Джерри снова дает ему тычок, и Калеб продолжает:

– Чтобы за вами шпионить!

Я опять закатываю глаза и раздраженно вздыхаю.

Я некоторое время сижу молча. Не могу сразу врубиться.

– Мне что – установить вокруг дома забор под высоким напряжением?

– Когда я спускался, то сломал водосток…

На лице его – тень облегчения. Похоже, больше Калебу каяться не в чем.

— Встретимся в офисе, — говорю я и кладу трубку, не дожидаясь ответа.

– Что ж, не сомневаюсь, твой отец все отремонтирует. – Я снова делаю шаг назад, пытаясь избежать бессмысленного разговора.

Я сижу некоторое время на краю постели. Обхватываю голову руками, пытаюсь заплакать, но глаза остаются сухими. Почему-то так еще больнее.

– Нет-нет, Сэмюэл, – решительно возражает Джерри. – Калеб сделает все, что вы скажете. Разумеется, я все починю, но он должен загладить вину.



Ох уж эти люди со своим бесконечным стремлением все исправить. Как они измеряют, восполнен ли ущерб? Однако мне в голову приходит одна идея. Я на это не рассчитывал и не знаю, откуда она взялась, должно быть, откуда-то из подсознания.

Еду в офис. Еще нет и шести часов. Раннее утро — лучшее время в Лос-Анджелесе для автомобилиста. Единственное время, когда на дорогах нет пробок. Большинство людей за рулем в это время направляются к чему-то дурному или возвращаются после чего-то дурного. Я хорошо знаю эти ранние утра. Я вела машину сквозь туман и серый свет начинающейся зари много раз, спеша на место кровавого преступления. Как и сейчас. Всю дорогу я думала об Энни.

– Хорошо, – говорю я. – Пусть сходит завтра со мной на похороны. Это и будет его искупление.

Мы с Энни познакомились в средней школе, когда нам обеим было по пятнадцать лет. Она вскоре должна была возглавить группу поддержки школьной футбольной команды, я же была бесшабашной хулиганкой, покуривавшей травку и любившей все быстрое. В иерархии средней школы мы никак не должны были пересечься. Вмешалась судьба. Во всяком случае, я всегда так считала.

Джерри бросает на меня потрясенный взгляд. Мальчишка смотрит с ужасом.

Месячные пришли как раз посредине урока математики, и я с разрешения учительницы схватила сумку и бросилась к туалету. Месячные у меня начались всего восемь месяцев назад, я к ним еще не привыкла и жутко смущалась.

– Ну… – начинает его отец, – не уверен…

Я заглянула в туалет и с облегчением увидела, что там никого нет. Я заскочила в кабинку и только собралась решить проблему, как услышала всхлипывания, они заставили меня замереть с прокладкой в руке. Я затаила дыхание и прислушалась. Всхлипывания повторились и перешли в тихое рыдание. Кто-то плакал в соседней кабинке.

– Ясно, – отмахиваюсь я. – Мне нужна помощь на похоронах. Но если вы предложили лишь для очистки совести, просто для вида, я лучше пойду, премного благодарен.

Я всегда была жалостлива к страдальцам. Ребенком мечтала стать ветеринаром. Если мне встречалась подбитая птица, собака, кошка или другое ползающее или бегающее существо, я обязательно тащила его домой. Чаще всего мои найденыши не выживали. Но те, которым повезло выздороветь, поддерживали меня в крестовом походе против смерти. Сначала родители считали мое пристрастие к калекам забавным, но после очередного путешествия к ветеринару пришли в раздражение. Впрочем, оно не привело к запрету на мои деяния в стиле матери Терезы.

– Конечно, он будет вас сопровождать! – быстро отвечает Джерри. – Правда, сынок?

Когда я подросла, моя благотворительность распространилась на людей. Если над кем-то издевались, то я или вступалась, или подходила потом и узнавала, как человек себя чувствует. В школьном рюкзачке я всегда носила аптечку и в последних классах пораздавала кучу бинтов. Меня не беспокоила эта черта моего характера. Странная вещь, я с ужасом думала о необходимости встать и отправиться в туалет посреди урока, чтобы воспользоваться прокладкой, но никогда не обращала внимания на то, что меня дразнят «нянечка Смоуки». Ничуть. Я знаю: именно эта черта характера привела меня в ФБР. Решение найти источник боли — преступников, которым нравится причинять людям боль. Еще я знаю: то, что мне довелось увидеть за годы работы в ФБР, здорово меня изменило. Я стала осторожнее в выражении сочувствия. Моей аптечкой стала команда детективов, а бинтами — пара наручников и тюремная камера.

Я стараюсь не смотреть на Калеба – боюсь рассмеяться.

Так что когда я услышала, что кто-то плачет рядом со мной, я быстро и механически положила на нужное место прокладку, забыла все свое смущение, натянула джинсы и выскочила в комнату. Остановилась перед дверями кабинки, откуда слышались рыдания.

– Ровно в восемь, – твердо говорю я и оставляю соседей топтаться у дверей. Но уже на середине лестницы меняю мнение. Приходится снова спускаться. – Калеб! – окликаю я. Малец, уже повернувшийся уходить, оглядывается. – Подойди-ка.

— Эй, привет! Ты там в порядке?

Он вопросительно смотрит на отца, и тот кивает. Мальчик покорно идет к двери. Я наклоняюсь так низко, как только позволяет поясница.

Рыдания прекратились, но шмыганье носом продолжалось.

– Слушай внимательно, – говорю я, и он впивается в меня немигающим взглядом. – Мне нужно, чтобы завтра на похоронах кто-нибудь совершил для меня отчаянный поступок. Весьма отчаянный.

— Уходи. Оставь меня в покое.

– Что-то противозаконное? – почти с интересом спрашивает он.

Я немного постояла, не зная, как поступить.

– Сомневаюсь, что это противозаконно, – немного поразмыслив, отвечаю я. – Но людям вряд ли понравится. Именно поэтому мне нужна твоя помощь.

— У тебя что-то болит?

