— Гляну.

Звук открывающейся дверцы холодильника, поиски в ящиках.

— Пишут, используйте до конца сентября.

— Уверена, что все обойдется.

«Прости, что с тех пор не выходил на связь. Концовка показалась несколько напряженной».

«Не беда. Может, оно и к лучшему!»

«У тебя-то как дела?»

Вот уж сложный вопрос — как мало какой еще. Она помедлила минуту или больше и написала:

«По-всякому. Не знаю, получал ли ты мои письма, но, по-моему, я в одном из них говорила, что»

Иэн вновь возник сзади — с бутылкой белого вина. Софи быстро переключилась обратно на «ПауэрПойнт».

— Готова к добавке?

— Да, пожалуйста.

Он налил ей в бокал и спросил:

— Это же не серьезно, правда?

— Не серьезно? Что? Что не серьезно? Кто сказал, что серьезно?

— Ну, письмо.

— О. Да… Нет, не думаю, что это серьезно. Не может быть серьезно. Глупость это все какая-то.

— А что именно ты сказала на этом семинаре?

Из кухни донеслось громкое шипение, с таким звуком перекипает рис.

— Блин! — Иэн убежал разбираться.

Софи продолжила печатать:

«у меня новая работа, в Лондоне. Отлично все, но приходится проводить две-три ночи не дома, от этого иногда бывают трудности. Но Иэн не получил в прошлом году повышения по работе, а зарплаты нам нужны обе, однозначно».

«Вечно все упирается в деньги! Прочел тут статью на неделе, там пишут, дескать, если кандидат от демократов (кем бы он/а ни был/а) не победит на выборах в следующем году, то именно потому, что большинство средних американцев больше не может менять автомобиль раз в пару лет».

«Мы наш не меняли пять!»

«Вот-вот».

«Только послушайте нас, людей с бедами первого мира».

Вернулся Иэн. Софи опять переключила окошки.

— Так что ты говорила?

— Когда?

— На семинаре.

— О… ну, в голову только одно приходит… — Софи вдохнула. — Ладно. Короче, есть у меня студентка Эмили, она трансженщина.

— То есть?..

— То есть биологически она мужчина, но определяет себя как женщину.

— В смысле, она пол меняет?

— На некотором этапе, да, но это долгий процесс. Нужно прожить два года женщиной, и тогда можно оперироваться.

— То есть сейчас надо говорить «он», а не «она»?

— Нет, она хочет местоимение женского рода. И ладно.

Иэн нахмурился.

— Ну да. Но женщина, которая написала жалобу, — не Эмили.

— О чем и речь. Это-то самое дурацкое и есть.

— Она кто? Подруга ее, что ли?

Зазвонил телефон.

— Отвечу, — сказал Иэн. — Это мама.

— Можешь в кухне поговорить?

— Конечно.

Ушел. Софи подождала, пока не услышала, как Иэн заговорил с матерью, узнала тон, всегда более подобострастный, чем в разговорах с кем бы то ни было еще, а затем прочитала последнее сообщение от Эдама.

«Ну ладно, у меня занятие через несколько минут. Надо бы подготовиться».

«ОК. Чё ж их задерживать».

«Но я рад, что мы опять на связи. И прости еще раз, что так долго не отзывался».

«Как уже было сказано, не беда. Прости, что приставала».

«Я этому рад».

«Ну беги давай».

«Я тебе свой новый почтовый адрес дам. Учебный после декабря уже не будет работать».

«Отлично. До связи!»

«ОК. Пока».

«Пока ххх».

Разговор завершился, она откинулась в кресле и глубоко вздохнула, успокаиваясь. Пару раз быстро отхлебнула вина. А затем разлогинилась в скайпе и пошла в кухню посмотреть, не надо ли с чем помочь.

* * *

Съели рыбу. Получилась суховатая. Распечатка письма лежала на столе рядом с Иэном. Теперь уже заляпанная мелкими жирными брызгами.

Письмо было от Мартина, декана факультета, где работала Софи. В нем говорилось о жалобе, полученной от первокурсницы: на прошлой неделе Софи якобы допустила у себя на семинаре трансфобные замечания. Ее приглашали в кабинет к декану завтра к четырем часам дня — чтобы Софи могла изложить свою версию произошедшего, прежде чем возникнут дальнейшие разбирательства.

— Но ты бы ни за что ничего трансфобного себе не позволила, — сказал Иэн. В исполнении Иэна это слово показалось Софи странноватым.

— Само собой, нет, — отозвалась она. — Это недоразумение.

