– Теперь мы возвращаемся в город, – продолжал я. – Смотрю, виселица для изменников уже почти готова.

– Да, сэр, – расплылся в улыбке караульный. – Завтра утром в замке состоится суд, а после этого все главари получат по заслугам: кого вздернут на виселицу, кого утопят, кого четвертуют. Казнить будут не только здесь, но и под этим их чертовым Дубом реформации.

– Что ж, превосходно. Благодарю вас, старина.

– Вот только эту штуковину мне придется у вас отобрать, – кивнул часовой на меч, висевший на поясе у Николаса. – Ходить по городу с оружием дозволено только солдатам.



Войдя в Норидж, мы по Магдален-стрит направились к центру города.

– Куда двинемся? – спросил Николас.

– Думаю, прежде всего заглянем в «Девичью голову».

Во взгляде моего спутника мелькнуло сомнение.

– Боюсь, явившись туда в прошлый раз, мы навлекли на них неприятности.

– Теперь совсем другое дело, – пожал я плечами. – Всякому, кто пожелает узнать, кто мы такие, мы покажем следы от цепей, как только что продемонстрировали их солдату. Кстати, на постоялом дворе у нас остались адвокатские мантии, которые сейчас нам очень пригодятся. К тому же там мы сумеем помыться, а может, даже и переночуем. Скорее всего, мы останемся здесь еще на несколько дней, пока не узнаем, что случилось с Бараком, Джозефиной и Эдвардом. Не забывай: теперь мы с тобой снова джентльмены, хотя по нашему виду этого никак не скажешь, – горько усмехнулся я.

– А что, если мы столкнемся с каким-нибудь молодчиком, которого вы с Кеттом судили под Дубом реформации? – спросил Николас.

– Повторим то, что уже говорили. Меня принудили участвовать в судах силой, и сам граф Уорик счел меня невиновным и предоставил мне полную свободу. Николас, нам с тобой нечего опасаться. Идем же! – нетерпеливо бросил я. – Спина у меня так раскалывается, что я отдал бы все на свете, лишь бы только растянуться на кровати.



Мы миновали Магдален-стрит, перешли на другую сторону реки и двинулись по направлению к площади Тумлэнд. Повсюду виднелись следы жарких уличных боев, прокатившихся по городу несколько дней назад. Некоторые дома превратились в груду обуглившихся развалин, другие были разрушены пушечными ядрами. Запах дыма смешивался со смрадом мертвых тел, которые солдаты Уорика грузили в повозки. Им помогали самые бедные из городских жителей, вне всякого сомнения привлеченные к столь тягостной работе насильно. С трупов повстанцев срывали одежду, а конские трупы складывали на особые телеги, принадлежавшие мясникам. На наших глазах стая бродячих собак разорвала одну из убитых лошадей на куски. Бросив взгляд на Маусхолдский холм, я увидел, что он окутан дымом: то догорали остатки лагеря. Прохожих на улицах почти не было, однако нам постоянно встречались группы солдат, многие из которых явно находились в подпитии. Мы пересекли мост Фай и направились к «Девичьей голове». Здесь признаки недавних боев были еще очевиднее: перевернутые телеги, в которые вонзилось множество стрел, сломанное оружие, обрывки одежды и, разумеется, огромное количество трупов. Дойдя до площади Тумлэнд, мы увидели, что у запертых ворот собора и у крыльца особняка Августина Стюарда стоят караульные. Над крышей дома развевался флаг с изображением медведя и суковатого посоха. Судя по множеству людей, входивших внутрь и выходивших из дверей, здесь действительно располагалась штаб-квартира графа Уорика. Ставни в доме Гэвина Рейнольдса, располагавшемся неподалеку, были плотно опущены, а двери, ведущие во внутренний двор, заперты.

Мы подошли к воротам постоялого двора, которые оказались распахнутыми настежь. Внутри царили суета и оживление: слуги сновали туда-сюда, в холле громко переговаривались командиры армии Уорика. Хозяин, мастер Теобальд, при виде двух грязных оборванцев скорчил недовольную гримасу. Однако стоило трактирщику подойти к нам поближе, как глаза его полезли на лоб от удивления.

– Мастер Шардлейк?

– Он самый.

– Я думал, вы в лагере.

– Повстанцы сковали нас цепями и выставили перед неприятелем в качестве живого щита, – сообщил я и вновь продемонстрировал свои многострадальные запястья.

– Господи Исусе, я слышал, что они поступили с джентльменами именно так, но думал, это выдумки. Поистине, жестокость этих извергов не знает предела! Слава богу, теперь с ними покончено. Завтра всех их главарей вздернут на виселицу, и этому можно только порадоваться.

– У нас здесь остались кое-какие пожитки, – напомнил я. – К тому же нам хотелось бы помыться и, если это возможно, получить комнату. Прежде чем вернуться в Лондон, мы проведем пару дней в Норидже.

– Все ваши вещи в целости и сохранности, сэр, – заверил хозяин. – Если хотите, можете сегодня переночевать в своей прежней комнате, хотя вам придется разместиться в ней вдвоем. Прочие помещения заняты офицерами графа Уорика; многие из них еще не вернулись, – как видно, даже после боя у них достаточно забот. Вы сами видели, во что превратился наш город. А рыночную площадь просто не узнать. Повсюду пожарища, разруха, кровь и прочие кошмары. – Мастер Теобальд нагнулся к моему уху. – Но завтра, сэр, вам придется освободить комнату, ибо граф Уорик избрал «Девичью голову» своей штаб-квартирой. Он будет жить здесь, пока не покончит с делами в Норидже. Кстати, я бы не советовал вам выходить после наступления сумерек: солдаты, которым поручено отыскать главарей мятежников, не слишком церемонятся с прохожими.

Я вновь с тревогой подумал об Эдварде и Джозефине. Наверняка солдаты располагают именами и описанием внешности людей, которых ищут; этими сведениями Уорика, возможно, снабдил Майкл Воувелл.

На мой вопрос, нет ли у него адресованных мне писем, мастер Теобальд ответил, что в течение последних двух недель на постоялый двор вообще не приходило никакой почты. Мы с Николасом направились в мою прежнюю комнату; до чего же странно было очутиться там вновь. Слуга принес таз и кувшин с горячей водой, и мы, смыв грязь, покрывавшую наши лица и руки, переоделись в чистую одежду. Приведя себя в порядок, мы с жадностью набросились на еду, которую тоже доставили нам в комнату. Насытившись, я с наслаждением растянулся на кровати, наконец-то дав отдых своей многострадальной спине.

– Какого ты мнения о графе Уорике? – обратился я к Нику.

– Этот человек обладает сильным характером и острым умом. Судя по всему, он прирожденный командир и наверняка более искушен в политических вопросах, чем лорд-протектор. Впрочем, сравнение с протектором беспроигрышно.

– Да, во времена старого короля было немало таких искусных политиков, как Уорик, – задумчиво произнес я. – Хотел бы я знать, что он имел в виду, когда сказал, что всем нам предстоит еще немало испытаний. Испытаний и бедствий Англия и так уже пережила предостаточно: несколько восстаний, поражение в Шотландии, война с Францией. Не удивлюсь, если в ближайшее время Тайный совет решит избавиться от Сомерсета и назначить нового лорда-протектора. – Я тяжело вздохнул. – Дай мне отдохнуть часок, а потом мы с тобой отправимся в город на поиски Барака и всех остальных. Есть у нас и еще одно дело, – мрачно добавил я. – До отъезда из Нориджа мы должны непременно повидаться с мастером Гэвином Рейнольдсом.

