– Да. Ну и дела! Сегодня вечером Даллас наизнанку вывернут. Хорошо, что он не в моем ведении.

Миллер вопросительно кивнул на тускло освещенный подъезд, где слабенькая голая лампочка бросала желтый свет на обшарпанные обои.

– Самоубийство, – объяснил Брандт, – отравление газом. Соседи почувствовали запах из-под двери и позвонили нам. Слава Богу, никто спичкой не чиркнул – дом-то весь газом пропитался.

– Не кинозвезда, случаем? – спросил Миллер.

– Держи карман шире. Только здесь им и жить. Нет, отравился старик. Выглядит, словно умер сто лет назад. Такое тут встречается на каждом шагу.

– Там, где он теперь, вряд ли хуже, чем здесь.

Инспектор улыбнулся, но тут же посерьезнел, оглянулся, увидел, как двое из «скорой помощи» преодолели последние семь ступеней скрипучей лестницы и вышли с носилками из подъезда. Брандт обернулся и обратился к толпе: «Посторонитесь. Дайте им пройти».

Сержант быстро пришел на помощь, оттеснил зевак. Санитар и водитель подошли к открытым дверям «мерседеса». Брандт последовал за ними, Миллер не отставал. Нет, Петеру не хотелось взглянуть на покойника, он и не собирался этого делать. Он просто шел за Брандтом. У двери фургона шофер поставил свой конец носилок на полозья, санитар собирался толкнуть их внутрь.

– Постойте, – попросил Брандт и откинул уголок простыни с головы покойника. Не оборачиваясь, пояснил Миллеру: – Простая формальность. В протоколе я должен написать, что сопровождал тело до «скорой помощи» и до морга.

В фургоне ярко горел свет, и Миллер краешком глаза успел разглядеть лицо самоубийцы. Казалось, он в жизни не видал никого старее и безобразнее. Даже если помнить, что делает с человеком газ, все равно испещренное морщинами конопатое лицо, синеватые губы показывали, что и при жизни старик был не красавец. Жидкие прядки длинных волос ютились на почти лысой голове. От истощения лицо удлинилось, щеки ввалились настолько, что почти касались друг друга изнутри, и старик походил на упыря из фильма ужасов. Губы едва просматривались, обе были покрыты вертикальными морщинами, что напомнило Миллеру о высохших останках головы из бассейна Амазонки, у которой губы были сшиты. Довершали картину два бледных зубчатых шрама по обеим сторонам лица, протянувшиеся – один от виска, другой от уха – к углам рта.

Мельком взглянув на покойника, Брандт задернул простыню, кивнул стоявшему позади санитару, отступил. Тот толкнул носилки в фургон, запер и пошел к водителю. «Скорая» уехала, толпа под окрики сержанта: «Уходите, все кончено. Нечего больше смотреть. Вам что, пойти некуда?» – стала рассасываться.

Миллер посмотрел на Брандта и поморщился.

– Зрелище не из приятных.

– Верно. Эх, бедняга. А для тебя здесь ничего нет, так?

– Исключено. Как ты говоришь, такое случается на каждом шагу. Люди мрут по всему миру, а никому и дела нет. Тем более, когда убили Кеннеди.

– Эх вы, журналисты, – усмехнулся Брандт.

– Давай посмотрим правде в глаза. Кеннеди – вот о чем хотят читать люди. Они и покупают газеты.

– Ага. Ладно, мне пора в участок. До встречи, Петер.

Они снова пожали друг другу руки и расстались. Миллер поехал обратно к альтонскому вокзалу, выскочил на главную дорогу к центру города и через двадцать минут поставил «ягуар» в подземный гараж на площади Ганзы, в двухстах метрах от дома, где снимал комнату под самой крышей.

Держать машину в подземном гараже всю зиму стоило недешево, но это была одна из прихотей, которые он себе позволял. Ему нравилась и довольно дорогая квартира – она была высоко и выходила окнами на суетный бульвар Штайндамм. Об одежде и пище Миллер не заботился – в двадцать девять лет при почти шестифутовом росте, с взъерошенными каштановыми волосами и карими глазами, какие нравятся женщинам, ему не нужно было дорогое платье. Один друг как-то завистливо заметил: «Ты и в монастыре найдешь себе подружку». Миллер засмеялся в ответ, но слова польстили ему – он знал, что это правда.

Настоящую его страсть составляли спортивные автомобили, журналистика и Зигрид, хотя он не раз со стыдом признавался, что, если бы ему случилось выбирать между Зиги и «ягуаром», ей бы пришлось искать другого любовника.

Он остановился, еще раз оглядел «ягуар», освещенный гаражными фонарями. Временами Петер насмотреться не мог на свою машину. Даже на улице он частенько останавливался и восхищенно разглядывал ее, а иногда к нему присоединялся какой-нибудь прохожий и, не зная, что автомобиль принадлежит Миллеру, говорил: «Неплохая штучка, а?»

Обычно молодые журналисты не ездят на «ягуарах XK 150S». Запчасти к нему в Гамбурге достать было практически невозможно, тем более что серия XK, в которой S стала последней моделью, была снята с производства в 1960 году. Миллер ремонтировал его сам, по воскресеньям часами лежал в комбинезоне под шасси или забирался в двигатель так глубоко, что из-под капота только ноги торчали. Бензин, который пожирали три карбюратора машины был при высоких ценах на горючее в ФРГ главной статьей расхода Миллера, но Петер охотно платил за него. Стоило Миллеру, нажимая на акселератор, услышать мощный рев двигателя или, вырвавшись на свободное шоссе, ощутить, как тебя вминает в сиденье на крутом повороте, и он забывал обо всем. Петер ужесточил независимую подвеску передних колес, и «ягуар», задняя подвеска которого и так была достаточно жесткой, проходил повороты без малейшего крена, оставляя других шоферов болтаться на мягких пружинах своих машин далеко позади. Едва купив «ягуар», Миллер перекрасил его в черный цвет с осино-желтыми полосами по бокам. Машину сделали в Англии, в Ковентри, она не предназначалась для экспорта, поэтому руль у нее был справа, что иногда затрудняло обгон, но позволяло переключаться левой рукой, а баранку держать правой – и со временем это Миллеру стало нравиться.