Она обратилась мыслями к семинару прошлой недели. Эмили Шэмма — из тихих студентов, и Софи запомнила всего два прямых взаимодействия с ней на том семинаре. В самом начале она закинула Эмили довольно простой вопрос — в надежде вытащить студентку на контакт: показала ей две версии «Крика» Мунка и попросила определить, какая была написана раньше. Ответ (как считала Софи) был довольно очевиден, но Эмили не смогла прийти к однозначному решению. Софи ее за это никак не принизила, терпеливо объяснила правильный ответ и продолжила вести семинар. Позднее, когда все уже расходились, у них случилась краткая — и тоже незавершенная — дискуссия о том, в среду или в четверг на предпоследней неделе семестра состоится их занятие один на один.

— И все? — спросил Иэн.

— По-моему, да, — ответила Софи. — Больше ничего вспомнить не могу.

— Ну тогда прям так и скажи Мартину, и все будет в порядке.

— Конечно, будет, — согласилась Софи. Набила рот рисом и выбросила всю эту историю из головы, задумалась о разговоре с Эдамом и далее — о тех нескольких пьяных от солнца днях в Марселе, о поездке на Фриульские острова, о лунном купании при Каланк-де-Моржире — и потому Иэна почти не слушала, а он, судя по всему, о том письме тревожился больше, чем она, глянул на распечатку еще раз, натужно рассмеялся и проговорил:

— Сплошная ерунда какая-то. Даже имя студентки-жалобщицы. Ну, в смысле, кто, господи ты боже мой, станет называть дочку Кориандр?

27

На следующее утро в семь сорок Софи, как обычно, села в поезд на станции «Бирмингем-Нью-стрит» до «Лондон-Юстон». Когда поезд проезжал мимо Милтон-Кинз, а Софи писала Соану СМС, подтверждая место их ужина в тот вечер (предполагалось, что Соан познакомит ее со своим новым парнем), позвонил Иэн.

— Привет, — сказала она. — Что случилось?

— Ну… — начал он. Судя по голосу, Иэн явно нервничал. — Понимаю, что ты сейчас не в твиттере, но я быстренько глянул — там сегодня всё про тебя.

Софи ощутила, как в желудке внезапно и жутко опустело.

— Всё про меня? — переспросила она. — В каком смысле?

— Много твитов о тебе. Не то чтоб прям тренд, но… почти.

— Много твитов? Чьих?

— Студенческих в основном. Похоже, эта Кориандр дала делу ход будь здоров.

— Ох блин. Все плохо? Что говорят?

— Слушай, не читай их — ни в коем случае. Я знаю, ты вечно не слушаешь, но я тебе уже говорил, что это за типы — эти Воины Общественной Справедливости. Мало что хуже, чем стая леваков, если она ударяется в крестовый поход за нравственность и им на глаза попадается жертва. Честно сказать, раздумывал, стоит ли тебе говорить, но решил, что, наверное, тебе лучше знать про все это прежде, чем ты пойдешь сегодня на встречу.

— Иисусе, как это вообще? Я даже не знаю, какие слова мне приписывают.

— Возможно, никаких. Поэтому, я уверен, все сдуется. Но пока оно смотрится несколько крупнее, чем мы думали.

— Ладно, спасибо. Предупрежден — значит, вооружен и всякое такое, видимо.

— Именно. Люблю тебя.

— И я тебя.

Она сбросила звонок и несколько минут глазела в окно. Однако пустота в животе лишь ширилась, и Софи боролась с растущим искушением почитать те твиты. Чтобы отвлечься, решила заняться делом — приготовиться еще немножко к двум семинарам, ожидавшим ее в то утро.

* * *

— Меня бойкотируют? — спросила Софи.

— Похоже на то, — ответил Мартин.

— Но это же чушь какая-то. Это, блядь, чушь.

— Софи, прошу вас, не надо эмоций. Никому от этого пользы не будет.

Декан факультета Мартин Ломэс, пятидесятидвухлетний профессор европейской истории, специализировался на роли льна-сырца в торговых сделках Великобритании со странами Балтии в начале XVII века — на эту тему он уже успел написать четыре книги. Оглядывая его кабинет, безупречно опрятные полки с книгами, расставленными не по фамилиям авторов или по предметам, а по размеру и по цвету корешков, Софи понимала, почему эмоции способны ужасать Мартина.

— Не сомневаюсь, что все это — нелепое недоразумение, — продолжил он. — Но университет настаивает, чтобы мы следовали положенным процедурам. Давайте просто последуем положенным процедурам, и все будет хорошо.

— Тогда можете для начала рассказать, какие слова мне приписывают.

Мартин глянул в свои заметки к этой встрече.

— Вы обратились к трансгендерной студентке так, что из ваших слов следовало, будто ее гендерная дисфория — результат личностной слабости.