Николас бросил взгляд в окно, за которым уже сгущались сумерки.

– Мне кажется, сэр, сегодня вам не следует никуда выходить, – заявил он. – Вы и так едва живы от усталости. Полагаю, будет лучше, если я попрошу у хозяина фонарь и нынешним вечером отправлюсь в город один.

Я не стал его отговаривать, ибо мне отчаянно хотелось узнать, живы ли мои друзья: Джозефина, Эдвард, Изабелла и прежде всего Барак. Поэтому я ограничился тем, что напомнил Овертону:

– Трактирщик сказал, что разгуливать по городу после наступления темноты опасно.

– Только не для джентльмена, каковым я стал снова, – усмехнулся Николас. – Если меня остановят солдаты, достаточно будет показать им свои запястья. Ссадины, оставленные на них цепями, превратились ныне в знак почета.



Когда Николас разбудил меня, в комнате было совсем темно. Он зажег свечу на столике у моей кровати. Поморщившись от боли в спине, я сел и спросил:

– Который час?

С улицы доносились пьяные крики, хохот и испуганный женский визг.

– Уже за полночь. Мастер Теобальд прав: в городе творится черт знает что. Солдаты, похоже, считают, что все нориджские бедняки – пособники бунтовщиков. Я видел, как пленных, захваченных на поле боя, вели в тюрьму в подвале ратуши. Барака среди них не было.

– Тебя не пытались задержать?

– К счастью, одежда и благородное произношение уберегли меня от неприятностей и позволили беспрепятственно добраться до рыночной площади.

Николас расплылся в улыбке и подал кому-то знак подойти. Глаза мои полезли на лоб от удивления, когда в свете свечи передо мной предстала Изабелла Болейн. Вид у нее был измученный, а платье покрыто грязью, но она была цела и невредима. Подойдя, молодая женщина крепко сжала мою руку.

– Слава богу, вы живы, – выдохнул я.

– Слава богу, вы тоже. После того как повстанцы увели моего мужа на Маусхолдский холм, меня прогнали из тюрьмы прочь. Хорошо, что хозяин трактира, где я жила прежде, согласился дать мне приют. Николас сообщил, что Джон теперь в безопасности и будет вновь заключен в замок.

– Да, таков приказ графа Уорика. Но мы сумели наконец узнать всю правду об убийстве Эдит Болейн.

Я рассказал Изабелле о том, как мне удалось разоблачить Воувелла, и о том, как он, полагая, что часы мои сочтены, пустился в откровения. О фальшивом алиби Болейна я упоминать не стал, решив, что тот сам объяснит все жене, если сочтет нужным.

– Значит, Чаури невиновен, – пробормотала она, выслушав меня. – А я уж начала было подозревать, что убийство – его рук дело.

– Я тоже считал Дэниела главным кандидатом. – О том, что в список подозреваемых входила и сама Изабелла, я счел за благо умолчать. – Ваш муж видел Чаури на поле битвы, в рядах армии Уорика. Уж не знаю, удалось ли ему выжить. Сыновья вашего супруга, разумеется, тоже были в Дассиндейле. Обнаружив укрытие, где мы спасались вместе с другими пленниками, они хотели убить нас. Но стражник, стоявший на городской стене, пустил в Джеральда стрелу, и тот умер на месте. Барнабас, похоже, от горя окончательно лишился рассудка. Взвыл, как раненый зверь, и, позабыв о нас, умчался в неизвестном направлении. Понятия не имею, что с ним сталось.

Изабелла, потупив голову, погрузилась в молчание. Через несколько мгновений она произнесла:

– Я не могу сожалеть о смерти Джеральда. Это большой грех?

– Нет, миссис Болейн, – покачал головой Николас. Взглянув на него, я понял, что мой помощник утомлен до крайности. Глаза его потускнели, сквозь загар проступала бледность. – После всех издевательств, которые вы претерпели от близнецов, вы просто не можете о них сожалеть.

Изабелла с сочувствием посмотрела на распухшее запястье Овертона и слегка коснулась его пальцами.

– Бедный мальчик, что они с вами сделали. Вижу, ваши запястья в столь же плачевном состоянии, мастер Шардлейк, – повернулась она ко мне. – Я так признательна за то, что вам удалось наконец распутать это дело.

Опустившись на стул, миссис Болейн залилась слезами.

– Все ваши горести вскоре останутся позади, Изабелла, – пообещал я.

Она несколько раз всхлипнула и поднялась. После чего сообщила:

– Николас договорился с хозяином, и сегодня я буду ночевать здесь, в комнате по соседству. А завтра утром вернусь к своему супругу, в тюремную камеру.

Сделав нам на прощание реверанс, Изабелла вышла прочь.

– Есть какие-нибудь известия о Бараке и Браунах? – обратился я к Николасу.

– Увы, пока никаких. Прежде чем пойти к Изабелле, я отправился в Конисфорд. Дом, где жили Брауны, сгорел дотла, как и почти весь квартал. О Джозефине, Эдварде и малышке – ни слуху ни духу.

– Боюсь, солдаты сейчас ищут Эдварда как одного из главарей повстанцев.

– Возможно, Брауны покинули город, как и многие другие.

– Надеюсь, что так оно и есть, – кивнул я. – Про Джека тоже ничего не слышно?

– Я расспрашивал всех бедняков, которые попадались мне навстречу, обещал дать денег тому, кто сообщит хоть что-нибудь про однорукого парня, сражавшегося на городских улицах. Но к сожалению, никто ничего не знает. Все, что мне удалось выяснить: раненые из обеих армий сейчас находятся в соборе, который превращен в лазарет. Завтра с утра мы отправимся прямиком туда. Может, найдем там Барака, Эдварда или Джозефину. Видели бы вы, какой кавардак творится в городе, – устало добавил Овертон. – Солдаты пьянствуют прямо на улицах, рассказывают байки о своих сегодняшних подвигах и всем, кто одет побогаче, предлагают выпить вместе с ними. Рыночная площадь похожа на видение из ночного кошмара: трупы лошадей, кучи дерьма, а посредине – виселица, на которой болтаются тела пятидесяти повстанцев. Тех, кого Уорик приказал казнить, когда взял город. – Николас тяжело вздохнул. – На завтра назначены новые казни, но прежде в церкви Святого Петра Мэнкрофта состоится благодарственная служба. По слухам, горожане собираются устроить в честь графа Уорика театральное представление.

– Полагаю, сегодня он позволил своим людям выпустить пар. Такова уж военная традиция – после боя солдатам позволено все. Например, обворовывать трупы своих врагов.

– Есть одна печальная новость, – произнес Николас, тяжело опускаясь на кровать; руки его дрожали. – Нетти погиб. Я видел его обнаженный труп на телеге, наполненной мертвецами.

– Бедный мальчик, – пробормотал я. – Да упокоит Господь его душу.