Петер не переставал дивиться своей удаче, вспоминая, как ему удалось купить «ягуар». Прошлым летом он зашел в парикмахерскую и от нечего делать, ожидая свою очередь, раскрыл лежавший на столике музыкальный журнал. Обычно он не читал сплетни о поп-звездах, но ничего другого в парикмахерской просто не нашлось. Центральный разворот был посвящен стремительному взлету к славе и международной известности четвертки нестриженых английских парней. Длинноносый юноша в правом углу фотографии был незнаком Миллеру, но трое других задели какую-то струнку в его памяти.

Названия двух первых пластинок группы – «Люби же меня» и «Пожалуйста, обрадуй меня» – тоже ничего не говорили Петеру, но три лица на фотографии не давали ему покоя еще два дня. Потом он вспомнил: два года назад, в 1961 году, эти ребята пели в маленьком кабачке на Реепербане. Еще день он вспоминал его название, потому что заглянул туда лишь раз переговорить с человеком из подпольного мира, от которого ему нужны были сведения о банде Цанкт Паули. Кабачок назывался «Стар-клуб». Петер отправился туда, просмотрел все анонсы за 1961 год и нашел все, что нужно. Тогда, в шестьдесят первом, ребят было пятеро: трое, кого он узнал, и еще Пит Бест со Стюартом Сатклиффом. Оттуда Миллер пошел к фотографу, сделавшему рекламные снимки «Битлз» для импресарио Берта Кемпферда, и купил права на все снимки, что у него были. Его очерк «Как Гамбург открыл „Битлз“» появился почти во всех поп-журналах ФРГ и многих зарубежных изданиях. На гонорары от него Миллер и купил себе «ягуар», давно приглянувшийся ему на автоярмарке. Его продавал британский офицер, беременная жена которого в нем больше не помещалась. Из чувства благодарности Петер даже купил несколько пластинок «Битлз», но слушала их только Зиги.

Миллер оставил машину, вышел на улицу, поднялся к себе. Была уже почти полночь, и, хотя в шесть вечера мама, как всегда, накормила его сытным ужином, который готовила к приезду сына, Петер проголодался вновь. Он приготовил яичницу, прослушал последние вечерние новости. Говорили только о Кеннеди, но в основном в связи с ФРГ, потому что из Далласа новостей почти не поступало. Диктор долго расписывал любовь Кеннеди к Германии, его визит в Западный Берлин прошлым летом и заявление по-немецки: «Я – берлинец».

Потом свои соболезнования выразил губернатор Западного Берлина Вилли Брандт – он задыхался от волнения. За ним выступили канцлер Людвиг Эрхард и бывший канцлер Конрад Аденауэр, подавший в отставку 15 октября прошлого года.

Петер Миллер выключил радио и пошел спать. Ему захотелось, чтобы пришла Зиги: он всегда льнул к ней, когда ему было плохо, и они занимались любовью, а потом он засыпал сном без грез, что ее очень обижало – после любви она любила поговорить о замужестве и детях. Но кабаре, где она танцевала, не закрывалось раньше четырех утра, а по пятницам – еще позже, ведь провинциалов и туристов в эти дни на Реепербане было особенно много. Они были готовы заплатить за шампанское в десять раз больше ресторанной цены, лишь бы посмотреть на пышногрудых девушек в платьях с низким вырезом, а здесь Зиги могла перещеголять всех.

Посему он выкурил еще сигарету и уснул без четверти два ночи один, и снилось ему обезображенное газом лицо отравившегося старика из трущоб Альтоны.



В то самое время, когда в Гамбурге Петер ел яичницу, пятеро мужчин сидели с бокалами в руках на террасе дома, примыкающего к зданию одной из школ верховой езды Каира. Час ночи. Все пятеро отлично поужинали и пребывали в радужном настроении, потому что четыре часа назад услышали новости из Далласа.

На террасе расположились трое немцев и двое египтян. Жена хозяина и директора школы верховой езды, излюбленного места встреч сливок каирского общества и немецкого поселения, в котором жило несколько тысяч человек, легла спать, оставив пятерых мужчин одних беседовать в предрассветные часы.

Около узорчатого окна в кожаном кресле сидел Ганс Апплер, бывший заместитель нацистского министра пропаганды доктора Йозефа Геббельса по еврейскому вопросу. Переселившись в Египет вскоре после войны, где его и убедили стать членом «ОДЕССЫ», Апплер взял египетское имя Салах Джаффар и стал заниматься еврейским вопросом в министерстве иностранных дел Египта. Он держал в руке стакан виски. Слева от него сидел еще один бывший геббельсовец, Людвиг Хайден, он тоже работал в министерстве иностранных дел. Хайден принял мусульманскую веру, совершил паломничество в Мекку и именовался теперь Эль Хадж. Из-за своей религии, запрещавшей спиртное, он потягивал апельсиновый сок. И Апплер, и Хайден были фанатичными нацистами.

– Вы останетесь здесь. Вас подменят человеком из БКА, который на вас похож.

Одного египтянина звали полковник Чамс Эдайн Бадран, он был личным адъютантом маршала Абделя Хакима Амира, который потом станет министром обороны Египта, но его обвинят в предательстве и казнят после Шестидневной войны 1967 года. Полковнику Бадрану суждено будет попасть в опалу вместе с ним. Другого звали Али Самир, он был главой «Мухабарата» – египетской разведки.