На несколько секунд Софи утратила дар речи. А затем выговорила:

— Херня.

— Софи, прошу вас…

— Ну хорошо, ладно, ерунда. Полная ерунда. Так лучше?

— Позвольте, я изложу факты, как они мне представлены.

— Представлены кем?

— Перво-наперво, студенткой, с которой вы общались. Эмили Шэммой. Она сообщила о вашем разговоре своей подруге Корри Андертон, а мисс Андертон сообщила сотруднику студсоюза, отвечающему за равные возможности. Вашу реплику слышали еще трое студентов, они подтвердили это заявление.

Софи примолкла. Все складывалось не здорово.

— Судя по всему, вы сказали Эмили: «Вам как-то очень трудно определяться, да?»

Софи ждала продолжения.

— И?

— Все.

Софи на миг задержала на Мартине взгляд, затем глубоко выдохнула.

— Ладно. Ну слава богу.

— В смысле?

— В смысле, волноваться не о чем. Она меня неверно поняла, вот и все.

Мартин ждал дальнейших пояснений. Судя по его лицу, Софи Мартина не убедила.

— Я не говорила о ее выборе гендера. Эта реплика касалась того, что она не могла решить, когда прийти на консультацию — в среду или в четверг.

— Понятно. — Он сделал несколько пометок у себя в блокноте. — Но зачем вы это сказали?

— Потому что она не могла принять решение.

— Да, но это всего лишь миг нерешительности. А вы обобщили.

— Ой. Нет-нет… Я имела в виду, шутя, кое-что, о чем мы говорили на том же семинаре. Я показала ей две картины и спросила, какая, с ее точки зрения, была написана раньше, и Эмили не могла решить.

Мартин все это записал.

— Ну, так вроде получается некоторый контекст, — сказал он неуверенно.

— Нет, не контекст получается, — настаивала Софи, — а полное объяснение. Это объясняет, почему я это сказала и что имела в виду.

— Все равно это было не очень тактично — по отношению к студентке, которая, как я понимаю, обдумывает перемену пола.

— Тактично? Дело внезапно сводится к такту? Нет, разумеется, тактичным это не было. Это было глупо. И мне понятно, почему это истолковали превратно. Я извинюсь перед ней, и дело с концом.

— М-м. — Мартин совсем не выглядел убежденным, что все так просто, как считала Софи. — Будем надеяться. Видите ли…

Мартин поглядел в окно кабинета, отвлекшись, как обычно, на банальный вид: кирпичная стена северного крыла факультета гуманитарных наук, ряды безликих конторских окон. Почувствовал, как наползает непреодолимая скука. На предыдущей неделе он обнаружил новый факт о льне-сырце и его роли в торговых сделках Британии со странами Балтии в начале XVII века и желал лишь одного — развить этот факт до статьи. Или даже до книги. Да, возможно, из этого получится целая книга…

Он неохотно бросил эту цепочку размышлений и попытался включиться вниманием в текущую факультетскую неурядицу.

— Видите ли, мисс Андертон говорит вот что: этой репликой вы, вероятно, нарушаете закон о равных возможностях. Вот где собака зарыта. И конечно, в таком случае это очень серьезно.

— Но…

— В прошлом мы бы разбирались с этим внутренне. Не то чтобы замалчивали, но… ну, все это утряслось бы в пределах факультета. Но теперь приходится иметь дело с социальными сетями. Вы видели твиты и отклики?

— Нет. Плохие?

— Студенческое сообщество пылко выражает свое мнение.

— На моей стороне есть кто-то?

— Вероятно, вам стоит посмотреть самой. Быстрее всего найдете их по тэгу «#уволитьКоулменПоттер».

— Ясно, — сказала Софи. — Понятно, к чему это все. — Ей вновь стало тошно. И все равно она не понимала, почему, как бы скверно сейчас все ни казалось, нельзя пресечь развитие этого скандала. — Поговорю с Эмили, разберемся, давайте так?

— Может оказаться не так-то просто. Жалобу подала мисс Андертон — после того, как получила сообщение. Какова позиция мисс Шэммы по этому вопросу, я не знаю наверняка. Возможно, она даже не имеет значения. По-моему, если она довольно пассивная… — Он оборвал себя — вовремя. Даже в частных беседах, как эта, неразумно было разбрасываться суждениями о личностях, относящихся к незащищенным меньшинствам.

— Можно мне посмотреть содержание жалобы?

— Она вам будет предоставлена в должном порядке.

— Можете вы сказать, что именно в ней написано?

— Не уверен, что она у меня под рукой. — Мартин пролистал пару бумажек в кипе, громоздившейся у него на столе. — Кажется, там было слово «микроагрессия».

— «Микроагрессия»?