– Всю одежду, снятую с убитых, солдаты собираются завтра продать на рынке, – сообщил Ник и, уронив голову на руки, залился слезами. – Какой ужасный день! – всхлипывал он. – Этот город… он превратился в сущий ад.

– Я давно опасался, что все закончится именно этим.

– Господи Исусе, но ведь повстанцы так храбро сражались!

– Для простолюдинов? – уточнил я с легкой иронией.

– Нет, – покачал головой Николас. – Они проявили себя как настоящие мужчины!



На следующее утро мы впервые за последние два месяца позавтракали, сидя за столом. Изабелла уже ушла, оставив нам записку с выражением благодарности; в записке говорилось также, что она намерена вернуться в замок. Смелость этой женщины и преданность, которую она питала к своему супругу, поистине были достойны восхищения. Спина моя по-прежнему ныла, и, прежде чем покинуть трактир, я проделал несколько физических упражнений, которыми в последнее время непозволительно пренебрегал. За едой мне невольно вспомнились наши прежние завтраки в начале июня, когда за одним столом с нами сидели Барак и Тоби Локвуд, ныне погибший. При всей своей низости по отношению к Николасу этот человек был верен делу, которое считал справедливым. Сердце мое болезненно сжалось при мысли о Нетти, добром и смелом парнишке, отдавшем жизнь во вчерашнем бою. Сколько их, этих молодых жизней, было погублено вчера, с горечью подумал я.

Судя по долетавшим до нас обрывкам разговоров – за столами вокруг сидели в основном командиры из армии Уорика, – сам граф находился в замке, где в срочном порядке вершил суд над предводителями повстанцев. Многим офицерам сегодня предстояло присутствовать при казнях на рыночной площади, у ворот Святой Магдалены и возле Дуба реформации. Для убитых во вчерашней битве вырыли несколько братских могил. Один из офицеров заметил, что мятежники удивили его своей отвагой; по его словам, одна из стрел едва не убила Амброуза Дадли, старшего сына Уорика. Я узнал также, что пару дней назад, когда несколько городских кварталов еще оставались в руках повстанцев, власти Нориджа, опасаясь уличных боев, обратились к Уорику с просьбой сдать город, однако тот отказался. Согласись он выполнить эту просьбу, исход вчерашней битвы, возможно, был бы иным.

В зал вбежал какой-то капитан и, сорвав с головы шлем, радостно провозгласил:

– Роберт Кетт и его брат схвачены! Они удрали в Суоннингтон и скрывались там на какой-то ферме!

Все разразились радостными возгласами. Кто-то спросил, когда братья Кетт будут казнены. Капитан ответил, что их отвезут в Лондон, где они предстанут перед судом.

– Жаль, – вздохнул военный, сидевший за соседним столом. – Я так мечтал полюбоваться, как эти негодяи болтаются на виселице.



Облачившись в мантии законников, мы с Николасом подошли к воротам собора и объяснили солдатам, стоявшим в карауле, что ищем своих друзей, которые, возможно, находятся среди раненых. Они, однако же, не спешили пропускать нас внутрь. Пришлось сообщить, что мы были среди скованных цепями пленников на поле боя, и в качестве доказательства предъявить наши многострадальные запястья. Глубокие ссадины и правда превратились нынче в знак почета, ибо, увидев их, часовые беспрекословно распахнули перед нами ворота.

– Если мы отыщем Барака и Браунов, придется объяснять, почему мы водим дружбу с мятежниками, – заметил Николас, когда мы пересекали церковный двор.

– Ничего, как-нибудь выкрутимся. В конце концов, мы с тобой адвокаты.

Огромный собор, превращенный в лазарет еще месяц назад, после битвы с армией Нортгемптона, ныне был полон до отказа; многим раненым приходилось лежать на голом полу или же на грубых соломенных тюфяках. Со всех сторон доносились стоны, кашель и крики боли. В левом нефе стояли койки, вдоль которых расхаживал стражник, – возможно, там находились раненые повстанцы. В правом нефе никаких караульных не было, и, судя по всему, раненые, лежавшие здесь, пользовались бо́льшим вниманием со стороны лекарей, сновавших туда-сюда. Завидев облаченного в мантию доктора Белайса, я потянул Николаса в сторону, дабы избежать неприятной встречи.

Заметив капитана, сидевшего за столом поблизости от алтаря, мы направились к нему, заблаговременно закатывая рукава рубашек. Капитан поднялся нам навстречу.

– Чем могу служить, джентльмены? – спросил он; в речи его ощущался явный мидлэндский акцент. – Насколько я понимаю, вчера вы были среди пленников, скованных цепью? Мы видели, что вам удалось бежать, и возблагодарили Бога за ваше спасение.

– Да, вы правы. Сейчас мы заняты поисками своих близких друзей, двоих мужчин и женщины. Пока наши усилия не увенчались успехом, и мы решили, что, возможно, они были ранены и их привезли сюда. Не исключено, что по недоразумению всех троих могли принять за мятежников. Думаю, ныне происходит немало подобных ошибок.

– Всякое случается, – пожал плечами наш собеседник.

– Насколько я понимаю, вы из Мидлэнда? – осведомился я. – Сам я родился в Личфилде.

Меня всегда удивляло, сколь сильную радость люди испытывают при встрече с земляками, которых они прежде и в глаза не видели. Лицо капитана моментально просветлело.

– А я из Олдриджа, так что мы с вами почти соседи, – сообщил он. – Я йомен, командир местного отряда ополченцев. Все мы были призваны в армию по приказу графа Уорика. – Понизив голос, капитан добавил: – У нас в последнее время тоже было неспокойно. Прежде чем собрать армию, граф прекратил все беспорядки.

– Вчера я беседовал с ним лично. Сразу видно, граф – человек сильного характера и опытный военачальник.

Услышав это, капитан проникся ко мне еще более глубоким уважением:

– Да, он тверд как камень, но при этом рассудителен и дальновиден.

– Мы с помощником прибыли в Норидж еще в июне, на выездную судебную сессию, – сообщил я. – Из-за болезни мне пришлось остаться здесь на пару недель. В результате мы оказались в плену у мятежников.

Капитан сочувственно кивнул:

– Что ж, может, вы сумеете отыскать ваших друзей здесь. Женщины находятся в особом помещении. – Он указал в дальнюю часть собора, отделенную занавесками. – Если вы их найдете, сообщите об этом мне, чтобы я записал их имена. – Наш собеседник вновь понизил голос. – Мы пытаемся выявить всех мятежников. У меня есть список тех, кого необходимо арестовать.

– Благодарю вас, – кивнул я, думая о том, что Барак и Джозефина вряд ли числятся в этом списке. А вот Эдвард Браун там наверняка есть.

Мы с Николасом двинулись вдоль стоявших рядами кроватей. Дыхание у меня перехватило от радости, когда я увидел знакомую фигуру, сидевшую на соломенном тюфяке в нефе, предназначенном для повстанцев. Железная рука, приветственно взметнувшаяся в воздух, не оставляла сомнений в том, что я не ошибся.

– Вы живы, черт вас обоих подери! – восторженно завопил Барак. – А я уже собирался напиться в стельку на ваших поминках!

