— Я бы посоветовал подождать до встречи с войском Девона. Вместе мы станем куда сильнее. До завтра викинги никуда не денутся.

— Неужели? — Голос Гарульфа сочился презрением. — Мы и без того превосходим викингов числом, трое к одному, а ты хочешь, чтобы стало шесть к одному?

Стоявшие рядом воины расхохотались.

Ободренный их поддержкой, Гарульф продолжал:

— Дядя, хватит робеть! Нельзя упускать такую возможность!

Наверное, он прав, сказал себе Уинстен. Да и остальные, похоже, рвутся в схватку. Враг вроде бы слаб, запах крови будоражит дух… Нет смысла взывать к осмотрительности, кроме того, чрезмерно осмотрительные сражений не выигрывают.

Все же Уинстен попытался еще раз призвать к благоразумию:

— Давай подойдем поближе и проверим, прежде чем нападать.

— Ладно. — Гарульф огляделся: — Возвращаемся в лес, оставляем там лошадей. Потом пройдем вон за тем холмом, чтобы нас не заметили, и подберемся вплотную. — Он ткнул пальцем вперед: — Вон с того обрыва викинги будут как на ладони.

Разумный шаг, мысленно одобрил Уинстен, привязывая лошадь к дереву. Гарульф разбирается в ратном деле. Все в порядке.

Воины прошли сквозь лесок и перевалили через пологий холм, густо поросший деревьями. Затем повернули и направились вдоль долины, вверх по течению реки. Они шутили, похвалялись храбростью, высмеивали трусость, таким вот образом воодушевляя себя перед схваткой. Кто-то посетовал, что жаль после боя некого будет приласкать, ему в ответ посоветовали приласкать викинга помиловиднее, а еще кто-то глубокомысленно заметил, что ласки — дело такое, на вкус и цвет, тут уж все загоготали. Епископ не мог понять, то ли опытные воины уверены, что викинги пока далеко и ничего не услышат, то ли попросту беспечны.

Достаточно скоро Уинстен перестал понимать, где они находятся, но Гарульф нисколько не смахивал на человека, который заблудился. Чуть погодя вожак махнул рукой, подавая знак остальным, и двинулся по склону вверх, а через несколько ярдов и вовсе встал на карачки, чтобы подобраться к вершине ползком.

С макушки холма Уинстен увидел, что Гарульф и вправду вывел войско к тому самому обрыву, на который указывал раньше. Воины осторожно подползали к краю и старались не поднимать головы, чтобы их случайно не заметили снизу. А викинги продолжали заниматься повседневными делами: жгли костры, набирали воду из реки, — не подозревая, что за ними наблюдают.

К горлу подкатила тошнота. Уинстен различал лица северян, слышал обрывки фраз на языке, который отчасти напоминал англосаксонский. Было тошно от мысли, что он пришел сюда вместе с остальными убивать людей внизу, проливать их кровь, рубить им конечности и пронзать сердца в груди, чтобы они беспомощно валились наземь и заходились в мучительных воплях. Окружающие считали жестоким самого епископа, и он действительно был склонен к суровости, однако предстоящая бойня казалась жестокостью совсем другого рода.

Уинстен окинул взглядом берег. На той стороне реки земля полого поднималась. Если где-то здесь бродят остальные викинги, они, должно быть, ушли вверх по течению, мимо порогов, отправились на поиски деревень или монастырей, которые можно разграбить.

Гарульф отполз от края, не вставая, и прочие последовали его примеру. На безопасном удалении от вершины все молча поднялись, и Гарульф шевельнул рукой, давая знак. Все это происходило в полной тишине.

Уинстен ожидал, что вот-вот начнется новый военный совет, но его ожидания не оправдались. Гарульф прошел несколько шагов и свернул в овраг, что тянулся в направлении берега. Таны не отставали, простые воины наступали им на пятки.

Войско очутилось на виду у викингов. Все случилось настолько неожиданно, что Уинстен даже слегка растерялся. Воины Ширинга продолжали хранить молчание, выигрывая для себя дополнительные мгновения и сближаясь с врагом. Но один из викингов ненароком обернулся к холму, увидел вооруженных людей и громко закричал, предупреждая своих. Дальше молчать было бессмысленно. Под яростные вопли сотен глоток воинство устремилось на северян, размахивая оружием.

Уинстен стиснул в одной руке меч, другой крепче сжал копье — и присоединился к товарищам.

Похоже, викинги мгновенно сообразили, что обстоятельства против них. Они побросали костры и навесы и кинулись к кораблям, споро пересекли мелководье, принялись рубить веревки и взбираться на борт. Впрочем, англы уже были на берегу, а потому быстро нагнали заклятых врагов.

Оба воинства сошлись у реки. Кровожадность захлестнула волной, прогнав все прочие чувства и мысли, Уинстен прыгнул в воду, охваченный непреодолимой жаждой чужой крови. Он вонзил копье в грудь викинга, который повернулся было к нему лицом, а затем ударил мечом в левой руке другого, который пытался бежать. Оба упали, Уинстен не потрудился проверить, мертвы они или нет.