— Вам знакомо это понятие?

— Да.

— Ну вот, в этом вы, по мнению студентов, и провинились. В «громадной микроагрессии».

Мартин вяло улыбнулся, встал и протянул Софи руку.

— Давайте следовать положенным процедурам, — сказал он. — Если им следовать, то, как показывает мой опыт, ошибиться невозможно.

* * *

Соан с Софи явились в ресторан вовремя, а вот Майк прислал СМС, что будет на полчаса позже. Уселись читать меню и ждать Майка. На цены Софи смотрела с ужасом. Меньше ста пятидесяти фунтов на нос не выйдет никак, Иэн будет в ярости, если узнает, что она столько заплатила за еду.

— Не обалденно ли? — спросил Соан. — Понятно, почему у этого места такие потрясающие отзывы.

— Понятно, почему оно полупустое. Пятнадцать фунтов за закуску?

— В особый вечер люди столько заплатить готовы.

— Что это за херня — «квашеные сардинные крокеты»? Как можно заквасить сардину и зачем после квашения делать из нее крокету?

— Хумус вроде хорош.

— Хумус? Его можно за фунт двадцать купить в «Теско». Положили в него «маринованные грибы симедзи» — что бы это ни значило — и думают, что можно брать за это двенадцать фунтов.

— Ты после переезда в Бирмингем изменилась, — сказал Соан, все еще увлеченно исследуя меню. — Я в курсе, что там все еще подают цыпленка в корзинке и пирог с лимонным безе, но остальная-то страна ушла далеко вперед.

— Обхохочешься, — отозвалась Софи. — Серьезно: мне такие цены не по карману.

— Ой, не волнуйся. Майк за все заплатит.

— Нет, не заплатит. Я за себя сама плачу.

— Милая, он зарабатывает в десять раз больше нас с тобой. Слышишь? В десять раз. Он у меня за все платит. Нам бы иначе не удалось ничего делать вместе.

— И ему нормально с этим?

— Тут простой здравый смысл. Говорю тебе, с тех пор как я с этим парнем познакомился, мой образ жизни улучшился до неузнаваемости. Он всего на пару лет старше нас — и хренов миллионер!

Софи покачала головой с неохотным восхищением.

— Как так? Семейные деньги?

— Совсем нет. Он урожденный босяк, хочешь верь, хочешь нет. Отец был сталеваром где-то в забытом богом северном городе — в Хэррогейте, или в Халифаксе, или где-то там еще.

— Ни то, ни то, по-моему, никакого отношения к стали никогда не имело.

— Ну что-то там на «Х».

— Хартлпул?

— Хартлпул, точно. Однако Майков препод по математике в школе распознал в нем гения. Майк поступил в Имперский — первый человек в семье, попавший в университет, — остался, сделал докторскую по высшей математике, а следом подался прямиком в Сити.

— Они все еще нанимают людей вот так? Я думала, это все до обвала было.

— Судя по всему, нет. — Вновь уставившись в меню, Соан посветлел лицом. — Ух ты. Вырезка вагю со стручковой фасолью и тертыми брокколи. За тридцать шесть фунтов!

Софи посмотрела на него — убедиться, что он шутит. Он не шутил.

— Отставим твою блистательную любовную жизнь в сторону, — сказала она. — Хочешь послушать еще одну невероятную подробность о сегодняшнем фиаско? — Она уже изложила в деталях свою встречу с Мартином. — Студентка, которая на меня нажаловалась, — я ее практически знаю лично, как выясняется. Она дочь одного из лучших друзей моего дяди.

— Дяди Бенджамина из длинного списка Букера?

— Именно.

— Ну, это же хорошая новость, верно? Он может позвонить своему другу, потрепаться с ним цивилизованно и договориться, чтобы друг велел своей дочери заткнуться на хер.

— Возможно. — Софи понимала, что это можно счесть разумным вариантом, но он не облегчал ощущения надвигавшейся катастрофы, какое настигло ее в тот день. Вечером она дала слабину и просмотрела кое-какие твиты студентов. Через две минуты чтения само количество и озлобленность этих сообщений подействовали на нее физически, и ей пришлось пробежаться по коридору в дамский туалет, чтобы успокоить бесплодные позывы к рвоте. Вероятно, содержание меню не воодушевляло ее еще и поэтому.

— Короче, пусть левые против тебя и восстали, но ты зато, может, станешь героиней правых, — сказал Соан. — Если подать это как протест против политкорректности, не исключено, что поборники свободы слова прискачут к тебе на защиту. Поместят тебя на обложку «Спектейтора»[103], а «Дейли мейл» про тебя заглавные статьи писать будет.