Он молча смотрит на меня, ожидая продолжения.

— Нет! Просто оставь меня в покое.

– Ну, так ты поможешь?

Я поняла, что никакой физической травмы, требующей моей помощи, нет, и уже хотела последовать совету и уйти, но судьба остановила меня… Я снова осторожно спросила:

– Да, помогу, – кивает Калеб.

— Послушай… Может, я как-то могу помочь?

Голос, ответивший мне, был печальным.

– Захвати дымовые шашки.

— Никто не может помочь. — Последовало молчание, затем рыдания зазвучали с удвоенной силой.

У Калеба загораются глаза.

Никто не способен плакать так горько, как пятнадцатилетняя женщина. Никто. Тут в рыдания вкладывается все сердце, ничего не остается. Все, конец жизни.

Поднявшись наверх, я снова сажусь за стол и снимаю с коробки крышку. Внутри ровно то, что я ожидал там найти: стопка газетных вырезок, атлас, поля которого пестрят заметками, датами и вопросительными знаками. Однако я не узнаю` почерк, не могу сказать, я это писал в детстве или кто-то другой. Маленький меч исчез, а я так надеялся, что он окажется внутри и жар, исходящий от него, убедит меня: все произошло на самом деле. Мог ли я выдумать наши приключения? Или это была всего лишь игра, наподобие игр Калеба, который с палкой разгуливает по ферме, представляя, что это меч?

— Будет тебе. Не может быть, чтобы все было так плохо.

Но у меня остались смутные воспоминания, как давным-давно я отдал Абре эту коробку. Эти воспоминания похожи на сон, очень знакомый сон. Впрочем, какая разница – меча внутри нет.

Я услышала шорох, и дверь кабинки резко распахнулась. Передо мной с распухшим лицом стояла очень хорошенькая блондинка. Я сразу ее узнала и пожалела, что не послушалась ее совета и не ушла. Энни Кинг. Лидер группы поддержки. Одна из тех девиц. Ну, вы знаете их, самодовольных, идеальных, которые пользуются своей красотой и прекрасными фигурами, чтобы править королевством средней школы. Увы, именно так я считала в то время. Я отнесла Энн к определенной категории и осудила, хотя люто ненавидела, когда осуждали меня. И она была в ярости.

Я закрываю крышку, отодвигаю коробку на край стола, беру галстук и направляюсь к зеркалу, чтобы снова попытаться завязать непослушный узел.

— Что ты обо мне знаешь? — Голос был полон злости, и эта злость была направлена на меня.

Я таращилась на Энн, слишком удивленная, чтобы тоже разозлиться. Вдруг ее лицо сморщилось, и ярость исчезла быстрее, чем появилась. По щекам Энн потекли слезы.

17

— Он показал всем мои трусики. Как он мог так поступить после того, что он мне говорил?

В самые решающие моменты жизни нужно действовать не думая и выполнять необходимое, ибо, если сомневаться, время уйдет и вы окажетесь по уши в новых проблемах.

— А? Кто?.. Что говорил?

Когда я услышал, как хлопнула москитная сетка, мне следовало немедленно унести с чердака ноги, закрыть за собой дверь и выскочить в коридор. Пусть мистер Теннин застал бы меня там, задыхающегося и в подозрительном виде, но доказать все равно ничего бы не сумел.

Иногда, даже в средней школе, легко открыться незнакомому человеку. И она начала говорить, тем более что, кроме нас, никого в туалете не было. Защитник из футбольной команды, некий Дэвид Рейборн, встречался с ней почти полгода. Он был красив, умен и, казалось, действительно влюблен. Вот уже несколько месяцев он уговаривал ее «пойти до конца», но она не соглашалась. Но он был так искренен в любовных клятвах, что несколько дней назад она сдалась. Он был очень ласков и заботлив. Когда же все кончилось, он обнял ее и спросил, нельзя ли ему взять ее трусики на память о дивном моменте. Он сказал, что это будет их общий маленький секрет, нечто такое, о чем никто из посторонних никогда не узнает. Немножко дико, однако мило. Даже романтично. Сейчас, повзрослев, я плохо понимаю, как можно было воспринять его просьбу таким образом. Но когда тебе пятнадцать…

Но я все раздумывал и пытался найти выход из положения. То есть начал действовать слишком поздно.

Когда я спустился по чердачной лестнице, кто-то уже поднимался наверх. Я оттолкнул сумку от двери, захлопнул створку за собой – протяжный скрип, щелчок! – и снова очутился на темном и пыльном чердаке. Затем пошел по главному проходу и свернул в сторону, туда, где, как мне казалось, мистер Теннин спрятал свой секрет.

— Так вот. Сегодня, когда я уходила с поля после тренировки, они все там собрались. Ребята из команды. Дэвид тоже был с ними. Они все показывали на меня пальцами, ржали и строили всякие рожи. Затем он это сделал. — Лицо Энн сморщилось, и я поёжилась, догадываясь, что последует. — Он поднял их вверх. Мои трусики. Как трофей. Затем он улыбнулся, подмигнул ребятам и заявил, что пока это лучшее пополнение его коллекции.

Я затаился за мешком для мусора, в который мы убирали искусственную елку, и принялся ждать.

На сей раз девушка разрыдалась так, что у нее подкосились ноги и она привалилась ко мне. Я мгновение поколебалась (но только мгновение) и прижала ее к себе. В туалетной комнате, сидя на кафельном полу, я обнимала полузнакомую девушку и шептала ей в волосы, что все обязательно наладится.

Вот открылась дверь в комнату и снова закрылась. Я надеялся, что мистер Теннин просто за чем-нибудь вернулся и скоро уйдет, но нет. Похоже, он рылся в своем багаже. Я слышал, как он что-то бубнит и роняет на пол вещи. Затем под ногами застонали половицы – он двигался в направлении чердака. Скрипнула и щелкнула дверь, на потолок легло пятно света из комнаты мистера Теннина. Тяжело и неуклюже он вскарабкался по ступеням. Но сквозь щели между коробками я увидел отнюдь не нашего постояльца.