Англы наступали по мелководью, викинги пятились на глубину, поэтому отбиваться им было непросто. Таны кололи копьями и разили наповал мечами, первый же натиск обернулся гибелью десятков северян. Уинстен успел рассмотреть, что среди северян преобладали пожилые и плохо вооруженные — у некоторых, похоже, вовсе не было оружия, наверное, побросали при бегстве. По всей видимости, лучшие бойцы викингов ушли разбойничать, а эти так, подручные и мало на что годные.

Первоначальный приступ ярости миновал, епископ вернул себе самообладание и теперь старался держаться поближе к Гарульфу.

Некоторые викинги все же добрались до кораблей, но толку от этого было мало. Вывести сразу шесть ладей от берега на середину реки не так-то просто, даже если на каждой полный состав гребцов, а когда на борту всего несколько человек, да и те охвачены страхом и желанием спасти свою шкуру, это и подавно задача невыполнимая. Ладьи медленно отплывали, то и дело сталкиваясь. Вдобавок беглецы на борту служили отличной мишенью для горстки английских лучников, которые расположились чуть в сторонке и стреляли поверх голов своих товарищей.

Схватка стремительно перерастала в резню. Когда в бой втянулись все воины Ширинга, то на каждого викинга пришлось по три англа. Река потемнела от крови, повсюду валялись мертвые тела и звучали стоны умирающих. Уинстен отступил назад, тяжело дыша и стискивая рукоять окровавленного меча. Что ж, Гарульф оказался прав, когда настоял на нападении.

Тут епископ краем глаза уловил какое-то движение, обернулся — и похолодел от ужаса.

К реке мчались сотни викингов. Видимо, они до сих пор прятались за пологим холмом. Северяне прыгали по порогам, с камня на камень, и стремительно пересекали мелководье. Миг — и они очутились за спинами англов, которые наконец-то стали к ним разворачиваться. Над рекой раскатился многоголосый рев.

Вне себя от страха, Уинстен осознал, что теперь уже викинги превосходят англов числом. Хуже того, северяне были вооружены длинными копьями и топорами и выглядели намного моложе и крепче тех людей, которые еще недавно готовили еду в лагере на берегу. Викинги внезапно бросились врассыпную, и епископ догадался, что они рассчитывают окружить противника и загнать того в воду.

На лице Гарульфа застыло растерянное выражение.

— Прикажи отступать! — крикнул Уинстен вожаку. — Уходим вдоль берега, вниз по течению, не то нас всех перебьют!

Увы, Гарульф не откликнулся.

«Я ошибался, — думал Уинстен, терзаясь бесплодными сожалениями. — Гарульф не может командовать людьми, он просто болван. Эта ошибка может стоить жизни».

Между тем Гарульф уже схватился с громадным рыжебородым викингом. На глазах Уинстена он получил скользящий удар по правой руке, выронил меч и упал на одно колено, следом ему прилетело молотом по голове от какого-то обезумевшего англа, который тоже накинулся на рыжебородого.

Уинстен отбросил все сожаления и усилием воли подавил страх. Битва проиграна, в этом сомнений не осталось. Гарульфу грозит опасность быть убитым или попасть в плен, а то и в рабство. Чтобы спастись, нужно отступить, и выживут, скорее всего, те, кто поймет это раньше остальных.

Рыжебородый викинг неистово бился с англом-берсерком, и на епископа пока никто не обращал внимания. Уинстен сунул меч в ножны, воткнул копье в прибрежный ил, затем наклонился, подхватил потерявшего сознание Гарульфа и перекинул обмякшее тело через левое плечо. Выдернул копье правой рукой, развернулся и побрел прочь.

Гарульф, конечно, выделялся среди сверстников ростом и телосложением, однако Уинстен и сам был силен, как положено зрелому мужчине, которому еще не исполнилось сорока лет. Он нес Гарульфа довольно легко, вот только идти быстро не получалось, и он непрестанно спотыкался, пока пробирался по берегу в сторону оврага.

На ходу он оглянулся и увидел, что один из викингов отделился от столпотворения на берегу и бежит к нему.

Уинстен заставил себя ускорить шаг. Склон пошел вверх, дышать стало тяжело, за спиной все громче топали. Епископ постоянно оглядывался и убеждался, что викинг неумолимо его настигает.

Все, медлить больше нельзя. Уинстен развернулся, припал на одно колено, скинул Гарульфа с плеча и выставил перед собой поднятое копье. Викинг было замахнулся топором для смертельного удара, но Уинстен его опередил. Железное острие копья вонзилось викингу в горло, Уинстен навалился всем весом на древко. Наконечник вскрыл плоть, рассек мышцы и сухожилия, пронзил мозг и вышел наружу на затылке. Викинг умер, не издав ни звука.