– Джек! – заорал я, сжимая его в объятиях так же крепко, как несколько лет тому назад сам он стиснул меня, убедившись, что я не пошел ко дну вместе с кораблем «Мэри Роуз».

Освободившись, Барак потряс руку Николаса:

– Да, парень, выглядишь ты дерьмово. Господи Исусе, а что это с вашими запястьями? Вы что, были среди скованных цепью джентльменов? Здесь, в лазарете, только и разговоров что об этом. Как это вас угораздило?

– Майкл Воувелл оклеветал нас. Слушай, у нас столько новостей, что сразу и не расскажешь. Но прежде надо вытащить тебя отсюда. Ты серьезно ранен?

Я окинул Барака изучающим взглядом. Он был бледен как полотно.

– Когда мы отступали, какой-то солдат, будь он трижды неладен, ткнул меня копьем в лодыжку. Рана не очень глубокая, кость не задета, но кровь хлестала из меня, как из зарезанной свиньи. Поверите ли, я потерял сознание, словно девица. Рухнул замертво у дверей какой-то лавки. Меня в беспамятстве притащили сюда. Конечно, я потерял много крови, но рану зашили, и, надеюсь, она скоро заживет.

– Значит, свидетелей того, что ты сражался на стороне повстанцев, нет, – вполголоса заметил я.

– Надеюсь, что нет. При мне был меч, и на этом основании солдаты решили, что я мятежник и что мое место здесь. – Джек откинул грубое одеяло и продемонстрировал нам свою перевязанную ногу. – Думаю, я вполне способен ходить, опираясь на палку.

– Может, стоит сказать, что ты – мирный городской житель, а меч подобрал на улице, дабы защитить себя от возможных нападений, – предложил я.

– С моим лондонским произношением эта байка вряд ли пройдет.

– Тогда скажем, что ты мой помощник, случайно оставшийся в Норидже. Полагаю, мне удастся убедить здешнего начальника, что тебя сочли мятежником по ошибке, – улыбнулся я и вперил в Барака пристальный взгляд. – Если тебя начнут расспрашивать, говори, что никогда не испытывал к бунтовщикам ни малейшего сочувствия. Уяснил?

Джек поджал губу, но кивнул в знак согласия.

– Сейчас мы отведем тебя в «Девичью голову» и как следует накормим, – объявил я. – А уж потом решим, как быть дальше. Комнату в трактире нам, скорее всего, придется сегодня освободить. – Набрав в грудь побольше воздуха, я спросил: – Тебе известно что-нибудь об Эдварде и Джозефине? Возможно, они тоже здесь, в лазарете?

– Судя по всему, Эдварда здесь нет. И Нетти тоже. Но вы все равно поищите. И загляните в женскую часть, если вам позволят. Я понятия не имею, кто там лежит.

Я кивнул и бросил на Николаса предостерегающий взгляд, давая понять, что пока не стоит сообщать Бараку о смерти Нетти. Мы принялись бродить между кроватями, на которых лежали люди. Раны некоторых были так ужасны, что я невольно отводил глаза. Обойдя весь лазарет, мы убедились, что Эдварда Брауна здесь нет. Когда мы заглянули в женскую часть, сестра милосердия, миловидная и пухленькая, сообщила нам, что никакой Джозефины Браун здесь тоже нет. Мы подробно описали внешность моей бывшей служанки, но сестра отрицательно покачала головой. Нет, к ним не поступала женщина, наружность которой отвечала бы этому описанию, ни с ребенком, ни без него. Выяснилось, что наша собеседница – повивальная бабка, которую пригласили сюда ухаживать за женщинами, пострадавшими во время уличных боев.

– Среди тех, кто лежит здесь, немало жертв распутного поведения солдат Уорика, – добавила она, вперив в нас холодный взгляд.

Нам оставалось лишь поблагодарить ее и вернуться к Бараку. Взяв его под руки, мы отправились к капитану, которого мои объяснения вполне удовлетворили. Обманывая этого простодушного малого, я ощутил легкий укор совести, однако выбора у нас не было.



Мы вернулись в «Девичью голову». Подходя к воротам постоялого двора, я заметил, что дверь церкви, расположенной напротив, приоткрыта.

– Там кто-то пищит, – заметил Николас. – Слышите? Для крысы слишком громко.

– Похоже, там грудной младенец, – предположил Барак.

Мне вспомнился женский визг, долетевший в комнату минувшей ночью.

– Отведи Джека в трактир, а я пойду посмотрю, что там такое, – обратился я к Николасу. Он уже открыл было рот, чтобы возразить, но я сердито рявкнул: – Делай, что сказано!

Опасливо озираясь по сторонам, я вошел в приоткрытую дверь. Звук, привлекший наше внимание, стал громче. Да, вне всякого сомнения, то плакал ребенок; плач доносился из дальнего угла, в котором лежало что-то темное и окровавленное.

То был Эдвард Браун, распростертый на спине. Лицо его было разбито, а на груди зияла глубокая ножевая рана, от которой бедняга и умер. Джозефина лежала головой у него на животе, словно бы до последнего вздоха пыталась защитить мужа своим телом. Она тоже была избита и исколота копьями; платье ее было во многих местах разорвано, а нижняя юбка и панталоны валялись в стороне. Кровавое месиво между ее ног свидетельствовало о том, что бедняжку изнасиловали, причем несколько раз, и только после этого убили, перерезав горло. Мертвые руки Джозефины прижимали к груди Мышку, грязную, промокшую от материнской крови и уже изнемогавшую от плача.

– Господи Исусе! – раздался за моей спиной дрожащий голос Николаса.

Нагнувшись, я осторожно разжал руки Джозефины и взял дрожащего всем тельцем ребенка.

– Это случилось прошлой ночью, – прошептал я. – Как видно, Джозефина с Мышкой убежала из дому, спасаясь от пожара. Где-то на улице она встретила Эдварда; оба укрылись здесь, но солдаты, искавшие главарей повстанцев, обнаружили их. Где Джек? – спросил я резко.

– Лежит на кровати в нашей комнате. Я не мог дождаться, пока вы вернетесь, и примчался сюда. Господи Исусе, несчастная Джозефина, несчастный Эдвард! Какая страшная участь!

Заметив, что по лицу Овертона катятся слезы, я осознал, что и сам плачу.

Мышка по-прежнему заходилась от крика. Николас погладил ее по шелковистым волосикам, таким же светлым, как у матери. Я отвел взор от убитых и посмотрел на ребенка:

– Она наверняка проголодалась, бедняжка. Надо ее вымыть и накормить.

– Джек наверняка знает, как обращаться с детьми, – заявил Николас. – У него же двое своих.

– Тем не менее накормить Мышку грудью он не сможет. Хотя у меня самого никогда не было детей, я в этом не сомневаюсь. Так что нужно немедленно найти кормилицу. Николас, иди расскажи Бараку, что произошло, а потом ступай в лазарет. Спроси у сестры милосердия, с которой мы разговаривали, нет ли у нее знакомой кормилицы. Объясни, что грудной ребенок умирает от голода. Думаю, потом мы сумеем найти женщину, которая согласится поехать с нами в Лондон. Я хорошо заплачу ей.

– Вы хотите взять Мышку с собой?

– Черт побери, неужели ты думаешь, что я брошу девочку на произвол судьбы? – Я раздраженно возвысил голос, но тут же спохватился: – Прости, Николас. Я сейчас не в себе.