Софи раздосадовало, что он сводит все это к шутке. Дежурно улыбнулась, но порадовалась, что через несколько секунд их разговор прервало появление у их столика высокого, белокурого, уверенного в себе мужчины в темном деловом костюме. Мужчина потрепал Соана по волосам, сжал его плечо, Соан сказал: «Эй ты» — и, когда тот сел рядом, поцеловал его в щеку.

— Софи, это Майк, — представил мужчину Соан. — Майк, это Софи.

— Лучше поздно, чем никогда, — сказал Майк. — Простите за опоздание.

Мужская красота не производила на Софи подобного сильного впечатления с тех пор, как они познакомились с Иэном. Она глянула на Соана, он вернул ей торжествующий взгляд; глаза у него блестели, как у кота, которому предложили щедрую порцию жирных сливок в блюдце из беспримесного золота.

* * *

Счет за ужин составил 435 фунтов. Как и предвидел Соан, Майк настоял на том, что платить будет он, хотя проделал это так незаметно, что Софи и не поняла, пока официантка не вернулась к их столику с чеком.

— Нет, это несправедливо, — запротестовала она, когда Майк убрал чек в карман, предварительно поинтересовавшись, не пригодится ли чек Софи для налоговых нужд.

— Это совершенно справедливо, — сказал Соан. — Человеку платят неприличную уйму денег за разработку причудливых финансовых инструментов, чтобы богатые делались еще богаче. А вот я в то же время занимаюсь важными исследованиями — жизненно важными, можно даже сказать, — само́й природы того, что значит быть англичанином, а платят мне гроши. Крохи.

— Так и есть? — спросила Софи, улыбаясь Майку. — Я не про исследования, само собой, а про твои служебные задачи?

— Более-менее, — ответил он.

— Мне казалось, что после обвала производные инструменты стали считать довольно опасными.

— Я оказался в Сити в 2007-м, — сказал он, — только-только осел, как все и случилось. Немножко крещение огнем. Конечно, некоторое время все чуточку тряслись, но затем поулеглось. Никто, в общем, не стал вести себя иначе, насколько я могу судить. Деньги крутятся слишком большие. Подсаживаешься их заколачивать. Это как любая другая зависимость — наркотики, секс — простым наведением новых порядков не отделаешься. Особенно когда наведение этих порядков вялое.

— А тебя это не тревожит? Риск? В смысле… допустим, случится еще один обвал?

— Случится, — ответил Майк. — Но, будем надеяться, я к тому времени уже слиняю с места преступления. Еще пару лет в этом — и выхожу.

— А заниматься чем будешь?

— Чем-нибудь совершенно другим. Может, благотворительную организацию открою? Надо что-то отдавать.

— Видишь, какой он? — спросил Соан. — Совершенный идеалист. Альтруист. Хочет спасать мир, как и все мы.

— Ты домой часто ездишь? — спросила Софи, не обращая внимания на Соана.

— Не очень. Как ни печально, за последние пятнадцать лет мы с родителями отдалились друг от друга. Я к ним ездил в свое время. Деньги давал, но им это не нравилось, я и перестал. Думаю, считают это зазорным.

— Они знают, что ты гей?

— Понятия не имею. Никогда не сообщал им.

— Так или иначе, — сказал Соан, — товарищ Корбин, когда станет премьер-министром, положит конец вашим гадким финансовым проказам. Твои дни производства денег из ничего сочтены.

— Может быть, — сказал Майк. — Но большинство лейбористских правительств через некоторое время начинают дружить с Сити. Налоговые поступления — вещь полезная. Возможно, следующее правительство окажется другим, посмотрим.

Джереми Корбин стал лидером Лейбористской партии в сентябре. Удивительные — ошеломительные, можно даже сказать, — выборы этого малоизвестного, однако заслуженного бунтаря из задних рядов многие, включая Софи, сочли благоприятным знаком: партия решила вернуться к принципам, заброшенным при Тони Блэре. Менее благоприятным оказалось то, что конкретно их с Иэном политические разногласия высветились как никогда ярко. Иэн считал Корбина троцкистом, Софи же он казался мудрым добродушным социалистом. Иэн предупреждал ее, что Корбин превратит Британию в репрессивную дистопию, похожую на старый Восточный блок, что люди, подобные Софи, последователям Корбина — враги, и, проголосуй она за него, выйдет индюшка, голосующая за Рождество. В частности, поэтому Софи не собиралась делиться с Иэном сведениями, что, согласно странице в фейсбуке, которую Софи сегодня посетила, среди многочисленных политических обществ, где Корри Андертон была воодушевленным участником, значилась недавно возникшая группа под названием «Студенты за Корбина».