Уинстен поднял Гарульфа и пошел вверх по оврагу. На макушке холма он оглянулся. Англов все-таки окружили, весь берег был устлан мертвыми телами. Немногим удалось отбиться, и они пытались убежать вдоль реки. Не исключено, что это вообще единственные выжившие.

В сторону Уинстена никто не смотрел.

Епископ спустился с холма, удостоверился, что его не преследуют, после чего направился к тому леску, где англы перед боем привязали своих лошадей.

* * *

Когда с Уилфом случилось очередное недолгое просветление, Рагна рассказала ему о битве:

— Уинстен доставил Гарульфа домой. Твой сын выживет, но почти все войско Ширинга уничтожено.

— Гарульф храбрый парень, но не вожак, — проговорил элдормен. — Его не следовало назначать командиром.

— Это Уинстен настоял. Теперь сам твердит, что ошибался.

— Зря ты его не остановила.

— Я пыталась, но все мужчины хотели Гарульфа.

— Да, он им нравится.

Все как в старые добрые времена, подумалось Рагне, они с Уилфом разговаривают на равных, каждый интересуется мнением другого. Его хворь их сблизила, они часто бывали вместе, куда чаще, нежели раньше, Рагна не покидала мужа ни днем, ни ночью, заботилась о нем и правила его владениями от имени элдормена. Уилф, похоже, был ей за это признателен.

Она признавалась себе, что сближение произошло вопреки ее истинным желаниям. Что бы ни случилось дальше, уже не вернуть тех чувств, которые она испытывала когда-то. А вдруг он захочет возобновить прежние страстные отношения? Как быть в этом случае?

Времени поразмыслить было в достатке. Сейчас Уилфу было не до плотских радостей: Хильди не переставала напоминать, что любое резкое движение способно ему навредить, — но рано или поздно он поправится, а тогда, возможно, пожелает вновь предаться страсти первых дней совместной жизни. Вдруг призрак гибели его вразумил? Вдруг он спохватится, прогонит Карвен с Инге и останется с женщиной, которая его выходила?

Рагна знала, что ей придется принять любой его выбор. Она его жена, она подчинится мужу. Но это вовсе не то, чего ей хочется на самом деле.

— А потом викинги ушли столь же неожиданно, как появились, — сказала она, продолжая разговор. — Думаю, им просто стало скучно.

— У них так заведено: внезапное нападение, наугад, победа или неудача, а потом возвращение домой.

— Судя по всему, они отплыли на остров Уайт. Похоже, собираются там зазимовать.

— Опять? Они что, туда переселились?

— Не знаю. Мне страшно, Уилф. Я боюсь, что они вернутся.

— Это уж точно, — ответил он. — Что касается викингов, вот в этом можно не сомневаться. Они непременно вернутся.

30

Февраль 1002 г.

— Твой мост — истинное чудо, — сказал Олдред.

Эдгар улыбнулся. Он был чрезвычайно доволен, особенно когда вспоминал первую неудачу.

— Ну, ты к нему тоже причастен.

— Я лишь предложил, а ты осуществил.

Они стояли возле церкви, глядя на реку. Оба кутались в плотные накидки, защищавшие от зимнего холода. Эдгар надел шапку на меху, а вот Олдред обошелся капюшоном своего монашеского рубища.

Эдгар с гордостью рассматривал мост. В точности как предлагал когда-то Олдред, по обе стороны реки стояли лодки, торчавшие из воды двумя полуостровами. Они крепились веревками к прочным причалам на берегах, и эта особенность позволяла мосту немного смещаться под напором течения и ветра. Эдгар сам наделал множество плоскодонок, причем у тех, что ближе к берегу, борта были низкие, а у тех, что дальше, постепенно поднимались. Поверх лодок уложили дубовые балки, а по ним настелили ровное деревянное полотно. Посередине, в месте самого высокого пролета, в веренице лодок зияла щель — там должны были проходить плоты и рыбацкие суденышки.

Жаль, что Рагна этого не видит. Эдгару так хотелось заслужить ее восхищение. Он живо вообразил, как она смотрит на него своими зелеными глазами и говорит: «Ой, до чего же здорово! Ты такой умный и столько знаешь! Выглядит великолепно, правда!» Приятное тепло распространилось из груди по его телу, словно он выпил кружку медового отвара.

Оглядывая дома Дренгс-Ферри, Эдгар вспоминал тот дождливый день, когда впервые встретил Рагну. Она была прелестной голубкой, присевшей отдохнуть на ветку дерева. Неужели он сразу в нее влюбился? Может быть, может быть.

Интересно, как скоро она снова наведается сюда?

— О ком ты думаешь? — спросил Олдред.

Эдгар вздрогнул, этот вопрос вырвал его из грез, и он не нашелся с ответом.

— Очевидно, о любимом человеке, — продолжал приор. Такая проницательность повергала в смущение. — Это понятно по твоему лицу.

Эдгар прокашлялся:

— Мост придется чинить, конечно. Но если за ним ухаживать, он прослужит сотню лет.