– Я тоже. – Он вновь окинул взором кошмарную картину и тряхнул головой. – Мне надо спешить. Мы должны спасти Мышку.

Николас выбежал из церкви, а я еще крепче прижал к себе ребенка. «Слава богу, девочка еще слишком мала, чтобы понять, сколь страшная смерть постигла ее родителей», – подумал я.

Бросив прощальный взгляд на мертвые тела своих друзей, я двинулся к дверям. На память мне пришла несчастная Эдит Болейн, ее голые ноги, болтавшиеся в воздухе. И я пообещал себе, что, прежде чем покинуть Норидж, непременно разберусь с человеком, который сотворил с ней такое. С ее родным отцом.

Глава 81

Я пересек улицу и вошел в ворота трактира. Слуги и постояльцы удивленно вытаращили глаза при виде седовласого законника, который нес плачущего ребенка, мокрого, грязного и окровавленного. Мышка упиралась мне в грудь ручонками и отчаянно извивалась, пытаясь вырваться. Прежде чем подняться к себе, я распорядился принести нам в комнату теплой воды. Купать младенцев я не умел, но рассчитывал, что Барак справится с этой задачей.

Джек, сидевший на кровати, вскочил при нашем появлении.

– Так, значит, это правда, – прошептал он, потрясенно глядя на Мышку. – Они оба убиты.

Ребенок, изнемогавший от крика, по-прежнему извивался в моих руках.

– Что стоишь, помоги мне! – потребовал я. – Не видишь, я не знаю, как ее успокоить.

Тут появился слуга с кувшином теплой воды.

– Эх, вы! – покачал головой Барак, глядя на меня. – Ладно, доверьте Мышку мне. Я вымою ее наилучшим образом. Поставьте таз на стол.

Припадая на раненую ногу, он подошел и забрал у меня младенца. Мне оставалось лишь наблюдать, как ловко мой друг управляется с малышкой. Она продолжала отчаянно кричать; эту всегда спокойную и доверчивую девчушку словно бы подменили. Искупав Мышку, Джек стащил с себя рубашку и, запеленав, принялся укачивать ребенка на руках, что-то мурлыча себе под нос.

– Ей необходимо молоко, – бросил он, повернувшись ко мне. – И как можно скорее.

Я молчал; пережитое потрясение погрузило меня в подобие ступора.

– Ник сказал, вы хотите взять Мышку с собой в Лондон, – произнес Барак, недоверчиво глядя на меня.

– На всем белом свете у нее нет ни единого близкого человека, – пробормотал я, выходя из оцепенения. – Я намерен удочерить девочку.

До сей поры у меня не было времени решить, как поступить с Мышкой; но слова эти слетели с губ сами собой, и я понял, что они выражают мое сокровенное желание.



Прошел целый час, прежде чем вернулся Николас. Он привел с собой невысокую пухленькую женщину лет тридцати, в платье из грубой ткани и холщовом фартуке. Круглое ее лицо, обрамленное белым чепцом, сияло добротой и приветливостью, а взгляд больших голубых глаз при виде Мышки моментально преисполнился сочувствия.

– Сестра из лазарета дала мне адрес этой женщины, которая доводится ей кузиной, – сообщил запыхавшийся Николас. – Ее зовут Лиз Партлетт, она кормилица и только что ушла от своих прежних хозяев.

– Вы нам поможете? Я хорошо заплачу! – пообещал я.

– Конечно, я покормлю бедную крошку, – ответила она с мягким норфолкским акцентом. – Мой собственный ребеночек умер этой весной, но молоко все еще приходит. – Она осторожно забрала Мышку у Барака. – Давайте девочку сюда, а то вы того и гляди ее уроните.

– У меня есть ключ от соседней комнаты, – сообщил я. – Вы можете покормить ребенка там.

– Как вам будет угодно, сэр, – кивнула Лиз, с улыбкой глядя на Мышку. Та, моментально притихнув, нетерпеливо теребила ручонками грудь кормилицы. – Сколько месяцев этому несчастному созданию?

– Недавно исполнилось шесть.

– Молодой человек, который привел меня сюда, сказал, что ее родители убиты, – произнесла женщина, внимательно глядя на меня; взгляд ее задержался на моих многострадальных запястьях, однако она ничего не сказала.

– Да, – кивнул я и с горечью добавил: – В Норфолке нынче происходит множество трагедий. Девочку крестили как Мэри, но родители называли ее Мышкой.

– Ну что ж, Мышка, сейчас ты наконец покушаешь, – улыбнулась Лиз и вышла из комнаты.

– Ник, приятель, кажется, ты нашел настоящее сокровище, – заявил Барак.

– Похоже, так оно и есть! – подхватил я.



Вскоре после ухода Лиз к нам заглянул мастер Теобальд.

– Слуги сообщили, что вы принесли сюда младенца и привели кормилицу, – пробормотал он, окинув нас недоумевающим взглядом.

– У нас просто не было выбора. Ребенка мы нашли в церкви на другой стороне улицы, рядом с телами убитых родителей. С матерью девочки мы прежде были знакомы.

Глаза мастера Теобальда полезли на лоб от изумления.

– Понятно, – проронил он. – Но боюсь, через час вам придется покинуть трактир. Я уже говорил вам, что граф Уорик избрал «Девичью голову» своей штаб-квартирой. Согласно распоряжению главнокомандующего, здесь не должно быть других постояльцев, кроме его людей. Простите великодушно, но я никак не могу ослушаться Уорика. Возможно, вы найдете комнату в другом трактире – скажем, на рыночной площади. Не думаю, что все постоялые дворы сейчас переполнены. Солдат по большей части отправили на постой в дома горожан.

– Нам необходимы лошади, для того чтобы вернуться в Лондон, – заявил я. – Однако денег у нас почти не осталось. Вы можете дать нам в долг?

Во взгляде трактирщика промелькнуло сомнение.

– Я выдам вам вексель и выплачу по нему, как только вернусь в Лондон, – поспешно добавил я. – Вы же знаете, я член Лондонской коллегии адвокатов, и мне можно доверять. Сейчас многие в этом городе оказались без средств, но нам они срочно необходимы.

– Хорошо, адвокат Шардлейк, я одолжу вам денег, – поколебавшись несколько мгновений, кивнул мастер Теобальд. – Хотя вы порой вели себя несколько странно, не сомневаюсь в том, что вы заслуживаете доверия. К тому же вы были среди тех несчастных джентльменов, которых мятежники превратили в живой щит. Насчет лошадей можете не беспокоиться, я все устрою. Но сделайте милость, верните мне лошадей и деньги сразу после возращения в Лондон. Вы сами понимаете, времена для нас сейчас настали трудные. – Помолчав, он невольно улыбнулся. – Надо же, теперь у вас появился ребенок.

Мастер Теобальд покачал головой, поклонился и вышел из комнаты.



Оставшись втроем, мы некоторое время хранили молчание.

– Надо сообщить властям о смерти Джозефины и Эдварда, – произнес наконец Николас.