Обедали они вшестером: был еще один человек, почетный гость, спешно прилетевший в Каир после сообщения о смерти Кеннеди, которое передавалось в половине десятого по каирскому времени. Он был членом египетского национального собрания, соратником президента Насера, впоследствии занявшим его пост. Его звали Анвар эль Садат.

– А мой доклад?

Ганс Апплер поднял стакан с вином.

– Отменен.

– Итак, жидолюб Кеннеди мертв. Выпьем за это, джентльмены.

– Но наши стаканы пусты, – воскликнул полковник Самир.

– Что? Вы не можете этого сделать! – воскликнула Ромбуш и тоже вскочила с места.

Хозяин поспешил исправить положение, взяв из бара бутылку «Скотча».

– Для нас нет ничего невозможного, – отрезал Снейдер.

То, что Кеннеди обозвали жидолюбом, не смутило никого из пятерых. 14 марта 1960 года, когда президентом США был еще Дуайт Эйзенхауэр, премьер-министр Израиля Давид Бен-Гурион и канцлер ФРГ Конрад Аденауэр тайно встретились в Нью-Йорке, в отеле «Уолдорф-Астория». Десять лет назад такая встреча была бы немыслимой. А немыслимым даже в 1960 году оказалось то, что произошло на этой встрече. Вот почему ее подробности стали известны только годы спустя, и даже в конце 1963 года Кеннеди отказался серьезно отнестись к тем сведениям, которые положили ему на стол люди «ОДЕССЫ» и «Мухабарата».

Ромбуш снова уставилась на иглы в его кистях.

Представители двух государств заключили соглашение, по которому Западная Германия обязалась открыть для Израиля кредитный счет на 50 миллионов долларов в год без всяких оговорок. Бен-Гурион, однако, вскоре понял, что иметь деньги – одно, а обзавестись надежным поставщиком оружия – совсем другое. Через полгода соглашение в «Уолдорфе» заменили другим, подписанным министрами обороны Израиля и ФРГ Шимоном Пересом и Францем Йозефом Штраусом. По этому соглашению Израиль мог покупать на западногерманские деньги западногерманское оружие.

– Вы сумасшедший!

Аденауэр, сознающий, насколько второе соглашение щекотливее первого, на несколько месяцев, до визита в Нью-Йорк в ноябре 1961 года, отложил свою встречу с Джоном Фицджералдом Кеннеди. Кеннеди на него поднажал. Президенту не выгодно было поставлять оружие в Израиль прямо из США, но поставлять это оружие он хотел. Тель-Авиву нужны были истребители, транспортные самолеты, 105-миллиметровые гаубицы, бронетранспортеры и танки, больше всего танки.

– Возможно, – признался Снейдер. – Чем ближе ты к сумасшествию, тем лучше понимаешь действительность. Вы должны знать это лучше всех присутствующих здесь. – Он развернулся и направился к шкафу. – Кржистоф, отведи ее в соседнюю комнату и следи, чтобы помалкивала и не сбежала!

– Вы ненормальный! Это превышение власти. Я засужу вас, отберу все до последних трусов, – бросила она Снейдеру, когда Кржистоф схватил ее за руку и потащил за собой.

У ФРГ все это было в основном американского производства, или купленное в США в счет содержания американских войск НАТО в ФРГ, или сделанное в Германии по американским лицензиям.

Снейдер проигнорировал комментарий.

Под давлением Кеннеди сделка между Штраусом и Пересом была заключена.

– Не забудьте свой виски, – лишь сказал он.

Затем дверь захлопнулась, и Сабина слышала, как Ромбуш шумела в соседней комнате, пока не раздался звук пощечины.

Первые немецкие танки стали прибывать в Хайфу в конце июля 1963 года. Трудно было сохранить это дело в тайне надолго – с ним было связано слишком много людей. «ОДЕССА» узнала о поставках в конце 1962 года и сразу сообщила об этом египтянам.

Снейдер вытащил иглы из кистей, убрал их в футляр и раздвинул вешалки.

Через год положение изменилось. 15 октября 1963 года Конрад Аденауэр по прозвищу Боннская лисица или Гранитный канцлер подал в отставку и отошел от политики. Место Аденауэра занял Людвиг Эрхард, известный среди избирателей как отец немецкого экономического чуда, но слабый и нерешительный в вопросах внешней политики.

– Бармен для меня, – сказал он, – горничная для вас. – Он бросил Сабине униформу, состоящую из двух частей. – Должен быть ваш размер.

Еще при Аденауэре одна из фракций в западногерманском правительстве выступала за замораживание военной сделки с Израилем и запрещение поставок оружия еще до их начала. Прежний канцлер несколькими резкими фразами заставил их замолчать, и так велика была его власть, что они не заговорили вовсе.

Сабина поймала одежду. Ты серьезно?

Эрхард был совершенно другим человеком – еще раньше он получил прозвище Резиновый лев. Как только он сел в кресло канцлера, люди в министерстве иностранных дел, выступавшие против сделки с Израилем и за улучшение отношений с арабским миром, поднялись вновь. Эрхард колебался. Но был и Кеннеди, решивший, что Израиль должен получить оружие через ФРГ.

– Я должна это надеть?

И тут Кеннеди убили. Главный вопрос, обсуждавшийся в предрассветные часы двадцать третьего ноября, был прост: отступится ли новый президент США Линдон Джонсон от ФРГ и позволит ли мягкотелому боннскому канцлеру отказаться от сделки? Как показало время, он не позволил, но пока в Каире этого не знали и возлагали на него большие надежды.