Мысли о Рагне не желали уходить. А вдруг она больше не приедет в Дренгс-Ферри? Это же глушь, что ей тут делать?

— Только посмотри на людей! — не унимался Олдред. — Это ли не успех?!

Мостом уже вовсю пользовались. Деревенские пересекали реку, чтобы купить рыбу и посетить службу в церкви. Более сотни человек собрались в храме на Рождество и стали очевидцами явления святого Адольфа.

Каждый, кто переходил мост, платил по фартингу — и отдавал столько же, чтобы вернуться обратно. Доходы монахов неуклонно росли.

— Ты молодец, спасибо тебе — и хвала Господу, что Он нас свел! — твердил Олдред.

Эдгар покачал головой:

— Благодари свою настойчивость. Тебе выпало немало испытаний, в основном из-за злых умыслов твоих врагов, но ты не сдался. Всякий раз, когда тебя сбивают с ног, ты поднимаешься и начинаешь все заново. А я не перестаю удивляться.

— Ого! — воскликнул Олдред с необычайно довольным видом. — Вот это похвала!

Эдгар знал, что приор в него влюблен, но эта любовь была безнадежной, ибо Эдгар никогда и ни за что не ответил бы ему взаимностью. Так что Олдред обречен страдать.

Как и сам Эдгар, впрочем. Он любил Рагну, однако прекрасно понимал, насколько она далека. Она никогда и ни за что не снизойдет до простого строителя.

Олдред, похоже, со временем примирился с текущим положением дел. Он был уверен, что никогда не согрешит с Эдгаром, поскольку Эдгар никогда этого не захочет.

Эдгар же всем сердцем жаждал воплотить свою любовь к Рагне в нечто существенное. Он хотел познать ее, жениться на ней, проснуться утром и увидеть ее головку на его подушке. Он хотел невозможного.

Ладно, что толку изводить себя глупыми мыслями?..

— В таверне многолюдно, — сказал Эдгар, намекая, что пора бы уйти от опасных разговоров.

Олдред кивнул:

— А все потому, что Дренга нет и никто не грубит посетителям. Так было всегда, стоило ему куда-то уехать.

— Где он пропадает?

— В Ширинг отправился. Наверняка с какой-то гнусной целью.

— Может, решил пожаловаться мост.

— Пожаловаться? Кому?

— Верно подмечено, — согласился Эдгар. — Уилвульф, по слухам, еще болен, а Рагна Дренга давно недолюбливает.

Приятно было сознавать, что деревня оживает. Эдгар разделял привязанность Олдреда к этому поселению и тоже хотел, чтобы оно богатело. Всего несколько лет назад это была полная глухомань — несколько домишек, жителей которых обирали два лентяя, Дегберт и Дренг. Теперь появились монастырь, рыбная лавка, мост — и собственный святой.

Кстати… Эдгар спохватился, что чуть не забыл о важном деле:

— Рано или поздно нам придется возвести стену.

Олдред выглядел удивленным:

— Зачем? Какая опасность может нам грозить?

— Каждый год викинги все глубже проникают на запад Англии. Если наша деревня продолжит богатеть, скоро они сочтут, что им стоит нас навестить.

— Они обычно идут вверх по рекам, но в Мьюдфорде их остановит отмель.

Эдгару вспомнились обломки ладьи викингов на морском берегу в Куме.

— У них легкие корабли, такие не составит труда протащить волоком по мелководью.

— Если так, они нападут на нас с реки, а не с суши.

— Значит, первым делом надо укрепить берег вокруг излучины. — Эдгар показал вверх по течению, где река изгибалась под прямым углом: — Я думаю насыпать земляной вал, быть может, обложить его частично деревом или камнем.

— А что по поводу стены на суше?

— Она должна начинаться от берега, сразу за пивоварней Лив.

— Тогда хозяйство твоих братьев окажется снаружи стены.

Эдгар пекся о братьях куда больше, чем они о нем, и был уверен, что им ничто не угрожает.

— Викинги обходят стороной отдельно стоящие дома, знают, что там почти нет поживы.

— Это верно.

— Дальше стена пойдет вверх по склону за домами — от дома Беббе, мимо Сердика и Эббы, Хадвина и Эльфбург, мимо мастерской Регенбальда-канатника, мимо лавки Букки до моего дома. Потом свернет направо, к реке, чтобы защитить участок под новую церковь, которую, надеюсь, мы когда-нибудь все-таки построим.

— Еще как построим! — заверил Олдред.

— Твоими устами, как говорится…

— Верь, и обрящешь, — подытожил приор.

* * *

Рагна наблюдала, как повитуха Хильди тщательно осматривает Уилфа. Хильди заставила элдормена сесть на табурет и поднесла свечу к его лицу, чтобы проверить рану на голове.

— Убери! — проворчал он. — Глаза режет.

Она переместила свечу ему за спину, чтобы пламя не светило в лицо. Притронулась к ране кончиками пальцев и удовлетворенно кивнула.