Через несколько минут рыдания утихли, перешли во всхлипывания, затем вообще прекратились. Энн оттолкнула меня, встала и вытерла лицо ладонями. Она избегала смотреть на меня, и я поняла, что ей неловко.

Я увидел мистера Джинна.

— Эй, у меня есть идея, — сказала я, поднимаясь. Это было внезапное решение. Неожиданное, но, несомненно, правильное. — Давай, пошли отсюда. Не будем возвращаться в класс.

Что же он здесь забыл? Меня так и подмывало выскочить из укрытия и велеть ему проваливать. Зачем добропорядочному человеку тайком пробираться на чужой чердак? Но, возможно, он появился не просто так.

Она взглянула на меня и прищурилась:

Поэтому я молча наблюдал и ждал.

— Прогуляем?

Щелкнув выключателем и не дождавшись света, мистер Джинн выругался. Он проковылял до середины чердака, открыл несколько ящиков, переставил пару коробок туда-сюда, но без особого усердия. Чердак был очень большим и к тому же очень темным, а старик явно не знал, с чего начинать. Он подошел к тому месту, где я прятался, и остановился. Я был уверен, что мистер Джинн пристально разглядывает именно тот мешок, за которым притаился я. Но если он понял или знал, где я скрывался, то не подал виду.

Я кивнула и улыбнулась:

Вдруг мистер Джинн развернулся, направился к выходу и стал спускаться в комнату.

— Ага. Всего один денек. Мне кажется, ты заслужила отдых, верно?

И тут снова послышался хлопок парадной двери. Но не потому, что дом покинул старик, нет – явился кто-то еще.

Мне всегда потом казалось, что ее решение было таким же спонтанным, как и мое. Она улыбнулась. Совсем чуть-чуть, но улыбнулась.

Мистер Джинн мгновенно преодолел остаток лестницы – я и не догадывался, что он способен двигаться так быстро. Чердачную дверь старик закрыл совершенно бесшумно – не представляю, как ему это удалось.

— Ладно.

На лестнице, что вела с первого этажа на второй, послышались шаги другого человека. На чердаке тем временем становилось все жарче. Пот стекал к уголкам моих глаз и капал с кончика носа. Руки от чердачной пыли покрылись слоем грязи и чесались.

Вот так мы и подружились. В тот день она выкурила свой первый косячок (с моей подачи), а еще через неделю она ушла из группы поддержки. Мне было бы приятно рассказать, как мы поквитались с Дэвидом Рейборном, но, увы, мы так ничего и не сделали. Несмотря на свою репутацию жуткой задницы, он по-прежнему привлекал девчонок и забирал у них трусики в качестве трофеев. Потом он стал выдающимся защитником в колледже и даже играл несколько сезонов в Национальной футбольной лиге. Кое-кто скажет: «Это доказывает, что в мире нет справедливости». Но можно взглянуть на это по-другому. Дэвид свел меня и Энни, и наша дружба была такой прекрасной, что я почти простила его за тот поступок.

Однако я не шевелился.

Скрипнула дверь спальни, а затем тихо лязгнул замок. Кто-то быстро прошел по комнате и открыл дверь на чердак. Человек взбежал по лестнице, а когда он очутился на виду, я узнал лысую голову мистера Теннина.

Мы были связаны друг с другом на молекулярном уровне, как бывает только у солдат и подростков. Вне школы мы все время проводили вместе. Она уговорила меня бросить курить травку. Я последовала ее совету, потому что стала хуже учиться. Я же убедила ее, что стоит опять начать встречаться с парнями. Она утешала меня, когда усыпили Бастера, собаку, которая жила с нами с той поры, когда мне было пять лет. Я была с ней, когда умерла ее бабушка. Мы вместе учились водить машину, вместе разбирались с конфликтами, росли, становились женщинами.

– Ну и ну, – обеспокоенно пробормотал он.

У нас с Энни были самые близкие отношения, какие только могут быть между людьми: дружба в период, когда вы из ребенка превращаетесь во взрослого. Воспоминания об этом периоде вы храните всю жизнь, до могилы.

Мистер Теннин пошел по главному проходу прямо к тому ряду, где сидел я, затем остановился и огляделся. А потом посмотрел в моем направлении. Я видел только одну сторону его лица, обращенную к маленькому чердачному оконцу, и мистер Теннин выглядел очень встревоженным. Но надолго он на месте не задержался, а нырнул в один из узких проходов. Тут я понял, что искал совсем не там.

Потом случилось то, что и должно было случиться. Мы окончили среднюю школу. Я тогда уже была с Мэттом. Энн познакомилась с Робертом и решила поездить с ним по стране, прежде чем поступать в колледж. Я ждать не стала и сразу поступила в Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе. Мы поступили так, как поступают все: поклялись дважды в неделю звонить друг другу и сделали то, что делают все: сосредоточились на личной жизни и не разговаривали почти целый год.

Он прошел по ряду, подвинул несколько ящиков, взгромоздился на них, а потом снял с одной из балок небольшую коробку. Так вот где он ее спрятал! Мистер Теннин открыл крышку, и оттуда разлился теплый оранжевый свет, словно внутри лежал небольшой фонарик на батарейках.

Однажды я вышла из аудитории… и увидела ее. Она показалась мне дикой и прекрасной, и я почувствовала радость, и боль, и томление, пронзившие меня, как аккорд гитары Гибсона.

— Как дела, студентка? — спросила она, глядя на меня блестящими глазами.

Он проверил, все ли на месте, снова убрал наверх и быстро ушел в свою комнату. Снизу послышался звук закрывающейся створки окна – кажется, через него-то и удрал старик.

Я не ответила, но обняла ее и чертовски долго не отпускала.

Мистер Теннин вышел из комнаты, закрыв за собой дверь, и спустился на первый этаж, а вскоре донесся звук хлопнувшей москитной сетки.

Мы отправились на ленч, и она рассказала мне о своих приключениях. Они проехали через пятьдесят штатов почти без денег, многое повидали, многое совершили. Сексом они занимались в настолько необычных местах, что разнообразия хватит на всю жизнь. Она таинственно улыбнулась и положила на стол руку:

— Смотри.