За последние несколько часов Софи почти забыла обо всем этом — забыла о своих гонителях и о кавардаке, который ей удалось устроить на факультете и в социальных сетях. И теперь все вернулось. Вопреки своему полупьяному состоянию и общему сияющему самодовольству, которое Соан был не в силах не излучать при Майке, он заметил эту перемену в настроении Софи и понял, что ее породило.

— Пойдем, — сказал он, беря ее за руку, — пора спать.

Они втроем отправились на такси до квартиры Соана в Клэпэме. Софи добралась до дивана, к которому давно привыкла, и пролежала, не моргая и не засыпая, час с лишним, слушая, как в соседней комнате Майк с Соаном занимаются любовью. Она все еще не спала, когда из их спальни вышел Майк — нагишом, но прикрытый полотенцем, и прошлепал мимо нее в кухню за водой. На обратном пути заметил ее блестевшие в темноте глаза.

— Извини, — сказал он. — Мы немножко шумноваты?

— Ничего страшного, — отозвалась Софи. — Приятно осознавать, что люди получают удовольствие.

Он остановился на пороге кухни и сказал:

— Не волнуйся. Я уверен, все будет хорошо.

— Конечно, будет.

Она повернулась к нему лицом и поплотнее завернулась в одеяло.

— Ну, спокойной ночи, — сказал он.

— Спокойной ночи.

Ее как-то странно утешили эти слова и тронула нота сочувствия у него в голосе, но Майк все равно ошибался: наутро она получила от Мартина электронное письмо, в котором сообщалось, что до дальнейших распоряжений Софи полностью отстранена от преподавания.

28

Январь 2016-го

Бенджамин вновь ехал из Шрусбери в Реднэл — вдоль реки Северн, через городки Крессидж, Мач-Уэнлок, Бриджнорт, Энвилл, Стаурбридж и Хэгли. Он уже не решался даже подсчитывать, сколько раз катался этим маршрутом. Единственная разница (и разница значимая) теперь состояла в том, что эта поездка приближала его к месту, где жила Дженнифер, и иногда поздними утрами он заглядывал в риелторскую контору, где она работала, и забирал ее на обед или объявлялся у нее дома непоздними вечерами по дороге домой, и они шли ужинать, а затем занимались любовью. К большому удивлению Бенджамина, получались неброские, но совершенно благополучные отношения. Виделся он с Дженнифер примерно раз в две недели, иногда чаще, иногда реже. После первого фиаско в платяном шкафу половая жизнь у них наладилась. Оказалось, что им приятно общество друг друга, хотя Бенджамина — почти так же, как сорок лет назад, — снедало подозрение, что у них с Дженнифер, по сути, мало общего. Но зато он к своим пятидесяти пяти (лучше позже, чем никогда) хотя бы развил в себе достаточно самосознания, чтобы иметь в виду: общее с ним самим находилось у очень и очень немногих. Тихий, замкнутый писатель, занятый своей внутренней вселенной воображения в не меньшей мере, чем окружающим миром. И Дженнифер, судя по всему, это — пока — вполне устраивало. Было б мило, получи он Букеровскую премию или хотя бы окажись в коротком списке, но от мимолетной славы все же были осязаемые преимущества. Один лондонский издатель предложил ему небольшой аванс за второй роман — пока безымянный, пока ненаписанный (и, более того, даже не продуманный). Его пригласили выступить на одном-двух литературных фестивалях и, чуть позже в этом же году, поучаствовать в ведении недельного писательского курса. Продажи «Розы без единого шипа» оказались скромными, и никто не сцапал у него права на экранизацию, но Бенджамину хватило и того, что есть. Он почувствовал, что самоутвердился. Почуял везение.

Интересно, все еще размышлял он по временам, гордилась бы мама его успехами? Отец об этом заикался редко. Колин делался все более немногословным и нелюдимым; его лицо, случайные слова, сама поза и язык тела все ярче выражали общее ощущение экзистенциальной тоски. А сверх того, как Бенджамину уверенно казалось, отцу начала отказывать память. В 1970-е Колин работал бригадиром на автозаводе «Бритиш Лейленд» в Лонгбридже; в начале 1980-х его повысили до конторской службы, откуда он ушел на пенсию в 1995-м. Все, что случилось до того года, года его увольнения, виделось ему по-прежнему ярко, а все, что было после, — словно бы смазано или вообще забыто. Он, само собой, помнил, кто такие Бенджамин и Лоис и кто такие Кристофер и Софи, в меньшей мере — Иэн, а вот что происходит в их жизнях, он запоминать уже не мог — или, во всяком случае, не имел к этому интереса. Ему по-прежнему ежедневно доставляли «Дейли телеграф», но Бенджамин сомневался, что отец читает газеты, хотя Колин знал, как зовут нынешнего премьер-министра, а также нынешнего лидера оппозиции (которого на дух не выносил). Впрочем, никаких сомнений не было, что Колин помнил администрации и тори, и лейбористов 1970-х и помнил во всех подробностях конфронтационную политику самого Лонгбриджского завода в то десятилетие, когда производство нередко простаивало из-за забастовок и (в его версии событий, так или иначе) дня не проходило без того, чтобы в Кофтон-парке не собирались тысячи рабочих, где их доводил до ожесточенной воинственности какой-нибудь бузотер из цеховых старост вроде Дерека Робинсона или Билла Андертона. Колин по этому поводу в свое время злился, и — как иногда казалось Бенджамину — злится до сих пор, четыре десятка лет спустя.