— Ты сытно питаешься? — спросила она. — Что ты ел на завтрак?

— Овсяную кашу с солью, — брюзгливо ответил Уилвульф. — Выпил кружку слабого эля. Скоро ноги протяну от такой еды.

Хильди покосилась на Рагну.

— Ему подали ветчину и вино, — вполголоса пояснила та.

— Не спорь со мной, женщина! — раздраженно бросил элдормен. — Я знаю, чем меня кормили!

— Как ты себя чувствуешь? — справилась Хильди.

— Голова болит, — сказал он. — В остальном все в порядке, в жизни не чувствовал себя лучше.

— Ясно. — Хильди кивнула и встала: — Думаю, ты полностью поправился. Поздравляю. Рагна, не сочти за труд меня проводить.

Колокол собора прозвонил к полуденной трапезе.

— Телесно он здоров, — поведала Хильди, когда они с Рагной вышли наружу. — Рана зажила, ему больше не требуется лежать в постели. Пусть отобедает сегодня в большой зале, а на коня может сесть хоть уже вечером.

Рагна кивнула.

— Плоть тоже можно тешить.

Рагна промолчала. Она утратила всякое желание плотской близости с мужем, однако, захоти он овладеть ею, она, конечно, не стала бы возражать. У нее было достаточно времени все обдумать, и она попросту смирилась с тем, что ей придется коротать век с мужчиной, которого она больше не любила.

— Ты, должно быть, заметила, что ум его не тот, каким был раньше, — продолжала Хильди.

Рагна снова кивнула. Это трудно было не заметить.

— Он не выносит яркого света, раздражается по пустякам, поддается унынию, страдает провалами памяти. Я повидала воинов, которым доставалось по голове от викингов, и потому смело могу утверждать, что у него все признаки душевной болезни.

Рагна это знала.

Хильди смущенно потупилась, будто она была повинна в тех малоприятных вестях, которые ей пришлось озвучить:

— Минуло уже пять месяцев, а улучшений нет и следа.

Рагна вздохнула:

— Стоит ли вообще их ждать?

— Никто тебе не ответит, госпожа. На все воля Всевышнего.

Эти слова повитухи Рагна истолковала как твердое «нет». Она дала Хильди два серебряных пенни.

— Спасибо за твои хлопоты.

— Всегда к твоим услугам, госпожа.

Рагна попрощалась с Хильди и вернулась в дом.

— Уилф, целительница сказала, что тебе можно отобедать в большом зале. Хочешь?

— Конечно! — воскликнул он. — А что, я обедаю где-то еще?

Он не бывал в большой зале почти год, но Рагна не стала его поправлять. Она помогла мужу одеться, взяла его за руку и провела через двор.

Полуденная трапеза была в разгаре. За столом сидели епископ Уинстен и Дренг. При появлении элдормена и его супруги разговоры стихли, все смешки прекратились: люди глазели на вошедших в изумлении — никто не предупреждал о возможном приходе Уилвульфа. Наконец все опомнились и дружно захлопали в ладоши. Уинстен встал, не переставая хлопать, и следом поднялись все остальные.

Уилф счастливо улыбался.

Рагна усадила мужа на привычное место и села рядом. Кто-то налил ему вина. Он одним глотком опорожнил кубок и попросил еще.

Ел Уилвульф от души, хохотал над обычными застольными шуточками и вообще со стороны казался прежним. Рагна знала, что это все видимость, которая раскроется, едва кто-нибудь попробует завести серьезный разговор, поэтому, сама того не замечая, она постоянно порывалась защищать Уилфа. Когда он ляпнул какую-то глупость, она засмеялась, показывая всем, что их господин просто забавляется; когда он стал нести откровенную чушь, она намекнула вслух, что кое-кто слишком много пьет. Поистине поразительно, сколько всякой ерунды можно выдать за пьяное мужское веселье.

К концу обеда Уилвульфа разобрало на похоть. Он просунул руку под стол и погладил бедро жены через шерсть платья, а затем медленно повел пальцы выше.

Вот оно, сказала себе Рагна.

Уже почти год она не обнимала мужчину, однако никакого желания телесной близости у нее не возникло. С другой стороны, если ему приятно, она будет покорной. Такова теперь ее жизнь, нужно к этому привыкать.

Тут в залу вошла Карвен.

Наверное, выскользнула украдкой из-за стола и бегала переодеваться, подумалось Рагне. На Карвен было черное платье, прибавлявшее возраст, и красные туфли, вполне достойные какой-нибудь шлюхи. Еще она умылась и теперь сверкала юношеским здоровьем и пылом.

Она мгновенно поймала взгляд Уилфа.

Тот широко улыбнулся, а затем вдруг наморщил лоб, словно пытался вспомнить, кто она такая.

Стоя в дверном проеме, она улыбнулась в ответ, затем повернулась и легким движением головы позвала его за собой.