Я наконец-то облегченно выдохнул, выбрался из-под мешка с елкой и быстро пошел в нужном направлении. Передвинул ящики, влез на них и снял с балки коробку.

Я увидела обручальное кольцо, ахнула, как от меня и ожидалось, мы засмеялись и долго говорили о будущем, о предстоящей свадьбе. Нам казалось, что мы вернулись в среднюю школу.

Я хотел открыть ее прямо там, но решил, что лучше будет это сделать в своей комнате при дневном свете, поэтому поставил ящики на место и выбрался с чердака. Коробка была небольшой, однако тяжелой, держать ее приходилось обеими руками, так что спускаться оказалось непросто – два раза я чуть не свалился с лестницы.

Я была ее подружкой на свадьбе, а она на моей. Они с Робертом переехали в Сан-Франциско, мы же с Мэттом остались в Лос-Анджелесе. Шло время. Но я не забывала каждые шесть-семь месяцев звонить ей, и мы снова оказывались в том дне, когда прогуляли уроки, и опять были молодыми, свободными и счастливыми.

К моей радости, дверь чердака не защелкнулась, и я спокойно выбрался.

Роберт, поганец, вскоре ее бросил. Через несколько лет я проверила его по нашим данным, надеясь обнаружить, что он ничего в жизни не добился и несчастен. Но выяснила, что он погиб в автокатастрофе. Я до сих пор не знаю, почему Энни никогда мне этого не говорила.

В комнате мистера Теннина царил беспорядок: повсюду валялась одежда и разбросанные бумаги, с кровати даже стащили матрас. Должно быть, мистер Джинн устроил здесь обыск. Но зачем? Наверняка ради того, что находилось у меня в руках.

Когда я начала работать в Бюро, я имею в виду, по-настоящему работать, время между звонками растянулось до года. Затем до полутора. Я согласилась стать крестной ее дочери, но — стыдно признаться — видела крестницу лишь однажды, а Энн вообще не видела мою дочь. Что еще сказать? Жизнь шла вперед, как ей и положено.

Кто-то может меня осудить. Наплевать! Я только знаю, что не важно, сколько мы не общались, год или два. Когда мы разговаривали, казалось, что никакого времени в принципе не существует.

Я быстро покинул комнату, затворив за собой дверь, и поспешил к себе. Замок я запер, чего обычно никогда не делал, потом подбежал к окнам и закрыл их на задвижки, а после и занавески задернул. Не представляю, каким образом мистеру Джинну удалось улизнуть через окно, но я не желал, чтобы он забрался в мое.

Примерно три года назад умер ее отец. Я сразу же поехала к ней и провела в Сан-Франциско больше недели, помогая ей. Или стараясь помочь. Энни выглядела постаревшей, опустошенной, измученной. Меня тогда поразило странное обстоятельство: переживания и возраст сделали ее еще красивее. В ночь после похорон мы сидели на полу в ее спальне, и она плакала в моих объятиях, а я шептала ей в волосы слова утешения.

Коробку я поставил на постель. Из-за пояса вытащил полу рубашки и вытер лицо от пота и пыли. По сравнению с духотой чердака июльская жара в моей комнате казалась прохладой. Я уселся на кровать и снял крышку с коробки.

Когда умер Мэтт, она мне не позвонила, что, впрочем, естественно. Энни ненавидела новости, она никогда не смотрела по телевизору новостные программы и не читала газет. Так что она просто не знала о том, что случилось. Я тоже ей не позвонила, сама не знаю почему.

Время шло к ужину. Задергивая занавески, я заметил, что небо на востоке, над церковью, потемнело, словно надвигалась очередная гроза. Верхние ветки дуба угрожающе раскачивались. Но мне недосуг было размышлять о погоде, я просто хотел открыть коробку.

Я думаю об Энни по дороге в Бюро. Думаю и дивлюсь своей реакции на ее смерть. Я ощущаю печаль. Даже скорбь. Но это чувство не столь велико, каким должно быть.

Так я и поступил.

Уже подъезжая к Бюро, я осознаю, что вместе с Энни ушла моя молодость. Сперва любовь, теперь дружба… Люди, олицетворяющие мою молодость, ушли. Возможно, потеря Мэтта и Алексы переполнила чашу страдания. Наверное, поэтому я не горюю по Энни так, как хотелось бы.

Внутри оказалось три вещи. Следующие несколько дней я увлеченно в них разбирался, но я был обычным мальчишкой, так что первым делом обратил внимание на маленький меч. В длину он был не больше двенадцати дюймов и лежал наискосок коробки, привязанный двумя ремешками. Рукоятка и лезвие были одинакового цвета – серого. Похоже, их изготовили из одного металла.



Я хотел развязать ремни, но, коснувшись клинка, тут же отдернул пальцы.

— Какого черта ты здесь делаешь, Смоуки?

Я словно сунул руку в зажженную конфорку плиты. Большой, указательный и средний пальцы налились краснотой, и на каждом вздулось по крошечному, похожему на слезинку пузырьку.

Это Джонс, мой старый спонсор, теперь заместитель директора. Я удивляюсь при виде его. Не то чтобы он не был предан делу и брезгует окопами. Просто ему незачем быть здесь, а дел у него невпроворот. Что такого необычного в этом деле?

– Ай! – вскрикнул я, отдергивая руку, и тут же посмотрел на дверь: вдруг на шум кто-нибудь зайдет?

— Мне позвонила Келли, сэр. Она рассказала об Энни Кинг. Оказывается, убийца оставил для меня записку. Я еду в Сан-Франциско.

Я схватил с полки клочок бумаги и прижал к металлу. Ничего. Он не загорелся и даже не задымился. Что бы я ни прижимал к миниатюрному мечу, оно даже не нагревалось. Тогда я снова коснулся рукояти и ощутил ее жар.