Отец теперь выходил из дома редко, и только вместе с Лоис или Бенджамином, и оба неизменно везли его за город, на запад, подальше от городской застройки Бирмингема. Колин стал слишком медлителен и хрупок, на серьезные прогулки его не хватало, но его пока еще удавалось отвести под руки — иногда с трудом — к садоводческому центру или в зал деревенского паба. Однако он уже много лет не оказывался вблизи старого Лонгбриджского завода, хотя тот находился всего в миле с небольшим от дома. И вот сегодня Бенджамин удивился, когда через пятнадцать минут после его приезда они уже исчерпали все, что могли друг другу сообщить, и отец объявил:

— Вези меня сегодня после обеда в Лонгбридж.

— В Лонгбридж? — переспросил Бенджамин. — Зачем?

— Хочу посмотреть на запущенную новую очередь.

— Какую очередь?

— Там большую новую производственную очередь запустили. Прямо посреди завода. Вчера вечером по телику показывали. Хочу посмотреть, как и что. И, кто его знает, может, наткнусь на кого-нибудь из старой гвардии.

— Но, пап…

Бенджамин решил придержать язык. По тому, что отец говорил, казалось, будто он понятия не имеет, что сталось со старыми заводскими зданиями. Все они почти без исключения были снесены, сметены с лица земли. Если не считать ничтожных остатков у старых ворот «Кью»[104], где все еще цеплялось за жизнь мелкосерийное производство, обеспечивая ненадежную занятость нескольким сотням людей, все давно пропало. Западный, Северный и Южный цеха уничтожили первыми, а затем территория долго пустовала — служила печальным напоминанием об упадке британской промышленности, однако теперь те площади уже были почти целиком заняты жилой застройкой, розничными точками и новым техническим колледжем. Знал ли Колин обо всем этом? Бенджамин сомневался — и согласился, как отец, увидев столь полное преображение впервые, отнесется к нему, как откликнется на столь радикальное переписывание всей истории, с которой когда-то был знаком.

— Ты уверен, что этого хочешь? — спросил он. — Я думал, мы опять в «Вудлендз» поедем.

— Надоело мне это место жуть как, — рявкнул Колин. — Почему мне никто не верит, когда я говорю, что чего-нибудь хочу?

* * *

Бенджамин поехал к старому заводу кружным путем, подъехал к нему с запада, по трассе А38, мимо кинотеатра, и кегельбана, и «Моррисонс», и «Макдоналдс». В два часа зимнего дня свет, казалось, уже угасал. Когда Бенджамин свернул на круговой развязке на Бристоль-роуд, отец вытянул шею в противоположную сторону и спросил:

— Мы где?

— Сам знаешь где. Это Бристоль-роуд.

— Нет, это не она. Над Бристоль-роуд проходит конвейерная эстакада. Где конвейерная эстакада?

Конвейерная эстакада была местной достопримечательностью — сорок пять лет, во всяком случае. Узкий отрезок Лонгбриджской сборочной линии, тянувшийся над оживленной четырехрядной магистралью по крытому мосту, обеспечивал связь между Западным и Южным цехами, построили его в 1971 году. Бенджамин мог назвать точную дату, потому что это был его первый год в «Кинг-Уильямсе» и ему приходилось дважды в день ездить на автобусе под этим мостом, пока его строили. Но для британской промышленности то были времена живее и оптимистичнее, и мост, давно пережив свою нужность, в 2006 году был разобран — девять лет назад. Колин действительно этого не замечал или же просто забыл?

— Его нет, пап. Его снесли сто лет назад.

— И как же они тогда перемещают машины с одного края завода на другой?

Бенджамин не ответил. Сделал первый же поворот налево, в широкий проулок между рядами неотличимых друг от друга недавно построенных домов, и проехал еще несколько сотен ярдов, пока не оказался на просторной парковке, окруженной магазинами, — было там не только громадное заведение «Маркс и Спенсер», но и «Паундленд», «Бутс» и прочие.