Уилф выглядел растерянным. Так и должно быть, подумала Рагна. Он сидит рядом с женой, которая постоянно заботилась о нем последние пять месяцев, неужто он покинет ее ради какой-то рабыни?

Уилф встал.

Рагна в ужасе уставилась на него с открытым ртом, не в силах скрыть свои чувства. Это было уже слишком. «За что мне все это, Боже?» — мысленно простонала она.

— Прошу тебя, сядь, — прошипела она. — Не выставляй себя на посмешище.

Он посмотрел на нее с легким удивлением, затем отвернулся.

— Это было неожиданно, — сказал он, и все засмеялись. — Неожиданно выяснилось, что меня ждут.

«Нет, — подумала Рагна, — этого не может быть».

Увы, все происходило на самом деле. Она отчаянно пыталась сдержать слезы.

— Я вернусь к вам позже, — заявил Уилвульф, делая шаг к выходу.

У двери он остановился и обернулся — ему всегда было свойственно умение приберечь важные слова до нужного мгновения.

— Намного позже, — закончил он.

Мужчины захохотали, и элдормен ушел.

* * *

Уинстен, Дегберт и Дренг тихо покинули Ширинг в темноте, ведя лошадей в поводу, пока не оказались за городом. Лишь несколько доверенных слуг знали, что они уезжают, и Уинстен приложил все усилия к тому, чтобы круг посвященных не вырос. Помимо верховых лошадей, они взяли с собой вьючную лошадь, на которую нагрузили небольшой и увесистый бочонок, мешок с непонятным содержимым, а также еду и питье, но воинов в сопровождение брать не стали. Им предстояло сделать то, что должно было оставаться тайной.

Они принимали меры предосторожности, дабы никто не узнал их по пути. Даже втроем, без охраны, прятаться от случайных любопытных взглядов было непросто. Лысая голова Дегберта бросалась в глаза, у Дренга был запоминающийся пронзительный голос, а Уинстен и вовсе принадлежал к самым известным людям в окрестностях Ширинга и Кума. Поэтому все трое кутались в плотные накидки и скрывали лица, натянув капюшоны, в этом не было ничего необычного, с учетом холодной и сырой февральской погоды. Они деловито спешили мимо других путников, избегая разговоров, которые могли бы их выдать. Вместо того чтобы останавливаться на ночлег в таверне или в монастыре, где пришлось бы открыть лица, они в первый раз заночевали в лесном доме углежогов, людей угрюмых и нелюдимых: это семейство платило Уинстену за право заниматься своим ремеслом.

Чем ближе к Дренгс-Ферри, тем больше они опасались, что их опознают. На второй день пути, в миле или двух от цели, произошла встреча, которая всех изрядно напугала. На дороге они столкнулись с путниками, шагавшими в противоположном направлении: женщина держала на руках младенца, а мужчина нес ведро угрей, купленных, по-видимому, в рыбной лавке Букки, за родителями вприпрыжку бежали двое детей постарше.

— Я знаю эту семейку, — пробормотал Дренг.

— Я тоже, — сказал Дегберт.

Уинстен пустил лошадь рысью, его спутники сделали то же самое. Встречные вынужденно подались к краям дороги. Трое проскакали мимо, а крестьяне, поглощенные тем, как бы половчее увернуться от лошадиных копыт, вряд ли успели хорошенько разглядеть лица всадников. Оставалось надеяться, что встреча не обернется неприятностями.

Вскоре после этого они свернули с дороги на едва различимую тропинку среди деревьев.

Теперь вел Дегберт. Лес становился все гуще, они спешились и взяли лошадей под уздцы. Дегберт вывел их к старому полуразрушенному дому, в котором когда-то, должно быть, проживал лесник, но который давно стоял заброшенным. Покосившиеся стены и наполовину провалившаяся крыша обеспечили убежище на вторую ночь.

Дренг собрал охапку хвороста и запалил огонь кресалом. Дегберт разгрузил вьючную лошадь, а затем все трое постарались устроиться настолько удобно, насколько было возможно.

Уинстен сделал большой глоток из фляжки и протянул ее Дегберту.

— Надо отнести бочку смолы в деревню, — сказал он. — Никаких лошадей, чтобы лишнего шума не было.

— Я не могу, — сразу отказался Дренг. — У меня спина болит. Викинги…

— Знаю, знаю. Дегберт справится. А ты потащишь мешок с тряпьем.

— Он на вид довольной тяжелый.

Уинстен пропустил ворчание Дренга мимо ушей:

— Все очень просто. Запоминайте. Окунаете тряпки в смолу, затем привязываете их к мосту, лучше всего к веревкам и ко всяким торчащим деревяшкам. Не спешите, привязывайте крепко, чтобы не испортить все. Потом берете сухую палку, поджигаете и поочередно подносите ее к тряпкам, не пропуская ни единой.

— Вот это меня, признаться, беспокоит, — вставил Дегберт.