Он покачал головой:

Меч обжег меня, однако внутри меня что-то изменилось. Тьма, что наполнила мою душу после разговора с мистером Джинном, отступила. Она уже не терзала и не тяготила меня. Коснувшись клинка, я каким-то образом немного осмелел. Воспоминания о маме нахлынули и ушли, но оставили лишь радость, а не горькую печаль. Отчаянное желание воскресить ее угасло.

— Ни в коем случае. Ни за что, мать твою. Она твоя подруга, а это значит, что ты не имеешь права даже прикасаться к этому делу. Вдобавок, ты до сих пор еще не получила медицинской справки с разрешением на работу.

Я снова заглянул в коробку. Кроме меча там лежала небольшая книжица размером примерно шесть на четыре дюйма, а также стопка бумаг, карточек и газетных вырезок, связанных кожаным ремешком. Книга была толстая – не меньше пятисот страниц, я бросил ее на кровать и принялся ждать: не вспыхнет ли она и не подожжет ли одеяло. Ничего не произошло.

Келли пытается подслушивать, и Джонс это замечает. Он жестом велит мне идти к его машине и по дороге закуривает сигарету. Все уже высыпали из офиса и ждут команды ехать в частный аэропорт. Он глубоко затягивается, я с завистью наблюдаю за ним. Я забыла свои сигареты дома.

Я полистал ее, осторожно переворачивая тонкие страницы, – это оказался атлас мира.

— Могу я взять одну, сэр?

Атлас пестрел множеством сносок и заголовков, а в конце разделов, каждый из которых был посвящен определенному континенту, находилось описание того, чем указанный континент был известен.

Он удивленно поднимает брови.

Больше всего меня заинтересовали рукописные заметки на полях. Вокруг одной страны, очертаниями напоминающей Турцию, я прочитал вот что:

— Я думал, ты бросила.



— Начала снова.

«Явление 7: Кажется, Древо пустило корни в небольшом каньоне. Оцепили периметр. Жду»[6].

Он пожимает плечами и протягивает мне пачку. Я вытаскиваю сигарету, и он подносит мне огонек. Я глубоко, с наслаждением затягиваюсь.



— Послушай, Смоуки. Ты же знаешь порядок. Достаточно давно здесь работаешь. Твой психотерапевт держит все, о чем вы говорите, в глубокой тайне. Но раз в месяц он сдает отчет, где описывает твое состояние.

Углубившись в атлас, возле карты страны, похожей на Иран, я нашел записи очень мелким почерком:

Я киваю. Я знаю, что это так. Я не воспринимаю это как нарушение конфиденциальности. Здесь речь идет о том, могу ли я представлять ФБР. Или держать в руке пистолет.



— Я получил такой отчет вчера. Хиллстед пишет, что тебе еще долго работать над собой и что ты не готова вернуться в Бюро. Точка. И вдруг ты появляешься в шесть утра и выражаешь желание отправиться на место убийства. — Он яростно трясет головой. — Как я уже сказал, ни за что, мать твою.

«Явление 12: Здание уже достигло сорока трех уровней. Они хотят попробовать посадить Древо на террасе с видом на город, прежде чем строить дальше. Конец близок».

Я затягиваюсь сигаретой, верчу ее в пальцах, наблюдаю за Джонсом и придумываю, что сказать. Начинаю понимать, почему он здесь находится. Из-за меня. Потому что убийца написал мне. Потому что он спокоен.



— Послушайте, сэр. Энни Кинг была моей подругой. Ее дочь жива. У нее больше никого нет из родных. Отец умер, а я ее крестная мать. В любом случае я полечу во Фриско. Я только прошу у Бюро оказать мне любезность — подбросить до места.

Конец близок?!

Джонс затягивается, дым попадает не в то горло, он начинает кашлять.



— Ладно тебе! Хорошая попытка, но ты что, забыла, с кем, блин, разговариваешь? А, агент Барретт? — Он тычет в меня пальцем. — Я тебя хорошо знаю, Смоуки. Не вешай мне лапшу на уши. Во-первых, твоя подруга убита — мне, кстати, очень жаль — и ты хочешь поехать, чтобы влезть в это дело. Но я не могу тебе позволить им заниматься. Когда дело касается тебя лично, ты не имеешь права на расследование. Так сказано в инструкции. Во-вторых, ты подумываешь о самоубийстве. В таком состоянии нельзя ввязываться в криминальное дело.

«Явление 21: Чтобы уничтожить Древо, пришлось разрушить весь город. Одна семья спаслась».

У меня отвисает челюсть. Я краснею от ярости и стыда.



— Милостивый Боже! У меня что, на лбу написано: «Я подумываю, не покончить ли с собой?»

Я бы целый день просидел с этим атласом, разбирая надписи на полях, но мне захотелось посмотреть и остальные бумаги. Я осторожно коснулся ремешка, не желая обжечься. Знаю, звучит смешно, но волдыри на кончиках пальцев служили болезненным напоминанием.

Его взгляд становится мягче.

Я достал стопку. Некоторые из вырезок пожелтели от старости, а другие были словно вырваны из свежих газет.



— Нет, со лбом у тебя все в порядке. Просто каждый подумывал бы об этом, выпади на его долю даже половина того, что досталось тебе. — Он бросает сигарету на мостовую и продолжает, не глядя на меня: — Я сам однажды подумывал, не застрелиться ли.

«Загадочное чудовище из Лох-Несса!» (18 октября, 1933)

Как вчера с Келли во время ленча, я теряю дар речи. Он замечает мою реакцию и кивает:



«Прорван Атлантический вал Гитлера!», «Захватчики продвигаются вглубь страны», «Новые высадки союзников» (6 июня, 1944).

— Это правда. Я потерял напарника, когда работал в полицейском управлении Лос-Анджелеса. Его убили, потому что я принял неверное решение. Я вошел с ним в здание, не позаботившись о прикрытии, и мы не справились. У него была семья, любимая жена, трое ребятишек. Ошибку сделал я, и почти восемь месяцев я думал о том, что следует исправить эту несправедливость. — Он посмотрел на меня, и в его взгляде не было жалости. — Дело не в том, что у тебя написано на лбу, Смоуки. Дело в том, что большинство из нас считают, что на твоем месте давно бы застрелились.