Снейдер кивнул, достал из шкафа еще и туфли на каблуках, протянул ей. – С этого момента мы занимаемся фальшивой Фредой Ромбуш этажом выше. Снимите кобуру. Вы получите также сервировочный столик-тележку и сможете спрятать там ваше служебное оружие под сырным колпаком.

Тина с улыбкой отвела телефон от уха:

– «Глок» под колпак.

Наполнив стаканы гостей, хозяин дома в пригороде Каира, где проходила «дружеская встреча», подлил виски и себе. Его звали Вольфганг Лютц, он родился в Мангейме в 1921 году. Бывший майор германской армии, якобы смертельно ненавидевший евреев, Лютц в 1961 году эмигрировал в Каир и открыл там школу верховой езды. Блондин с голубыми глазами и крючковатым носом, он слыл любимцем как влиятельных политиков Каира, так и переселенцев из Германии, в основном нацистов.

Да, поулыбайся мне еще! Сабина засопела. Почему Снейдер не выбрал Тину для этой работы?

– И повяжите эту красивую штучку на шею, чтобы не было видно синяков от удушения, – добавил Снейдер.

Лютц повернулся к гостям и широко улыбнулся. Если в его улыбке и было что-то наигранное, никто этого не заметил. Но улыбка-то была фальшивая. Он, еврей, родился в Мангейме, но в 1933 году эмигрировал в Палестину, двенадцатилетним мальчишкой. Тогда его звали Зе\'ев, потом он получил чин рав-серена (майора) в израильской армии. Одновременно он был одним из главных агентов израильской разведки в Египте. 28 февраля 1965 года при обыске у него в ванной, в весах, обнаружили передатчик и Зе\'ева арестовали. 26 июня 1965 года его осудили на пожизненные каторжные работы. В конце 1967 года его вместе с другими шпионами обменяли на несколько тысяч египетских военнопленных, и он с женой ступил на родную землю в аэропорту Род четвертого февраля 1968 года.

Вздохнув, она направилась в ванную, скинула кроссовки, разделась и натянула короткую узкую юбку, туфли, блузку с белыми рюшами и повязала вокруг шеи декоративную черную ленту.

Когда она вышла из ванной, Снейдер с восторгом оглядел ее.

Но в ночь смерти Кеннеди ничего еще не было: ни ареста, ни пыток, ни группового изнасилования жены. Лютцу улыбались четверо мужчин.

– Идеально. Значит, я правильно оценил ваш размер. И умоляю, не делайте такое лицо.

– Если бы я умела делать лица!

Честно говоря, он не мог дождаться, когда гости уйдут, потому что за обедом один из них сказал нечто очень важное для его родины, и он отчаянно хотел остаться один, войти в ванную, вынуть из весов передатчик и отправить шифровку в Тель-Авив. Но Лютц заставлял себя улыбаться.

– Смешно, Немез. Возьмите себя в руки, это расследование под прикрытием!

– Я понятия не имею, как следует вести себя в роли горничной, – запротестовала Сабина.

– Смерть жидолюбам, – воскликнул он. – Зиг хайль!

– Правильное поведение – это умение отказаться от лишнего, – таинственно произнес Снейдер.



– Это еще что значит?

Петер Миллер проснулся около девяти, понежился на роскошной пуховой перине, покрывавшей двуспальную кровать. Еще в полусне он ощутил тепло тела спящей Зиги, привычно подвинулся поближе к ней. Зиги, проспавшая всего четыре часа, недовольно застонала и отодвинулась на край постели.

– Все, начиная с речи и заканчивая декольте. – Он подошел к ней и хотел расстегнуть две верхние пуговицы ее блузки, но Сабина рефлекторно ударила его по руке.

– Отстань, – пробормотала она сквозь сон.

– Извините… но никаких домогательств! – предупредила она.

Миллер вздохнул, перевернулся на спину и посмотрел на часы, прищурившись в полутьме. Потом выскользнул из-под одеяла, натянул банный халат и зашлепал в гостиную, раздвинул шторы. Стальной ноябрьский рассвет проник в комнату, заставил Петера зажмуриться. Миллер выглянул в окно. В субботу утром на черном мокром асфальте внизу машин почти не было. Петер зевнул и пошел в кухню варить первую из бесчисленных чашек кофе. И мать, и Зиги упрекали его в том, что он живет исключительно на кофе и сигаретах.

– Господи боже мой! Расстегните, пожалуйста, хотя бы верхнюю пуговицу.

Сабина сделала, как он сказал, и посмотрела на себя в зеркало над баром.

– Но так я выгляжу слишком наивно.

– По-настоящему умная женщина скрывает свой ум.

Запивая черным напитком первую затяжку, он прикинул, есть ли у него на сегодня важные дела, и решил, что нет. Во-первых, все газеты и журналы недели две будут писать только о президенте Кеннеди. А во-вторых, у него самого не было на примете ничего достойного его пера. К тому же в субботу и воскресенье людей на работе не застанешь, а дома их тревожить не стоит – они этого не любят. Недавно он закончил серию статей о проникновении австрийских, французских и итальянских гангстеров к золотому дну Реепербана – улицы ночных клубов, притонов и разврата длиной в полмили, – но деньги за них не получил. Со временем ему заплатят, а на сегодня он обеспечен. Ведь, согласно пришедшему из банка три дня назад отчету, у Миллера пять тысяч марок, а этого пока хватит.

– Хотите этим сказать, что для женщины красота важнее интеллекта? – возмутилась Сабина. – Вот от вас я такого не ожидала.

– Немез! – Снейдер прищурился. – Это важно, потому что мужчины видят быстрее, чем думают. Между прочим, вы выглядите потрясающе.

– Ленив ты, братец, – сказал Петер своему отражению в одной из до блеска отполированных Зиги сковородок, споласкивая с помощью указательного пальца чашку, – вот в чем твоя беда.