— Будет середина ночи. Несколько горящих тряпок никого не разбудят. Никто вам не помешает. Когда тряпки загорятся, тихо возвращайтесь на холм. Не шумите, не бегите, пока не отойдете подальше. Я буду ждать вас тут с лошадьми.

— Они догадаются, что это я устроил пожар, — сказал Дренг.

— Быть может, тебя и заподозрят, раз ты сглупил, когда прилюдно стал возражать против строительства моста. Сам ведь понимал, что останешься в одиночестве, что другие этот мост одобрят. — Уинстена частенько приводила в ярость беспросветная тупость людишек вроде Дренга. — Но потом вспомнят, что ты уехал в Ширинг. Два дня назад тебя видели в большой зале, послезавтра увидят снова. Если кто-то сумеет просчитать, что тебе хватило бы времени за этот срок добраться до Дренгс-Ферри и вернуться обратно, я поклянусь, что мы трое все это время провели у меня дома.

— Наверняка обвинят разбойников, — заметил Дегберт.

Уинстен согласно кивнул:

— Да, разбойники — полезные козлы отпущения.

— Меня могут повесить, если поймают, — продолжал Дренг.

— Меня тоже! — вспылил Дегберт. — Хватит скулить! Мы делаем это ради тебя!

— Ага, рассказывай! Вы оба ввязались во все это потому, что ненавидите Олдреда!

Это была чистая правда.

Дегберт ненавидел Олдреда за то, что монах выгнал его из обжитого местечка. Что касается Уинстена, епископом двигали иные чувства. Треклятый Олдред снова и снова бросал ему вызов. Уинстен исправно его наказывал, но Олдред упорно отказывался усваивать урок. Это попросту бесило. Епископ давно привык к тому, что люди должны его бояться. Всякий, посмевший ему перечить, обречен прозябать в нищете и безвестности. Такой человек должен сгинуть бесследно. Ибо, если станет известно, что мерзавец Олдред выстоял в схватке с ним, другие могли бы посчитать, что им однажды тоже может повезти. Словом, Олдред был той трещиной в стене, из-за которой мог развалиться целый дом.

Уинстен прервал спор двоюродных братьев.

— Какая разница, почему мы это делаем? — спросил он, и в его голосе, как он ни старался сохранить самообладание, было столько ярости, что сообщники испуганно притихли. — Никого из нас не повесят. — Епископ сделал над собой усилие и заговорил более спокойно: — Если будет необходимо, я поклянусь, что мы невиновны, а клятвам епископов принято верить.

Он снова приложился к фляге, потом подбросил хвороста в огонь и велел братьям отдыхать.

— Я спать не буду, — прибавил он.

Они легли, закутавшись в накидки, а Уинстен остался сидеть у костра. Ему придется самому определить нужное время. Быть может, в точности определить середину ночи и не получится, но главное — убедиться, что жители деревни крепко спят, а монахи пока не собираются на заутреню.

Ему было неуютно, тело болело и ныло — сказывался почти сорокалетний возраст, и Уинстен спрашивал себя, так ли необходимо было ночевать в лесу вместе с Дегбертом и Дренгом. Впрочем, вопрос не имел смысла, поскольку ответ был ясен заранее: следовало удостовериться, что эти двое выполнят порученное им дело ответственно и осмотрительно. Как и всегда, успех любого важного начинания обеспечивало только личное, непосредственное участие в событиях.

Нет, не зря он отправился с племянником. Если бы не он, Гарульф бы точно погиб. Конечно, епископам не полагалось ввязываться в сражения. Но Уинстен не был обычным епископом.

Пока ждал, сидя у огня, он размышлял о болезни своего брата Уилфа и последствиях этой хвори для Ширинга. Уинстен отлично понимал, что о полном исцелении говорить не приходится. Рагна по-прежнему выступала главным звеном передачи распоряжений элдормена, по-прежнему решала, что и кому делать, а затем притворялась, будто ее слова одобрены мужем. Охранял элдормена Берн Великан, а шериф Ден теперь командовал теми воинами, которые еще остались в Ширинге. Даже выздоровление Уилфа стало для этой чужестранки поводом лишний раз подчеркнуть свою власть.

Уинстена с Уигельмом ловко и умело отодвинули. Они сохраняли былые полномочия — Уинстен в епархии, Уигельм в Куме, — однако почти лишились общего влияния. Гарульф оправился от ран, но та битва с викингами стоила ему доброго имени, и он утратил доверие. Гита уже давно стала, по сути, приживалкой, так что Рагна властвовала безраздельно.

Как ни жаль, Уинстен ничего не мог с этим поделать.

Он бодрствовал, не испытывая ни малейших позывов ко сну. Неразрешимые на первый взгляд задачи, над которыми он ломал голову, прогоняли даже намеки на дремоту. Время от времени он делал несколько глотков вина, но не слишком-то в этом усердствовал, и подбрасывал в огонь хворост — ровно столько, чтобы костер продолжал гореть.

Когда он решил, что время пришло, то разбудил Дегберта и Дренга.