– Не вижу смысла, – возразил я. – Нет никаких сомнений, что Эдвард был убит как один из вожаков восстания, а Джозефина… – тут голос мой дрогнул, – просто ради забавы. Если мы обратимся к властям, никто и не подумает наказать виновных, а вот нас начнут допрашивать, выяснять, откуда мы знали Брауна. Запомните оба: на все вопросы, где мы взяли младенца, отвечаем, что услышали доносившийся из церкви плач, вошли и обнаружили там ребенка моей бывшей служанки. И ничего больше.

– Но мы должны похоронить Эдварда и Джозефину как добрых христиан, – дрогнувшим голосом сказал Николас.

– Ты хотя бы представляешь, сколько сейчас в Норидже покойников, ожидающих погребения? – раздраженно возразил ему Барак. – А нам нужно поскорее уносить отсюда ноги.

– Но у нас осталось еще одно важное дело, – мрачно проронил я, думая о предстоящей встрече с Гэвином Рейнольдсом.



На рыночную площадь мы отправились впятером: я, Барак, Николас и Лиз с Мышкой на руках. Бедное дитя, наконец-то насытившись и успокоившись, сладко посапывало на груди кормилицы. Я постоянно поглядывал на девочку, думая о решении, которое принял столь внезапно. «Смогу ли я полюбить эту крошку так сильно, чтобы воспитать ее как родную дочь?» – спрашивал я себя. «Да, сможешь», – отвечало мне мое собственное сердце.

По пути нам встретилось несколько телег, наполненных окровавленными трупами и отрубленными головами. По всей вероятности, то были тела повстанцев, казненных сегодня у Дуба реформации. Граф Уорик быстро чинил суд и расправу. В том, что состоятельные горожане питают к нему глубокую признательность, можно было не сомневаться; герб графа – медведь и суковатый посох – красовался теперь над дверями многих домов. Судя по всему, главнокомандующий прихватил в Норфолк изрядный запас фамильных гербов, подумал я не без сарказма.

Рыночная площадь представляла собой столь же мрачное зрелище, как и вчера, когда здесь побывал Николас. Впрочем, городские бедняки под надзором солдат уже начали наводить порядок. На виселице, установленной напротив ратуши, болталась дюжина трупов; внизу собралась небольшая толпа, по всей видимости состоявшая из людей, которым в самом скором времени предстояло разделить участь казненных. Мне вспомнился день, когда я, взобравшись на эшафот, спас Болейна от неминуемой смерти. Я вновь, как наяву, увидел извивавшуюся в предсмертных судорогах девушку с тряпичной куклой в руках. Голова у меня внезапно пошла кругом; Николас, явно заметив это, сжал мою руку повыше локтя.

Мы вошли в двери трактира, где прежде жила Изабелла. К нашему великому облегчению, хозяин сообщил, что может предоставить нам две комнаты. Я не стал скрывать, что в настоящее время мы не располагаем деньгами, но моя адвокатская мантия и ссадины на запястьях, которые я не преминул продемонстрировать трактирщику, говорили сами за себя.

– Трактир сейчас полон офицеров, но только казначей графа обещал, что заплатит, – посетовал он. – Вы ничем не хуже их, так что оставайтесь. Тем более базарный день в эту среду отменили, купцы в город не приедут и комнаты все равно станут пустовать. Но надеюсь, в воскресенье в Норидже будет полно торговцев, – ухмыльнулся хозяин. – Говорят, в воскресенье солдаты собираются продавать на рынке все то добро, которое они награбили у убитых в Дассиндейле.



Я хотел немедленно отправиться в дом Гэвина Рейнольдса, но Барак и Николас отговорили меня от этого намерения, ссылаясь на то, что все мы чуть живы от усталости.

– Господи Исусе, ну вы и бездельники! – нетерпеливо возразил я. – Старый Рейнольдс – единственный, кому известно, что произошло с Эдит. Питер Боун мертв, Майкл Воувелл скрылся, и теперь его не поймаешь. Других свидетелей, кроме Рейнольдса, у нас нет.

Тут я почувствовал, что у меня вновь закружилась голова, и скрепя сердце согласился подождать до завтра.

– У нас имеется еще один свидетель, и зовут его сэр Ричард Саутвелл, – напомнил Николас. – Он, несомненно, тоже замешан в этом преступлении.

– Ты же сам видел, теперь он стал правой рукой графа Уорика. Нам не поймать птицу столь высокого полета. Но конечно, мы можем сообщить Пэрри и леди Елизавете обо всем, что нам удалось выяснить. В том числе и о деньгах, которыми Саутвелл снабдил Роберта Кетта. Если мастер Пэрри сочтет нужным, он расскажет об этом Уильяму Сесилу. А вот Рейнольдс, к счастью, не относится к числу высокопоставленных вельмож. – Голос мой стал жестче. – И с ним мы в состоянии разобраться сами.

– До завтрашнего утра старикан никуда не денется, – заявил Барак. – Уверен, он сейчас боится и нос высунуть на улицу. Не беспокойтесь, Рейнольдс от нас не уйдет.

Я кивнул в знак согласия и рухнул на кровать. Невозможно было не заметить, что Джек и Николас, несмотря на молодость, тоже буквально валятся с ног от усталости. Комнаты наши находились в задней части трактира, из окон не было видно ничего, кроме конюшни. Мысленно я порадовался этому обстоятельству; будь у нас комнаты с видом на рыночную площадь, нам пришлось бы любоваться виселицей.

Время, остававшееся до вечера, я проспал, поднявшись только к ужину. Утолив голод, я постучал в комнату, которую занимала Лиз Партлетт с ребенком. Мягкий приветливый голос пригласил меня войти. Мышка крепко спала, в уголках ее ротика переливались молочные пузырьки. Кормилица шила.

– Девочка здорова? – осведомился я.

– Да, сэр. – Лиз поднялась и сделала книксен. – Я ее хорошенько выкупала и перепеленала. Ох, видели бы вы, как жадно она сосет! – Моя собеседница улыбнулась. – По-моему, у нее скоро пойдут зубки.

Я был признателен этой доброй женщине за то, что она воздержалась от расспросов относительно родителей Мышки и обстоятельств их смерти. Впрочем, на этой неделе в Норидже погибло великое множество народу, и в том, что еще один ребенок остался сиротой, не было ничего удивительного. Подойдя к колыбели, я взглянул на спящую девочку, на ее пухлые крохотные пальчики, сжатые в кулачки, и после недолгого колебания вновь повернулся к Лиз:

– Завтра, самое позднее послезавтра, мы собираемся покинуть Норидж и отправиться в Хатфилд, а оттуда в Лондон. Не согласились бы вы поехать вместе с нами? – И, заметив отразившееся на ее лице сомнение, поспешно добавил: – Когда мы приедем в Лондон, я найму постоянную кормилицу, а вам щедро заплачу, и вы сможете вернуться домой.

К моему великому недоумению, в голубых глазах Лиз мелькнула горечь.