Да кого это интересует…

В дверь постучали, и в следующий момент в комнату вошел коридорный, который катил перед собой сервировочный столик с сырным колпаком, кофейником и сэндвичами.

Десять лет назад, в конце армейской службы, офицер, увольнявший его в запас, спросил, кем он хочет быть. «Богатым бездельником», – ответил Миллер. В двадцать девять лет он им не стал и вряд ли когда-нибудь станет, но такое желание все еще казалось ему вполне разумным.

– Я должен передать вам, что доктор Фреда Ромбуш только что заехала в сьют номер 705.

Петер унес приемник в ванную и закрыл дверь, чтобы не разбудить Зиги. «Гвоздем» радиопередачи был арест убийцы президента. Как и предполагал Миллер, ни о чем, кроме покушения на Кеннеди, в мире не говорили.

– Отлично. – Снейдер снял пиджак и кобуру с пистолетом. Затем повязал черную бабочку и надел жилетку в золотую полоску, закатал рукава белой рубашки и сверху натянул черные держатели для рукавов. Форма бармена шла Снейдеру.

Петер обтерся, вернулся в кухню и приготовил еще кофе, на этот раз две чашки. Перенес их в спальню, поставил на ночной столик, скинул банный халат и сел на одеяло рядом с Зиги, чьи пушистые светлые волосы рассыпались по подушке.

– Вы круто выглядите, – заметила Тина.

Ей было двадцать два года, в школе она занималась гимнастикой и, по собственным словам, могла бы стать олимпийской чемпионкой, если бы её бюст не разросся так, что не держался ни в одном спортивном костюме. После школы она устроилась учительницей физкультуры в женской гимназии. Через год Зиги стала стриптизершей в Гамбурге по одной простой причине: так она зарабатывала впятеро больше, чем в гимназии.

Уголки губ Снейдера дернулись.

Несмотря на то, что Зиги каждый вечер раздевалась на виду всего кабаре, она очень стеснялась любого пошлого слова о ее теле.

– Смотрите не привыкайте.

– Дело в том, – откровенно призналась она однажды изумленному Миллеру, – что на сцене я ничего не вижу из-за света прожекторов, вот и не смущаюсь. Если бы я увидела всех, кто на меня смотрит, то тут же убежала бы за кулисы.

Тем временем Сабина достала пистолет из кобуры, проверила магазин и положила оружие под сырный колпак.

Однако это не мешало ей, одевшись, садиться за столик и ждать, не пригласит ли ее кто-нибудь из завсегдатаев на стаканчик вина. В кабаре разрешалось только шампанское в пол-литровых, а чаще в литровых бутылках. На нем Зиги зарабатывала пятнадцать процентов комиссионных. Почти все без исключения посетители, приглашавшие ее на шампанское, рассчитывали не только зачарованно поглазеть на глубокое ущелье между ее грудями, но – увы! – Зиги была приветлива и отзывчива, к волокитам из ночного клуба относилась, скорее, сочувственно, без презрительного высокомерия, которое другие танцовщицы прятали за наклеенными улыбками.

– Мы можем идти? – спросил Снейдер.

– Бедняжки, – как-то сказала она Миллеру, – им не хватает только хорошей жены и домашнего очага.

«Еще минутку», – раздался голос Марка в ухе Сабины.

– Что значит – бедняжки?! – вспылил Миллер. – Они старые грязные мерзавцы, у которых денег куры не клюют.

По реакции Снейдера Сабина заметила, что он тоже это услышал.

– Ну, они были бы другими, если бы о них кто-нибудь заботился, – парировала Зиги с непробиваемой женской логикой.

– Что? – воскликнул он и поправил наушник.

«Я все слышал. Верните Сабину обратно живой и здоровой».

Миллер встретил ее случайно в баре «Мадам Кокетт», что рядом с кафе «Кнезе» на Реепербане. Он заглянул туда поболтать и выпить с владельцем, старым другом. Зиги – рослая (выше 170 сантиметров), с подходящей фигурой, которая девушку пониже только обезобразила бы, – раздевалась под музыку привычно, якобы чувственно, с подобающим «постельным» выражением лица. Миллер видел подобное не раз, поэтому потягивал пиво совершенно равнодушно.

– Если вы меня так об этом просите…

«Это не просьба, – перебил его Марк, – а условие».

Но когда она сняла бюстгальтер, обалдел даже он, стакан застыл у него в руках на полпути ко рту. Владелец кабаре насмешливо оглядел Петера.

На этот раз Сабина не смогла сдержать улыбку.

– Ничего фигурка, а? – спросил он.

Миллеру пришлось признаться, что по сравнению с ней лучшие девушки месяца из журнала «Плейбой» казались досками. А мышцы Зиги были такие крепкие, что ее бюст выпирал вперед и вверх без всякой поддержки.

Глава 56

В конце номера, когда зал зааплодировал, девушка сбросила маску профессиональной танцовщицы, застенчиво и даже стыдливо поклонилась зрителям, подарила им широкую, простоватую улыбку, стала похожа на не совсем выдрессированную собачку, которая вопреки ожиданиям только что принесла сбитую куропатку.

Подставная Фреда Ромбуш и правда немного походила на настоящую. Маленькая спортивная пожилая дама из ЛКА Штутгарта, которая раньше руководила обучением военной технике. Хотя она уже три года была на пенсии, но все еще имела разрешение на ношение оружия и регулярно тренировалась в стрелковом тире. Кроме того, под блейзером на ней был пуленепробиваемый жилет.

И Миллера подкупили не танец и не фигура, а именно эта улыбка. Он попросил узнать, не хочет ли Зиги выпить с ним, и за ней послали. Миллер сидел за одним столиком с хозяином, поэтому Зиги отказалась от шампанского, попросила джин с тоником. К удивлению Миллера, с ней оказалось очень легко беседовать, и он вызвался отвезти ее домой после закрытия клуба.

