бик» в потрепанном чехле из кожзаменителя. Дурная привычка, с которой нужно как можно скорее расстаться.

Но прежде чем доставать людей разговорами о вреде курения, испытайте настоящую боль. Пусть сперва у вас дома не останется ничего от настоящего дома, потом дома не останется ничего от семьи, вот тогда я выслушаю ваши глупые рассуждения о вреде табака.

Мы отрываемся друг от друга. Желание слиться воедино и всякое порочное желание исчезли, это ясно. Я уже стою в белом коридоре и гляжу на Риту.

– Передай привет своему гениальному сыну, – говорю я.

Она кивает и улыбается. Мы еще раз глядим друг на друга. Бесстрашно. Увязнув в прожитом и накопленном опыте, который не помогает.

Мы подарили друг другу пару чудесных, безумных улыбок, да и вообще все произошедшее за этот день было безумием.

Мы видели трагедию, но после пришли в себя, нам полегчало – вот что означали наши улыбки.

Я открываю дверь, ноги вновь наливаются усталостью. Тогда я решаю, что, спускаясь по лестнице, пару раз нюхну.

Но прежде я посылаю Рите воздушный поцелуй, а она опытными пальцами вытаскивает из пачки миллионную сигарету.

Вот так.

Но и это еще не все.

9

Как бриллиант в самом сердце[35]. МИА МАРТИНИ
Мы были так молоды. Без гроша в кармане и с большими надеждами на будущее.

Мы – это я и Димитрий.

Страна пыталась вскочить в неспешный поезд современности.

Появились холодильники и стиральные машины. Пятидесятые годы.

Свет в конце туннеля. Больше не будет голода. Нищеты. Погибших и пропавших без вести там, где по-настоящему холодно.

Люди оплакивали прошлое. Улыбались будущему. Повсюду.

Приглушенные тона исчезли, началась новая жизнь.

Про эту жизнь было известно одно: она нас ждет. На каждом перекрестке. И все. Мы продвигались на ощупь. Как когда играли с девчонками в жмурки. Надеясь, что ненароком дотронемся до девичьей груди. Мы ничего не знали. Совсем мальчишки. Наш эротизм был нежным. А секс окутан тьмой, которую никто не торопился рассеять.

Мы с Димитрием. Девственники и совсем еще дети, несмотря на щетину.

Я сочинял песенки. Воспевал цветочки и бескрайние луга. Упоминал пикник, который тогда был внове, полагая, что смело заглядываю в будущее. Куда там. Рассказывал о старших сестрах, моих собственных сестрах, которые хлопали дверью, когда отец в очередной раз им что-то не разрешал. Худшего горя я в то время не представлял.

Я бредил, расплывчато описывая любовь. Потому что ничего о ней не знал. Потом я относил свои тексты великому Репетто. Он на них даже не смотрел. Вел себя так, словно он их раньше уже читал. И он был чертовски прав.

Он говорил:

– Пора тебе пробовать.

А потом великолепный, блистательный Репетто садился на телефон и, не выпуская изо рта сигарету, договаривался о концертах в местах, добраться до которых можно было, как мне казалось, только если переплыть океан. Хотя туда можно было доехать на машине часа за три.

Когда на другом конце провода его о чем-то просили, Репетто с высокомерным, нахальным видом выдавал бесконечную, немузыкальную последовательность «нет». Тем временем пепел падал на накрахмаленную белую рубашку. Или на пол. Репетто его не смахивал. Никто не мог заставить его смахнуть пепел.

Небрежно проведя рукой по волосам, он бормотал:

– Как же они меня достали!

Кто его достал, мне знать не полагалось.

Миммо был богом. Принявшим обличье певца.



Мы с Димитрием любили стоять на виа Караччоло. Эта улица была нашим окном в мир. Мы, невезучие приятели, замирали рядышком у балюстрады, складывали руки на перилах, опирались о них подбородками и разглядывали лежащий вдали профиль Капри. Далекий, словно луна. Для нас остров Капри был чем-то таинственным, как сладострастие, мы знали о Капри по обрывкам фраз, которые слышали в баре от взрослых: столики на улице; автомобили припаркованы перед арендованными виллами – стекла опущены; обдолбанные парочки ждут официантов с первым на сегодня бокалом мартини.