В этом суть заместителя директора ФБР Джонса. Никакой пустой болтовни, никаких плясок вокруг да около. Ему это идет. Ты всегда знаешь, что от него ждать. Всегда.

Какое отношение все эти события имели к мистеру Теннину или содержимому коробки? Почему горячий меч не прожигает кожаные ремешки, которыми он привязан?

Я боюсь встретиться с ним глазами. Бросаю недокуренную сигарету и давлю ее ногой. Тщательно думаю, прежде чем заговорить.

Оставалось лишь одно – отнести коробку домой к Абре, а уж та разберется, что делать. Я поежился, вспомнив, как с ней обошелся. Стоило закрыть глаза, и я снова видел печальную Абру, которая бежит по переулку домой.

Я вытащил из-под кровати спортивную сумку и запихал туда коробку со всеми бумагами, атласом и мечом. Попытался застегнуть замок, но получилось только наполовину. Затем я перекинул ношу через плечо и вышел из комнаты. Тихо спустился по лестнице, прислушиваясь, есть ли кто на первом этаже, но так ничего и не услышал, только все еще включенный телевизор продолжал еле слышно что-то бормотать. Я так волновался перед встречей с Аброй, что выскочил из дома не глядя.

— Сэр, я благодарю вас за все, что вы сказали. И вы правы по всем пунктам, за исключением одного. — Я смотрю на него. Понимаю, что он захочет увидеть мои глаза, когда я скажу то, что собираюсь, захочет понять, насколько правдивы мои слова. — Я думала о самоубийстве. Часто. Но вот вчера я поняла, что не сделаю этого. Знаете, что изменилось? — Я показала на свою команду, ожидавшую нас на ступеньках. — Я пришла сюда и увидела этих ребят, они были там, в офисе, и они приняли меня. Трудно сказать за Джеймса, но, по-моему, они не жалели меня, не смотрели на меня как на сломанную куклу. Могу сказать вам точно, что больше о самоубийстве я не думаю. И причина в том, что я вернулась в Бюро. — Джонс слушает, но я вижу, что пока не убедила его, хотя и заставила задуматься. — Послушайте, я еще не готова снова взять на себя руководство. Я определенно еще не гожусь для расследования. Я лишь прошу вас разрешить мне попробовать воду пальцем. Разрешите мне поехать с ними, убедиться, что о Бонни заботятся, и хоть немного помочь, совсем чуть-чуть. Келли будет продолжать всем руководить. Я не возьму в руки оружия. Кроме того, обещаю: если почувствую, что мне тяжело, то сразу отстранюсь.

Но на крыльце меня поджидал сюрприз: на ступеньках устроился мистер Джинн.

– Привет, Сэм… – сказал он. На коленях у него лежал Икар. Завидев меня, кот вскочил и спрятался под крыльцом. – Нашел что-нибудь?

Джонс сует руки в карманы пальто и пронзает меня яростным взглядом. Взвешивает все «за» и «против», все возможные риски. Затем он смотрит в сторону и вздыхает. Я понимаю, что убедила его.

— Знаю, что я об этом горько пожалею, но ладно. Только давай заранее договоримся. Ты полетишь, возьмешь девочку, оглядишься. Поможешь по мелочи. Но шоу ты руководить не будешь. И как только почувствуешь неуверенность, вернешься, черт бы тебя побрал. Ты поняла, Смоуки? Ты мне нужна, не вздумай меня обманывать. Я хочу, чтобы ты вернулась в целости и сохранности, хоть это и не означает, что ты нужна мне сегодня. Ты понимаешь?

18

Я киваю головой, как ребенок или армейский новобранец: «Да, сэр, да, сэр, да, сэр». Я лечу, сейчас это самое главное. Победа. Он поднимает руку и подзывает Келли. Когда она подходит, он повторяет ей то, что сказал мне.

Пришлось соврать:

— Поняла? — жестко спрашивает он.

– Я… случайно заснул.

— Да, сэр. Поняла.

Старик кивнул, печально поджав губы, словно расстроился, но нисколько не удивился. Он вытащил из кармана гребень, как всегда аккуратно причесал волосы и столь же педантично убрал его обратно. Но на этом мнимое спокойствие соседа улетучилось. Мистер Джинн уронил руку на ступеньку, на шее и плечах его вздулись мускулы и здоровенный кулак проломил одну из досок. Дерево с душераздирающим треском раскололось.

Он бросает на меня последний быстрый взгляд.

– Обычно мне терпения не занимать. Но сейчас… – Он запнулся и покачал головой. – Тебе нужно как следует постараться. Я думал, ты готов на все, чтобы вернуть мать. На все!

— Вам, ребята, надо успеть на самолет. Убирайтесь отсюда.

Я обхватил сумку и крепче прижал к себе.

Я быстро следую за Келли, пока он не передумал.

– Конечно. То есть я все сделаю. Просто мне нужно сходить извиниться перед Аброй, она могла бы нам помочь. Абра ужасно умная! С ней мы найдем Древо куда быстрее.

— Очень бы хотела знать, как тебе это удалось, лапонька, — бормочет она, обращаясь ко мне. — Что касается меня, то знай: это твое шоу, пока сама не откажешься.

Мистер Джинн обернулся и уставился на меня. Помедлил, почесывая бровь, и заявил:

Я не отвечаю, занятая мыслью: «Не делаю ли я ужасную ошибку, возвращаясь в команду?»

– Она не поможет. – И принялся объяснять как маленькому: – Твоя подруга мне не поверила. А если поверила, то не хочет, чтобы ты это делал. Она считает, твоя мать должна остаться там… где она сейчас и пребывает. Зачем нам помощь этой девчонки? Зачем нам союзник, у которого в голове бродят подобные мысли?

Он встал, перешагнул через сломанную ступеньку, поднялся на веранду и направился ко мне. Внезапно я догадался, что мы говорим не об Абре и не о моей маме, и даже не о моем желании найти Древо. Мы говорим о коробке мистера Теннина. Старик о ней знал! За ней-то он и пожаловал.