Почему она добровольно согласилась на эту работу, Сабина не могла себе объяснить. Вероятно, ЛКА уговорило ее, предложив соответствующий гонорар.

Она согласилась, но с очевидными оговорками. Миллер решил действовать хладнокровно и не домогался ее в тот вечер. Дело было ранней весной, Зиги вышла из кабаре в самом заурядном байковом пальто. Миллер подумал, что она надела его нарочно.

Только бы все получилось.

Они поговорили за чашкой кофе, Зиги оттаяла и весело болтала. Петер узнал, что ей нравится поп-музыка, искусство, она любит гулять по набережной Альстера, содержать дом и возиться с детьми. Потом, раз в неделю, в ее выходной, они стали встречаться, ходили в кино или ресторан, но вместе не спали.

Уже битый час Сабина стояла со своей сервировочной тележкой в сьюте рядом с мини-баром, который нельзя было увидеть через балконную дверь со стороны пляжа. Время от времени она поглядывала на двойника Ромбуш. Женщина сидела на диване, преспокойно погрузившись в материалы симпозиума.

Команда криминалистов-техников и токсикологов только что покинула сьют. Сотрудницы, как и Сабина одетые в униформу горничных, обыскали все комнаты. Но безрезультатно. Никаких камер, жучков, взрывчатки, никаких замаскированных смертельных ловушек. Даже бутылки в мини-баре не были вскрыты, и, вероятно, ни орехи в миске, ни приветственный шоколад не содержали яда.

Через три месяца Миллер все-таки положил ее к себе в постель, а потом предложил переехать к нему. Зиги, которая серьезно относилась к важным событиям своей жизни, уже решила, что любит Петера и выйдет за него замуж, оставалось решить только одно: как добиться Миллера – тем, что не спать с ним, или наоборот. Заметив, что ему, если захочется, ничего не стоит положить на вторую половину матраса любую другую девушку, Зиги решила переехать к Петеру и облегчить ему жизнь настолько, чтобы он захотел на ней жениться. К концу ноября они уже полгода жили вместе.

Как бы ни должна была умереть Фреда Ромбуш – если ее смерть вообще планировалась, – это случится не так, как они до сих пор предполагали.

После того как Майбах убила министра Хирша без многодневной подготовки, здесь все могло произойти так же спонтанно. Чем дольше Сабина думала о взаимосвязях, тем меньше ей хотелось спасать дважды нобелевского номинанта Фреду Ромбуш, которую этажом ниже усмирял Кржистоф.

Даже почти не привыкший к дому Миллер вынужден был признать, что она хорошо управляется с хозяйством и занимается любовью со здоровым, энергичным наслаждением. Зиги никогда не говорила о замужестве прямо, но частенько на него намекала. Миллер притворялся, будто не замечает. Прогуливаясь под солнцем по берегу озера Альстер, она вдруг заговаривала с каким-нибудь малышом под благосклонными взглядами мам.

«По-прежнему ничего?» – раздался вопрос Марка в наушнике Сабины.

– Петер, посмотри, какая прелесть, – вздыхала она.

– Нет, – ответила она в микрофон, спрятанный под воротничком блузки.

– Ага, очаровательно, – бормотал Миллер.

«Где Снейдер?»

После этого она по целому часу не разговаривала с ним, потому что он не пожелал понять намек. Но вместе они были счастливы, особенно Миллер, которого все преимущества жизни с женщиной, все очарование любви без брака, устраивали как нельзя лучше.

– Все еще снаружи в панорамном коктейль-баре, – ответила Сабина.

Выпив полчашки кофе, он скользнул под одеяло и обнял Зиги сзади, прошелся рукой по ее телу, зная, что от этого она проснется. Через пару минут Зиги застонала от удовольствия и перевернулась на спину. Миллер нагнул голову и поцеловал Зиги в грудь. Все еще не пробуждаясь, она несколько раз вздохнула и обвила его руками. Через десять минут они, дрожа от удовольствия, занялись любовью.

– Ничего себе способ меня разбудить, – проворчала она потом.

На седьмом этаже между крыльями с номерами люкс прямо у лестницы находился панорамный коктейль-бар с мягкими диванчиками и библиотечным стеллажом. Снейдер стоял за барной стойкой, смешивал коктейли для гостей – очевидно, он знал много рецептов, – и нажимал кнопку для капучино на кофемашине. С этой центральной точки он видел как лестницу, так и коридоры с лифтами, ведущие к сьютам.

– Бывает и хуже, – ответил Миллер.

При этом он тоже был на виду у всех, включая убийцу. Но Снейдер придерживался своей философии, что как раз очевидное часто и не замечают.

– Который час?

«Что-то я не слышу мотивации в голосе», – заметил Марк.

– Почти двенадцать, – солгал Миллер, понимая, что Зиги запустит в него чем-нибудь, если узнает, что сейчас только десять и проспала она всего пять часов. – Но если хочешь спать – спи.

– Сказать тебе правду?

– М-м-м-м-м. Спасибо, дорогой, ты так добр, – ответила Зиги и заснула.

«Мне? Буду рад!»

Когда зазвонил телефон, Миллер уже выпил кофе и стоял на пороге ванной. Он унес аппарат и снял трубку.

Она помедлила с ответом.

– Петер?

– Мне не очень-то хочется спасать жизнь этой женщине.

Подставная Ромбуш подняла на нее глаза, но Сабина помотала головой и показала рукой на нижний этаж.

– Да, кто это?

– Когда я думаю о том, какие преступления она совершила, прикрываясь наукой, у меня желчь к горлу подступает.

«Разве так не всегда было в ходе истории?»

– Карл, – в голосе звучало нетерпение. – Карл Брандт. Что с тобой? Еще не проснулся?