– Ну правда, ты знаешь, как трахаются? – допрашивал я Димитрия, вконец обессилев.

На что он, разочарованный моей неопытностью, отвечал:

– Нет, но догадываюсь.

После чего мы ржали минут двадцать. Затем повисало неловкое молчание. Наполненное душераздирающим ожиданием. И мыслью: когда же нам расскажут, как все на самом деле?

Мы даже представить себе не могли, что однажды сами это переживем. Нам было бы достаточно объяснений.

Получив их, мы бы безмятежно растянулись на скалах, лаская руками гладкие водоросли, и ждали, пока придет наш черед. Терпеливо, словно нас ожидало бессмертие. Потому что именно так чувствуешь себя в юности. Бессмертным.

А еще тебя распирает от желания, направленного неизвестно на кого. Непомерного, мучительного желания.

Мы прожили юность с раскрытым ртом. Надеясь, что кто-нибудь положит в него ложечкой кусочек настоящей жизни.



Наконец, протерев в локтях рукава доброй сотни рубашек на любимой балюстраде, мы увидели эту ложечку.

Звали ее Элеонора Фонсека – баронесса, вдова, пятьдесят шесть лет и много лишних килограммов.

Подцепил ее Димитрий. Через подругу кузины племянницы сестры близкой приятельницы его мамы.

Итак, перед вами баронесса Элеонора, или Ложечка.

Она проживала, словно императрица, в Сириньяно – небольшом квартале, где гнездилась богатая знать. В квартире, которую я, попав туда в первый раз, принял за музей. Я даже спросил:

– Извините, синьора, а где вы живете?

Она не ответила. Лишь слегка повела головой – шея была покрыта розоватой сеткой морщин. В переводе на человеческий язык это означало: это и есть мой дом, дурень.

Чтобы понять, почему мы принялись усердно посещать баронессу Фонсеку, сперва нужно прояснить, кем был, кем является и кем всегда будет Димитрий. По прозвищу Великолепный.



Профиль как у греческой статуи, высокий, прекрасно сложенный, элегантный, как Порфирио Рубироса[36], порой неуклюжий, что никак не вязалось с его исключительной красотой, наделенный невероятным и всеохватывающим любопытством, Димитрий всю жизнь неутомимо и упорно стремился к единственной цели: не работать.

Одна только мысль о работе, пусть даже далекая и имеющая мало отношения к реальности, приводила его в болезненное состояние. Тело мгновенно реагировало самым печальным образом. Позывы к рвоте, тошнота, бледность, красные пятна на коже, псориаз на лице и ушах, потеря аппетита… юноша умолкал и погружался в депрессию. Я не шучу. Шутить было не над чем. Родители Димитрия знали об этой его особенности и избегали всяких разговоров о работе из страха потерять сына в цвете лет, а после рыдать над его могилой. В присутствии Димитрия нельзя было упоминать о том, что сын кого-нибудь из родни участвовал в конкурсе, чтобы поступить на работу в банк или в Институт экономического развития. Да вы что! Дома у Димитрия об этом говорили шепотом, предусмотрительно спрятавшись от отпрыска. Заперев дверь ванной на ключ с видом заговорщиков из «Красных бригад»[37], открыв кран, чтобы ничего не было слышно, и для надежности спустив воду в унитазе, мать Димитрия шептала отцу, испытывая муки, которые стремительно укорачивали ее дни:

– Ты слышал, что этого кретина Джиджино, сыночка консьержа, взяли в Банк Неаполя! А как же наш Димитрий?

Отец, человек мягкий, как только что выпеченный хлеб, невозмутимо, с видом заложника судьбы отвечал:

– Он тоже найдет свой путь.

Однако Димитрий свой путь так и не нашел.