Я взялся за ручку москитной сетки, готовясь убежать в дом, но тут из-за угла показались мой отец и мистер Теннин.

– Здравствуйте, мистер Джинн, – махнул ему отец. – Чем могу помочь?

Мистер Теннин выглядел удивленным, если не сказать встревоженным.

Сосед откашлялся и отошел от меня.

– Да ничего особенного. Я тут заскочил проведать мальчика, разузнать, как он себя чувствует после похорон.

– Вы очень добры, – отозвался отец, однако было ясно, что ответ его не убедил.

Он бросил удивленный взгляд на сломанную ступеньку, но, как ни странно, ничего не сказал.

Папа немного преобразился. Лицо прояснилось, и туман в глазах рассеялся. Я вопросительно посмотрел на мистра Теннина – возможно, он приложил к этому руку? Но тот на меня и не посмотрел – слишком пристально следил за мистером Джинном.

9

– Знаешь, пап, – начал я, – мистер Джинн хотел послушать историю о старом дубе. Ту, что ты на днях рассказывал нам с Аброй. Я как раз говорил ему, ты вот-вот вернешься… Так, может, ты сам ему расскажешь, пока готовишься к ужину? Пожалуйста…

— С каких это пор нам полагается частный самолет? — спрашиваю я.

Попытка была слабой, но я с таким отчаянием произнес «пожалуйста», что отец удивленно посмотрел на меня, но все же кивнул. Наверное, понял, что что-то не так.

— Помнишь, я говорила тебе, что мы работали над двумя похищениями и нашли одну девочку живой? — говорит Келли.

– Конечно, сынок. Как пожелаешь.

Я киваю.

Я резко кивнул и только диву дался, как голова не отлетела.

– Нет, ну что вы… – начал было мистер Джинн, но мистер Теннин не дал ему договорить.

— Дон Пламмер — отец той девчушки, которую нам удалось выручить живой. У него небольшая авиационная компания: торговля самолетами, летная школа и что-то еще. Пламмер предложил нам в качестве благодарности реактивный самолет, от чего мы, разумеется, отказались. Тогда он — кстати, без наших намеков — написал письмо директору, где заявил, что всегда готов предоставить нам самолет по низкой цене. — Она пожала плечами и обвела широким жестом салон. — Так что если нам нужно куда-то срочно попасть…

– Да бросьте, присоединяйтесь к нам. Я готовлю ужин в честь своего переезда, поставим еще один стул.

Я окидываю взглядом нашу команду и вижу нового человека. По молодости лет он мало годится в агенты ФБР. Он выглядит так, будто ему не хватает серьги в ухе и жевательной резинки во рту. Я присматриваюсь и замечаю, что мочка левого уха у него проколота. Господи, наверное, он носит серьгу в свободное от работы время. Юноша — из отдела, занимающегося компьютерными преступлениями. Он весь какой-то взъерошенный и невыспавшийся. Чужой.

Я отскочил от старика, встав поближе к отцу и нашему новому работнику.

Я оглядываюсь.

– Мистер Джинн может занять мое место, я сегодня перекушу у Абры. – И направился к воротам.

— А где Алан? — спрашиваю.

– Хорошо, сын. Только не задерживайся надолго. Завтра мне понадобится твоя помощь по хозяйству, похоже, у нас завелась дурная привычка слишком много отдыхать.

Из передней части салона доносится рычание:

Помощь отцу я считал полной ерундой по сравнению со всем произошедшим. Я был полон решимости вернуть маму – кормить ягнят и собирать у кур яйца было недосуг.

— Я тут.

Но папа пришел мне на выручку – похоже, ему полегчало, он снова становился прежним собой.

Все, больше ничего.

– Ладно, – кивнул я и пошел было дальше, но меня окликнул мистер Джинн.

Я смотрю на Келли, вопросительно подняв брови. Она пожимает плечами:

– Осторожнее на Кинкейд-роуд, Сэм. Говорят, там бродит стая злобных псов – наверное, сбежали с ярмарки.

— Что-то его грызет. Он уже на аэродроме выглядел довольно раздраженным. — Она смотрит на Алана и качает головой: — Я бы пока его не трогала, лапонька.

Я внимательно посмотрел на него. Неужели он меня запугивал? Мистер Джинн пожал плечами, словно его вся эта ситуация вовсе не тревожила, и направился в дом.

Я смотрю туда, где прячется Алан. Мне хочется что-нибудь сделать для него. Но Келли права, лучше его сейчас не трогать. Кроме того, нужно, чтобы меня поскорее ввели в курс дела.

Я развернулся и помчался по переулку, с каждым шагом поднимая облачка пыли, крошечные облачка, которые быстро разметал ветер, налетевший с западных гор.

— Рассказывай. Что мы имеем?

Вскоре я устал бежать и сбавил ход. Велосипед я не взял, потому что коробка была очень уж тяжелой, и я не знал, смогу ли удержать равновесие с таким грузом. Но пешком я продвигался медленно, чересчур медленно.

С этими словами я поворачиваюсь к Джеймсу. Он смотрит на меня, и я вижу в его глазах враждебность. От него так и пышет неодобрением.

К югу от нашей фермы дорога пролегала вдоль полей Миллеров. Это были пастбища, обнесенные изгородью с колючей проволокой, где паслись несколько сотен дойных коров. Их хвосты лениво хлестали по бокам, отгоняя мух, а челюсти бесконечно пережевывали жвачку… Коровы всегда неустанно перемалывают пищу, даже когда глядят на вас глубокими черными глазами.

— Тебе здесь не место, — говорит он.

Меня они знали, и некоторые из животных подошли к изгороди, что бежала по-над дорогой. Я приблизился и поднял руку, приветствуя их, а получилось, будто благословляю. Коровы попытались лизнуть мне ладонь, смешно высовывая толстые длинные языки. Я засмеялся и вздрогнул – таким чужим показался мне собственный смех. Я давно уже даже не улыбался и теперь вспомнил почему: из-за меня умерла мама. Это я заставил ее остановиться и подобрать Икара.