В голове у Миллера прояснилось.

– Да, да. Конечно, Карл. Прости, я только что встал. В чем дело?

– Послушай, я звоню насчет того еврея-самоубийцы. Мне бы хотелось с тобой поговорить.

– Возможно, но ты не видел все те детские скелеты. Что это за монстры, которые так поступают с младенцами?

– Какого самоубийцы? – спросил сбитый с толку Миллер.

«Может, Ромбуш не знала, с чем она экспериментировала?»

– Который вчера ночью отравился газом в Альтоне. Вспомнил или нет?

– Ты издеваешься надо мной? Конечно, она все знала! И такому человеку я должна помогать? – Она помедлила. – Снейдер тоже слушает?

«Нет, я организовал для тебя отдельную частоту».

– Да, конечно, вспомнил, – ответил Миллер. – Я и не знал, что он еврей. Что там такое?

– Спасибо. – Сабина помолчала. – В самом начале я ненавидела эту монахиню за то, что она сделала, и за то, что люди умерли так ужасно.

«А сейчас смотришь на это иначе?»

– Я бы хотел с тобой поговорить, – повторил полицейский инспектор. – Но не по телефону. Мы сможем встретиться?

– Немного. Я все еще не стану утверждать, что все они заслужили такую смерть, но чем больше узнаю, тем больше понимаю Магдалену и ее дочь. И у меня разрывается сердце при мысли о том, что отчасти виновна в самоубийстве Майбах. – Голос Сабины задрожал. – Она всего лишь хотела раскрыть правду.

Репортерский нюх Миллера проснулся мгновенно. Тот, кто хочет что-то рассказать, но не решается говорить об этом по телефону, должен считать свои сведения важными. А Брандт, Миллер был уверен, не станет осторожничать по пустякам.

«Но какими методами», – перебил ее Марк.

– Договорились, – сказал он в трубку. – К обеду освободишься?

– Да, верно, кто я такая, чтобы определять правых и виноватых. Для этого у нас есть судьи и законы.

– Освобожусь, – согласился Брандт.

«Просто постарайся воспринимать это как работу, а когда все закончится, возьмем небольшой тайм-аут».

– Хорошо. Я угощаю, если принесешь что-нибудь стоящее. – Миллер назвал небольшой ресторанчик на Гусином рынке, условился встретиться с Брандтом в час дня и повесил трубку. Он все еще недоумевал, потому что ничего стоящего в самоубийстве старика, еврея или нет, из трущоб Альтоны не находил.

– Чем ты планируешь заняться? – Она хотела, чтобы вопрос прозвучал как бы между прочим, но заметила, что ее сердце забилось сильнее. Господи, как будто подросток.

«Мы могли бы посмотреть на скелеты динозавров в музее, – пошутил он. – Или снова сходить в кино».

За обедом молодой инспектор поначалу, казалось, избегал говорить о том, зачем пригласил Миллера, но, когда подали кофе, сказал: «Так вот об этом старике».

– Только на этот раз фильм выбираю я. В конце концов, за тобой должок – это ведь по моему совету тебя взяли в команду.

– Да, – откликнулся Миллер, – что ты хотел мне сказать?

«Ого! Это ты мне должна, потому что я поймал Майбах. Фильм выберу я».

– Что? Да она прикончила бы тебя и Кржистофа, если бы не я.

– Ты, конечно, как и все мы, слышал, что творили с евреями нацисты во время войны и даже до нее?

«Да, но до этого я выбил у нее из руки оружие. К тому же, что касается фильмов, у меня не такой плохой вкус, как ты всегда говоришь».

– Конечно. Нам в школе об этом все уши прожужжали, верно?

– Ладно, ты победил, – сдалась Сабина. – Будем смотреть один из твоих научно-фантастических фильмов о зомби, который почти получил «Оскар». Мне безразлично, главное, что в кино, – подумала она.

Миллер был смущен и озадачен. Ему, как и большинству молодых немцев, с восьми или девяти лет втолковывали в школе, что он и все его сограждане повинны в ужасных военных преступлениях. Тогда он впитывал эти слова, не понимая даже, о чем шла речь.

«Хорошо».

Она представила, как Марк расплылся в улыбке, и тоже улыбнулась. Было так хорошо немного повалять дурака. Затем она снова посерьезнела.

Да и трудно было выяснить, что же имели в виду учителя в первые послевоенные годы. Некого было спросить, никто и говорить об этом не хотел – ни учителя, ни родители. Только повзрослев, Миллер сумел прочитать немного о происшедшем, и, хотя прочитанное вызвало у него омерзение, виноватым себя он не почувствовал. То было другое время, и время это ушло. Какой-то внутренний голос убеждал Миллера, что война не имеет к нему никакого отношения, поэтому он не пытался узнать имена, даты, подробности. И теперь недоумевал, зачем Брандт заговорил об этом. Карл тоже смутился, помешивал кофе, не зная, как начать.

– Тот старик, – продолжил он наконец, – был немецкий еврей. Узник концлагеря.

– Что я еще хотела сказать…

«Я должен тебя прервать! – крикнул Марк. – У Снейдера посетитель».

Миллер вспомнил лицо мертвеца на носилках. Его разобрало любопытство. Значит, старика освободили союзники восемнадцать лет назад. А ведь он мог бы еще жить.

Сабина схватила свою тележку и толкнула ее в соседнюю комнату. Там тоже была дверь, которая вела в коридор. Она выкатила тележку, закрыла дверь и медленно направилась вниз по коридору.

Впервые Петер столкнулся с узником концлагеря. Не встречал он и эсэсовских убийц, он был в этом уверен. Миллер узнал бы в них военных преступников. Такие люди должны отличаться от других.