— Где мы? — спросил Колин, ошарашенный и отчаявшийся.

— Мы там, куда ты хотел приехать, — сказал Бенджамин. Показал на громадный универмаг: — Вот это новая очередь застройки, про которую в новостях говорили.

— Я не ее имел в виду, — уперся Колин. — Я хотел, чтобы ты отвез меня в Лонгбридж.

— Это и есть Лонгбридж.

— Нет, это не он.

Бурча, отец выбрался из машины и двинулся, шаркая, к громадному магазину, Бенджамин же запер дверцы, натянул пальто и поспешил следом за отцом.

Оказавшись внутри, Колин огляделся по сторонам, посмотрел влево и вправо, растерялся от увиденного; его потрясал масштаб всего вокруг. Сделал еще несколько шагов к отделу дамского белья и оказался перед бесчисленными рядами чулок, бюстгальтеров и кружевных трусиков — докуда хватало глаз. Поскольку он рассчитывал на сшибающие с ног шум, вонь и тестостероновый дух старой Лонгбриджской сборочной линии, понятна была его растерянность.

— Что здесь происходит? — проговорил он, оборачиваясь к Бенджамину.

— Это открывшаяся новая очередь, пап. Магазинов. «Маркс и Спенсер». Автомобили здесь больше не делают.

— А где же их теперь делают?

Хороший вопрос. Они побродили еще немного и пришли в бар первого этажа, где подавали просекко, там было пусто, если не считать молодой, хорошо одетой пары, у которой здесь, на глаз Бенджамина, происходило прелюбодейское свидание.

— Это же точно не новая столовая, да? — спросил Колин.

Далее они заглянули в ресторанный дворик, и потом, пока гуляли туда-сюда по словно бы нескончаемым рядам фасованных салатов, готового мяса и импортированных вин, Бенджамин попытался объяснить.

— Слушай, пап, ты помнишь те митинги, на которые мы все ходили в Кэннон-Хилл-парк? Митинги за «Ровер»?

— Нет, а когда это было?

— Пятнадцать лет назад. В общем, ничего хорошего не вышло. Четверо местных ребят прибрали компанию к рукам, но вместо того, чтобы ее спасти, они сровняли ее с землей и в 2005 году продали. С тех пор тут почти ничего не производят. Все теперь покупают машины из Германии, Франции и Японии. Они снесли все заводские здания, и много лет тут был пустырь и больше ничего. Ну же, пап, ты должен помнить хоть что-то из этого. Мы с тобой ездили как-то раз на это посмотреть, когда был в разгаре снос Южного цеха.

— Южный цех снесли?

— Мы в нем стоим. Там, где он раньше был.

— ЛСА-1 и ЛСА-2?[105]

— Ни той ни другой уже.

— А Восточный цех? Который на Гровели-лейн?

— Не знаю. Как там, я не знаю.

— Отвези меня туда.

— Правда?

— Отвези сейчас же.

Они вернулись на парковку. Поездка к месту былого Восточного цеха заняла всего три минуты, но за это время небо словно бы потемнело еще сильнее.

— Похоже, к дождю, — проговорил Бенджамин.

Прибыв на место, они обнаружили лишь бескрайнюю ширь пустыря, обрамленную высоким металлическим забором. На равном расстоянии друг от друга висели знаки, предупреждавшие потенциальных посетителей, чтоб держались подальше. Имелся и громадный щит, объявлявший о скором строительстве очередного трех-, четырех- и пятикомнатного жилья.

— Ну вот, — сказал Бенджамин. — Чем дальше займемся?

— Паркуй машину, — произнес отец.

Бенджамин оставил автомобиль у обочины. К его удивлению, Колин отстегнул ремень и выбрался наружу. Медленно, с усилием пошел к двустворчатым воротам, украшенным логотипом строительной компании. Бенджамин двинулся следом.

Дойдя до ворот, Колин остановился. Между створками был зазор, сквозь него можно было заглянуть внутрь. Колин простоял несколько минут, щурясь в щель. Бенджамин нависал рядом — встал на цыпочки и смотрел поверх ворот на тот же самый пейзаж. Смотреть было не на что. Сотни акров глины, заброшенные и непримечательные в неверном свете, они тянулись вверх по холму к улице, где различим был ряд домов межвоенной постройки. В воздухе висела влага — скорее туман, нежели морось, — и вечер делался пронизывающе холодным.

— Давай, пап, — сказал Бенджамин. — Не на что тут смотреть.

— Я не понимаю, — проговорил Колин.

Бенджамин повернулся к машине. Затем вновь обратил лицо к отцу:

— Что? Что ты не понимаешь?