Я складываю руки на груди и смотрю на него:

Вздохнув, я повернулся и побрел прочь. В груди снова поселилась боль. Стоит ли идти к Абре или лучше все же посвятить остаток дня поискам Древа? Казалось, время почти на исходе, и если я еще хочу вернуть маму, нужно действовать быстро, иначе захлопнется какая-то дверь.

— Верно, но тем не менее я здесь.

— Это нарушение правил. В этом расследовании ты будешь помехой. У тебя наверняка еще нет разрешения психиатра, правильно?

Внезапно я увидел трех огромных псов черной масти – ту самую стаю, что хотела загрызть сурков. Они уселись прямо посередине дороги. На первый взгляд, опасности они не представляли, но и на дружелюбных щенков собаки не тянули. Псы словно ждали моего решения, чтобы начать действовать. Если я все же отважусь идти к Абре, мне придется как-то проскочить мимо них. А они вряд ли двинутся с места.

Келли молчит, и я благодарна ей за это. С Джеймсом я должна разобраться сама.

– Пошли прочь! – крикнул я, размахивая рукой.

— Заместитель директора Джонс дал мне разрешение на работу. — Я хмурюсь. — Господи, Джеймс, Энни Кинг была моей подругой.

Я подумал, не вернуться ли домой, но потом понял: ведь это мистер Джинн специально послал за мной стаю. Он хотел помешать мне увидеться с Аброй. Почему-то ему нужно было, чтобы мы держались подальше друг от друга.

Он тычет в меня пальцем:

Я шагнул вперед.

— Тем более ты не должна быть здесь. Ты лично заинтересована в расследовании и можешь все напортить к чертям собачьим.

Собака, что сидела посередине, ощетинилась и зарычала. В тот же миг вдалеке грянул гром. Надвигался шторм. Низкие серые тучи гневно бурлили, проплывая над головой. Смеркалось – день близился к вечеру.

Двое других псов начали обходить меня слева и справа, будто что-то другое привлекло их внимание, но я знал, что происходит: они хотели отрезать мне путь к бегству.

Мне неудобно, что чужак присутствует при этой сцене. Наверное, он возмущен тем, как Джеймс говорит со мной. А у меня уже выработался своеобразный иммунитет. Я говорю себе: «Это Джеймс. Он такой и другим не будет». Самовнушение помогает. Я чувствую, как во мне просыпается холодность, которой я всегда пользовалась при контакте с Джеймсом, чтобы призвать его к порядку. Я холодно смотрю на смутьяна:

– Убирайтесь! – заорал я, но зверюги лишь улыбнулись по-собачьи – приоткрыли пасти и оскалились, свесив набок языки.

— Я здесь. И не уйду. Тем более что некуда. Смирись и сообщи мне все подробности дела. Кончай выпендриваться.

Жалящими дробинками забарабанил дождь, грозивший вот-вот промочить меня насквозь. А еще, похоже, быть мне съеденным. Один из псов клацнул зубами у моих ног, и я пнул его в нос. Взвизгнув, он зарычал еще громче и рванул вперед, нацелясь на мой локоть.

Он молча изучает меня, затем устраивается поудобнее в кресле и еще раз неодобрительно качает головой. Но я уже знаю: он сдался.

Пока я пытался отмахнуться от него, вторая псина схватила сумку за ремень и поволокла. Коробка выпала, и содержимое высыпалось на землю. Я испугался, что атлас и вырезки промокнут, и в панике принялся их подбирать. А потом увидел лежащий посреди дороги меч.

— Ладно. — Теперь я вижу, как он сосредотачивается. Перед ним не лежит досье, но его компьютерный мозг и не нуждается в подсказке. — Тело нашли вчера. Похоже, убили ее три дня назад.

Дождь припустил еще пуще, но клинок и рукоять были объяты пламенем, которое ничто не могло загасить. Собаки принялись кружить вокруг него, на какое-то время забыв обо мне. Я поспешил было прочь, желая быстрее добраться до дома Абры, хотя очень не хотелось бросать на дороге коробку. Но псы вдруг принялись визжать и скулить. Они грызли собственную шкуру, словно пытаясь зубами вытащить оттуда горячие угли, и катались по дороге. Будто жар меча проник им внутрь. Псы завертелись волчком и внезапно замерли.

Я вздрагиваю.

Меня накрыло одновременно облегчением и ужасом. Неужели они умерли? Я не собирался это выяснять. Однако, глядя на застывших в неподвижности псов, я наконец понял, как далеко завели меня поиски.

— Три дня?

Я уставился на меч. Что же мне с ним делать? Нельзя бросать его посреди дороги.

— Да. Копы в Сан-Франциско получили письмо по электронной почте. С приложением. Ее фотографиями. Они поехали, чтобы проверить, и нашли труп и ребенка.

Он уже не светился и не пылал огнем. Я осторожно коснулся клинка, но тот все еще не остыл. С помощью сумки я подцепил меч и забросил в коробку, даже через слой ткани чувствуя его жар. Промокшие насквозь атлас и вырезки тоже убрал на место, надеясь, что они не слишком испортились. Наконец я водрузил сверху крышку, убрал коробку в сумку и снова посмотрел на собак.

Сердце дико колотится, к горлу поднимается желудочный сок. Кажется, меня сейчас стошнит.

— Ты хочешь сказать, что Бонни три дня находилась рядом с мертвой матерью? — Я произношу эти слова слишком громко. Не кричу, но около того.

Было в них что-то величественное. Они казались очень старыми существами – древними и мифическими. Шерсть их отливала глубокой чернотой, будто ночное небо в новолуние. Я гадал: были ли они такими же злобными, когда только появились на свет, в характере ли это их породы или собак специально натаскали бросаться на врагов? Но, сдавалось мне, ответ я и так знал, просто не в силах был поверить, что кто-то мог родиться злым. Мне казалось, зло само по себе заводится в ранах, что оставляют боль, пренебрежение и манипуляции.