В дальнем конце находился бар. Сабина видела, что Снейдер с кем-то разговаривал, и хотела уже выхватить пистолет из-под колпака. Но это был полицейский в униформе.

В голове журналиста всплыли подробности суда над Эйхманом, проходившего два года назад в Иерусалиме. Сообщения о нем неделями не сходили с первых полос газет. Он восстановил в памяти лицо за стеклом будки, вспомнил, что больше всего его поразила заурядность этого лица, его удручающая обыденность. Только прочитав материалы суда, Петер узнал немного о том, чем занимались войска СС и как им удалось избежать наказания. Но в отчетах речь шла только о Польше, СССР, Венгрии, Чехословакии – делах далеких и давних. Он не чувствовал себя к ним причастным.

– О чем они говорят? – прошептала она.

Миллер мысленно вернулся в настоящее, и ему опять стало неловко от слов Брандта.

«Снейдер отчитывает полицейского, потому что не хочет, чтобы на этаже были люди в форме, – ответил Марк. – Момент… я переключу тебя на частоту Снейдера, и ты тоже сможешь слушать».

В наушнике Сабины щелкнуло, потом она услышала голос Снейдера.

– Рассказывай, – попросил он инспектора.

«…у вас есть с собой камера?»

«Да, ваш техник отправил меня с ней наверх».

Вместо ответа Брандт вынул из «дипломата» пакет в коричневой бумаге и передал его журналисту.

Издалека Сабина увидела, что полицейский держит в руке что-то маленькое. Снейдер взял предмет в руку, чтобы рассмотреть.

– У старика остался дневник. Собственно, самоубийца был не так уж стар. Пятьдесят четыре года. По-видимому, он начал записи еще в войну, хранил в портянках, а потом перепечатал. Так и получился дневник.

«Высокоэффективная цифровая камера с функцией видеозаписи. Неплохо, Крюгер».

Миллер оглядел пакет почти равнодушно.

«Спасибо», – вмешался в разговор Марк.

– Где ты его нашел?

«Зачем она вам нужна?» – спросил полицейский.

– Он лежал рядом с телом. Я взял его с собой. Вчера вечером прочел.

«Для балкона. Вы не подумали о том, что снайпер может стрелять в комнату из лодки с воды?» – спросил Снейдер.

Миллер вопросительно посмотрел на школьного друга:

«О’кей. – Полицейский указал на камеру. – Но разве вам для этого не нужно судебное решение?»

– Старику было плохо там, в концлагере?

«Нет, – осадил его Снейдер. – Это не наблюдение, которое длится более двадцати четырех часов. Если уж вы настолько мотивированы, отнесите камеру в сьют 705. А затем исчезните с этого этажа. Я не хочу видеть здесь никого в полицейской форме!»

– Ужасно. Я и представить себе не мог, что над людьми могли так издеваться.

«Все ясно». – Мужчина развернулся и зашагал по коридору.

– Зачем ты принес дневник мне?

Брандт смутился окончательно. Пожал плечами и сказал:

Тем временем Сабина уже вернулась со своей тележкой к главному входу в сьют. Двойник Ромбуш подняла глаза, когда она вошла внутрь.

– Думал, ты захочешь об этом написать.

– Все в порядке, – заверила ее Сабина. – Нам принесут камеру для балкона.

– Кому теперь принадлежит дневник?

Вскоре в дверь постучали.

– Войдите! – крикнула Ромбуш.

– По закону – наследникам Таубера. Но нам их никогда не найти. Так что теперь им владеет полицейское управление. Но там его подошьют к делу, и все. Если хочешь – забирай его. Только не говори, что дневник тебе отдал я. Мне бы не хотелось неприятностей на службе.

Дверь открылась, и вошел полицейский. Теперь Сабина увидела его вблизи. Он был симпатичный, с сухощавым лицом и ясными глазами.

Миллер расплатился, они вышли на улицу.

Он огляделся в сьюте.

– Хорошо, я его прочитаю. Но ничего не обещаю. Возможно, из него получится статья для журнала.

Брандт повернулся к Петеру, улыбаясь лишь уголками рта, и сказал:

– Вот камера для балкона. Установить ее?

– Ты бессовестный циник.

– Нет, – ответил Миллер. – Просто меня, как и большинство людей, заботит насущное… А я-то думал, десятилетняя служба в полиции тебя закалила. Значит, дневник тебя взволновал, так?

– Нет, спасибо, я сама сделаю. – Сабина протянула руку.

Он передал ей прибор.

Брандт посерьезнел, взглянул на пакет под мышкой у Миллера и печально кивнул.

Сабина заметила, как натянулась во время движения его рубашка на торсе. Видимо, парень слишком много тренировался в последнее время. Мимоходом она взглянула на его брюки. Они были слишком коротки, минимум на два сантиметра.

Здесь что-то не так.

– Да, взволновал. Никогда не думал, что такой кошмар мог быть на самом деле. Кстати, там не только прошлое. Эта история закончилась в Гамбурге лишь вчера. Прощай, Петер.

Ее сердцебиение ускорилось. Незаметно она разглядывала его лицо. Внимательнее, чем обычно, чтобы запомнить каждую деталь.

– Что-то не так? – спросил полицейский.

Инспектор повернулся и ушел, не подозревая, что встретится с Миллером очень скоро.

Сабина помотала головой.

– Вы из Баварии?

Он кивнул.

Глава 2

Сабина улыбнулась.

– Я тоже.

Домой Петер вернулся в начале четвертого. Он бросил пакет на стол в гостиной и перед тем, как взяться за него, пошел в кухню сварить кофе. Наконец уселся в любимое кресло с сигаретой и чашкой кофе под рукой.

Она заметила тональное средство у него на лице. Правда, только в одном месте на щеке. Что он пытается там скрыть?

Она присмотрелась и разглядела.