– Мне незачем возвращаться сюда, сэр, – произнесла она спокойным и ровным голосом. – Муж мой умер, ребенок тоже. Да и весь Норидж превратился в город, где царствует смерть. – Она перевела дух. – Сэр, если вы намерены взять меня с собой в Лондон, я должна сказать, что мой супруг был одним из повстанцев. Наш сынишка угас весной не столько от болезни, сколько от голода, так как мой Дэвид лишился работы и у нас не было ни пенни. Когда мы узнали о лагере на Маусхолдском холме, Дэвид решил отправиться туда, и я его благословила. Он погиб месяц назад, в бою с армией маркиза Нортгемптона. Мне удалось устроиться кормилицей в дом одного купца, но хозяева узнали, что мой муж мятежник, и после победы графа Уорика прогнали меня прочь. – Лиз вновь тяжело вздохнула. – Сэр, я видела ваши запястья и запястья мастера Овертона. Нетрудно догадаться, что вы были среди скованных цепями джентльменов, которых выставили между двумя армиями. Вам следует узнать, кто я такая, прежде чем до вас дойдут сплетни.

– Миссис Партлетт, я очень признателен вам за откровенность, – кивнул я. – Поверьте, на самом деле все обстоит не совсем так, как может показаться. Да, мы с Николасом были на линии огня, среди джентльменов, скованных цепями. Но в тюрьме мы оказались лишь потому, что один из недоброжелателей оклеветал нас. Пока это все, что я хочу вам рассказать. Возможно, настанет день, когда я смогу позволить себе бо́льшую откровенность. Но сейчас я всего лишь прошу вас не сомневаться в том, что мы с вами – отнюдь не враги и никогда таковыми не были.

Взгляд Лиз, устремленный на меня, был исполнен недоумения и растерянности. Еще совсем недавно служанка не осмелилась бы так откровенно буравить глазами своего хозяина. Но сейчас, после восстания, простые люди научились смотреть открыто и прямо.

– Я верю вам, сэр, – просто сказала она.

– Благодарю вас. Так вы согласны поехать с нами в Лондон? Если вы не намерены возвращаться в Норидж, то, возможно… – голос мой неуверенно дрогнул, – возможно, вы согласитесь остаться в моем доме и ухаживать за Мышкой. Но в любом случае решение будет за вами.

– Спасибо, сэр, – улыбнулась Лиз. – Хорошо, я поеду с вами в Лондон, а там посмотрим.

Вернувшись в свою комнату, я с трудом поборол желание снова растянуться на кровати. Меня ожидала кропотливая работа: необходимо было подготовить весьма важный документ, подробное донесение, которое предстояло направить в суд. В этом отчете следовало изложить все обстоятельства, открытые мне Питером Боуном и Майклом Воувеллом. Боун ныне был мертв, однако суд принимает в расчет показания покойных свидетелей. Что же касается Майкла Воувелла, можно было не сомневаться, что могущественные покровители оградят его от судебного преследования. Я заставил Барака и Николаса помогать мне в составлении документа, ибо каждое слово здесь приходилось подбирать с великим тщанием, постоянно вставляя, что мы находились в повстанческом лагере по принуждению, и избегая любых упоминаний о шпионской деятельности Воувелла. Наконец с работой было покончено, и я завалился спать, предоставив бедолаге Николасу снимать с донесения копии. Теперь нам оставалось лишь встретиться со вторым убийцей, Гэвином Рейнольдсом. Я рассчитывал, что бешеный нрав старика сыграет мне на руку и поможет вырвать у него признание.

Глава 82

К моему великому удивлению, рано утром нас разбудил звон церковных колоколов. Оторвав голову от подушки, я растерянно уставился на Барака и Николаса, с которыми мне пришлось делить постель.

– С чего это вдруг колокола раззвонились? Сегодня ведь пятница, разве нет?

Джек, усевшись на кровати, принялся потирать свою культяпку.

– Это колокола церкви Святого Петра Мэнкрофта, что на рыночной площади. Сегодня там состоится большой благодарственный молебен. Начнется в десять, а сейчас только восемь часов утра. Мы еще успеем навестить старика Рейнольдса.

Мы поспешно позавтракали в общем зале, наполненном офицерами армии Уорика. Прежде чем уйти, я зашел навестить Мышку. Лиз как раз пеленала девочку, и я удивился, что замаранные пеленки почти не пахнут.

– Грудное молоко не имеет дурного запаха, сэр, – улыбнулась кормилица, заметив мое недоумение.

– Я этого не знал. Впрочем, во всем, что касается грудных детей, я полный профан. Лиз, мы уходим. Надо навестить одного человека, который живет на площади Тумлэнд.

– Сэр, вы намерены двинуться в путь сегодня? – спросила она.

– Да, хотелось бы. Но это зависит от того, как у нас пойдут дела.

Я вернулся к Бараку и Николасу. Все мы вооружились ножами, Джек, по-прежнему сильно хромавший, опирался на мою палку. Мысленно я пожалел о том, что вчера караульный у ворот отобрал у Овертона меч. Впрочем, в доме Гэвина Рейнольдса, помимо самого старика, проживали лишь его жена и несколько девушек-служанок.



Утро выдалось солнечным и ясным. Стараясь не глядеть на трупы, болтавшиеся на виселице, и на отрубленные головы, выставленные перед ратушей, мы двинулись в сторону Тумлэнда. В отличие от рыночной площади, трупы здесь уже убрали, а все следы недавней бойни исчезли. Магдален-стрит, улицу, ведущую к трактиру «Девичья голова», преграждал кордон солдат. Над воротами трактира сверкал массивный щит с гербом графа Уорика. Взгляд мой невольно устремился к церкви, где были убиты Джозефина и Эдвард.

– Куда ни посмотри, повсюду торчит этот медведь, – ухмыльнулся Барак, вероятно, для того, чтобы отвлечь меня. – Уорик демонстрирует свою силу.

– Помню, по лагерю ходили слухи, что лорд-протектор намеревался лично возглавить армию, но потом передал командование графу Уорику, – заметил Николас.

– Даже Сомерсет не настолько глуп, чтобы не понимать: возглавив армию, он забьет последний гвоздь в гроб своей репутации покровителя и защитника бедняков, – проворчал я. – Но возможно, он не отдавал себе отчета в том, до какой степени победа возвысит Уорика.

Мы подошли к запертым дверям, ведущим во внутренний двор дома Рейнольдса.

– Что ж, нам надо войти, и мы это сделаем во что бы то ни стало, – заявил я. – Если служанка не пожелает нас впустить, придется ворваться в дом силой.

Мы втроем что есть мочи принялись барабанить в дверь.

Ответа не последовало. Мы продолжали стучать. Наконец за дверью раздались шаги, и испуганный женский голос спросил:

– Что вам нужно?

– Откройте немедленно! – приказал я, стараясь говорить сурово и властно. – Мы – законники и пришли сюда по неотложному делу!

Служанка молчала.

– Если не откроете по-хорошему, мы выломаем дверь! – рявкнул Барак.

До нас донесся звук поворачиваемого в замке ключа, и дверь приоткрылась. Женщина средних лет, помертвев от страха, смотрела на наши с Николасом черные мантии и на нож, торчавший в искусственной руке Барака.

– Ваше имя? – резко бросил я.

– Лаура Джордан, сэр, – пробормотала она, сделав реверанс. – Я здешняя домоправительница. Эконома у нас сейчас нет.

– Мы должны срочно поговорить с мастером Гэвином Рейнольдсом.

– Он на верхнем этаже, вместе с хозяйкой, – дрожащим голосом сообщила женщина. – Смотрит из окна, как по улицам везут отрубленные руки и головы мятежников.

«Занятие вполне в его характере», – усмехнулся я про себя, а вслух приказал:

– Отведите нас к нему.

Вслед за домоправительницей мы пересекли внутренний двор, вошли в особняк и поднялись по лестнице на три пролета. Двери всех комнат, мимо которых мы проходили, были плотно закрыты, за исключением одной, на верхнем этаже. Она вела в просторную комнату, как видно служившую хозяину кабинетом: там стояли письменный стол, заваленный бумагами, и несколько удобных стульев. Гэвин Рейнольдс сидел у окна, устремив взгляд на улицу. Джейн, с ног до головы одетая в черное – выделялись только белые повязки на руках, – сидела, по своему обыкновению, в дальнем, самом темном углу. Происходящего на улице она не видела, но зато слышала комментарии, которыми ее супруг сопровождал захватывающее зрелище.

– О, впереди едут верховые солдаты, вооруженные алебардами. В случае чего они мигом усмирят чернь.

С улицы доносились цоканье копыт и скрип тележных колес.

– Теперь везут трупы четвертованных негодяев! – радостно возвысил голос Рейнольдс. – Отрубленные головы сверху, и у всех разинут рот! Надеюсь, перед смертью они хорошенько помучились! – Он зашелся жутким лающим смехом. – Иди сюда, женщина, посмотри, что сталось с канальями, убившими твоего внука!

Повернувшись, старикан увидел нас, и лицо его побагровело.

– Богом клянусь, я надеялся, что все вы уже жаритесь на адских сковородках, – произнес он неожиданно спокойным тоном. – Лаура Джордан, какого черта ты впустила этих шельмецов?

– Они представились законниками, сказали, что у них к вам неотложное дело, – пролепетала домоправительница. – Грозились выломать дверь, если я не открою.

– Вот как? А теперь я откажу тебе от места! Будешь знать, как пускать в дом всякий сброд! Убирайся!

Злополучная миссис Джордан удалилась со слезами на глазах. Джейн Рейнольдс, притаившаяся в своем углу, оставалась безмолвной как тень.

– Что вам еще от меня нужно? – процедил Гэвин, буравя нас злобным взглядом. – Я слышал, что этого подонка, моего бывшего зятя, снова заключили под стражу.

– Мастер Рейнольдс, мы пришли, дабы арестовать вас за убийство вашей дочери Эдит Болейн, – отчеканил я, глядя ему прямо в лицо.

– Вы что, тронулись умом? – взревел Рейнольдс, однако в голосе его послышалась дрожь.

Джейн резко вскинула голову и устремила на мужа взгляд, внезапно переставший быть тусклым.

– Нам известно все, что произошло с вашей дочерью. Мы знаем, что она, оставив мужа, выдала себя за сестру своей бывшей горничной Грейс Боун. В доме Грейс и ее брата миссис Болейн счастливо и спокойно прожила девять лет. Согласно показаниям Питера Боуна, этой весной нужда заставила Эдит обратиться за помощью к леди Елизавете, а когда попытка эта оказалась безуспешной, попросить денег у вас.

– О! – выдохнула Джейн так громко, что все мы обернулись к ней. Лицо пожилой дамы выражало крайнюю степень ужаса и отвращения. – Этой весной сюда пришло письмо, – едва слышно прошептала она. – Воувелл не дал мне толком взглянуть на него, но я узнала почерк Эдит. Ты твердил, Гэвин, что это глупости, но я узнала руку дочери.

Рейнольдс, тяжело опираясь на палку, сделал шаг по направлению к жене. Как я и рассчитывал, он начал выходить из себя.

– Да, твоя драгоценная доченька девять лет сожительствовала с другой распутницей! – заорал он. – Представляю, какие пакости вытворяла эта парочка, причем наверняка на глазах братца! Она – жалкая извращенка, не способная быть ни женой, ни матерью. Таким не место на земле. Эдит заслужила свой конец!

Джейн подалась назад и прижалась к стене так резко, что один из старинных фамильных портретов сорвался и упал на пол; рама разлетелась на множество кусков.

– Что ты натворила, старая карга! – заверещал Рейнольдс; похоже, он окончательно слетел с катушек и оказался во власти безумия.

– Итак, Эдит написала вам письмо с просьбой о помощи, – невозмутимо продолжал я. – Получив это письмо, вы решили убить свою дочь и подстроить все так, чтобы подозрение в убийстве пало на бывшего зятя. В том, чтобы отправить Джона Болейна на виселицу, был заинтересован ваш давний друг сэр Ричард Саутвелл. Все это мы узнали из показаний вашего управляющего и доверенного лица, Майкла Воувелла.

Несмотря на свое безумие, Рейнольдс не утратил проницательности.

– Воувелл не стал бы давать вам никаких показаний, – процедил он. – Зачем ему накидывать петлю на собственную шею?

– Человек, который находится на тайной государственной службе, может не опасаться за свою участь, – отчеканил я. Рейнольдс, разумеется, не знал о шпионской деятельности своего управляющего. Лицо его, только что багровое, внезапно стало бледным как полотно. – Воувелл сообщил мне, что вы намеревались закопать тело Эдит на пастбище Леонарда Вайтерингтона, причем лишь слегка присыпать землей, так чтобы его с легкостью обнаружили. Однако, придя в неистовство, вы стали глумиться над трупом и оставили его в грязи вниз головой. Возясь с телом там, на болотистом берегу, вы и повредили ногу. Таким образом, необузданная злоба поставила под угрозу ваш собственный план, – покачал я головой. – Виновность Джона Болейна ныне представлялась сомнительной, ибо с его стороны подобные издевательства над умершей явно противоречили здравому смыслу.

Я полагал, что старик вновь разразится воплями, однако он молчал, прищурив глаза. Неожиданно Гэвин ударил кулаком по стене и крикнул человеку, который находился в соседней комнате:

– Иди сюда, Барни! У нас тут занятный разговор! Этот чертов горбун намерен отправить твоего деда на виселицу! Если ему это удастся, то все семейное имущество отойдет королю, а ты будешь гол как сокол! Или тебе наплевать на это, парень? Неужели не хочешь отомстить за убитого брата?

Раздался звук открываемой двери, а затем топот шагов. В гостиную ввалился Барнабас Болейн. Его короткие волосы стояли дыбом, щеки ввалились, а светлая густая щетина почти скрыла шрам. В руке юноша сжимал остро отточенный меч, тот самый, что был с ним во время битвы при Дассиндейле. Стоило Барнабасу увидеть нас, как в его голубых глазах вспыхнул бешеный огонь, а мускулы напряглись. Заметив, что при ходьбе он слегка наклоняется влево, я вспомнил о том, что близнецы всегда держались плечом к плечу; ныне Барнабас инстинктивно искал плечо погибшего брата.

Губы Рейнольдса расплылись в улыбке, лицо его сияло торжеством.

– Убьем этих подонков, Барни! – скомандовал он, поднимая палку. – Горбуна я возьму на себя, а ты разделайся с его прихвостнями. С одноруким много возни не будет: видишь, он к тому же еще и охромел.

Барнабас медленно обвел нас глазами. Как всегда не удостоив бабку взглядом, он уставился на деда.