* * *

Бриндл зарычал среди ночи, и Эдгар приподнял голову, толком не проснувшись. В рычании, которое он спросонья воспринимал довольно смутно, звучало предупреждение: поблизости кто-то ходит, но этот кто-то — не чужак, а знакомый. Сообразив, что от него ничего не требуется, Эдгар снова заснул.

Спустя некоторое время пес залаял. На сей раз все было иначе. В настойчивом, испуганном лае ясно слышалось: «Проснись скорее, хозяин, мне очень страшно».

Эдгар уловил запах гари.

В его доме всегда попахивало дымком, как повсюду в Англии, но сейчас запах был другой — резкий, плотный, слегка едкий. В первый же миг бодрствования мелькнула мысль о смоле, а затем Эдгар осознал, что стряслось что-то очень и очень скверное, и вскочил, полный дурных предчувствий.

Он распахнул дверь — и пошатнулся, будто от удара. В ночи жарко пылал плавучий мост, источая тот самый запах. Языки пламени лизали древесину сразу в дюжине мест, на поверхности воды мельтешили в безумной пляске их отражения.

Мост горел, и спасения не предвиделось.

Как был, босиком, он побежал к берегу, позабыв, что на дворе зима. За те мгновения, которые потребовались, чтобы добраться до кромки воды, огонь разгорелся пуще прежнего. Все равно надо что-то делать!.. Вокруг полным-полно воды. Эдгар ступил в реку, зачерпнул ладонями воду и плеснул на горящие бревна.

Разумеется, это было бесполезно. На миг-другой он поддался приступу страха и отчаяния, потом заставил себя успокоиться, глубоко вдохнул и огляделся. Все дома в деревне словно купались в оранжево-красных отблесках, но никто из жителей, похоже, не проснулся.

— Помогите! — крикнул Эдгар, срывая голос. — Сюда, скорее! Пожар! Пожар!

Он бросился в таверну и забарабанил в дверь. Мгновение спустя открыла Блод — глаза навыкате, темные волосы всклокочены.

— Неси ведра и горшки! — крикнул Эдгар. — Живее!

Блод, не проронив ни слова, с завидным спокойствием пошарила за дверью и протянула ему деревянное ведро.

Эдгар метнулся обратно к реке и принялся заливать пламя из ведра. Вскоре к нему присоединилась Блод, а также жены Дренга — Этель с большим глиняным кувшином и Лив с увесистым железным котлом.

Этого было мало. Пламя распространялось быстрее, чем его успевали тушить.

Появились другие жители деревни: Беббе, Букка, Сердик и Эбба, Хадвин и Эльфбург, Регенбальд. Все собирались впопыхах и примчались на берег с пустыми руками.

— Тащите горшки, олухи! — напустился на них Эдгар, вне себя от переполнявших его чувств. — Горшки!

Люди догадались, что без емкостей для воды они мало чем могут помочь, и разбежались по домам за подходящим снаряжением.

Между тем пожар быстро разрастался. Смолой больше не пахло, но огонь охватил все плоскодонки, и даже кое-где загорелись дубовые балки.

Из монастыря выскочил Олдред с остальными монахами, все несли горшки, кувшины и бочонки.

— Идите вон туда! — прокричал Эдгар и для верности махнул рукой.

Олдред послушался, и монахи стали поливать мост с другой стороны.

Очень быстро собралась вся деревня. Те немногие, кто умел плавать, переплыли холодную реку и попробовали справиться с пламенем на дальнем конце моста. Но Эдгар видел, хоть и отказывался это признавать, что битва складывается скверно, а исход предрешен.

Прибыла настоятельница Агата вместе с двумя другими монахинями, пригнавшими крошечную монастырскую лодку.

Лив, старшая жена Дренга, похоже, не успела толком протрезветь от выпитого вечером эля. Она кое-как выбралась из реки и пошатнулась от изнеможения. Еще не хватало, чтобы она упала в огонь! Эдгар сделал шаг в ее сторону. Лив опустилась на колени в прибрежную грязь, качнулась вбок… В следующий миг ее волосы ярко запылали.

Она закричала от боли, вскочила и слепо побежала неведомо куда, удаляясь от воды, которая могла ее спасти. Этель устремилась за нею, но Эдгар оказался быстрее. Он бросил ведро, одним прыжком догнал Лив — и увидел, что она сильно обгорела: кожа ее лица почернела и потрескалась. Он уложил женщину на землю. Нести ее обратно к реке было некогда, она умрет раньше, чем очутится в воде. Эдгар стянул с себя рубаху и обернул голову Лив, мгновенно потушив пламя.

Подошла настоятельница Агата, наклонилась и осторожно приподняла рубаху Эдгара над лицом Лив. К полотну пристали волосы и обожженная кожа. Настоятельница притронулась к груди Лив, пытаясь различить сердцебиение, и печально покачала головой.

Этель разрыдалась.

Эдгар услышал громкий скрип, похожий на стон великана, а следом раздался оглушительный плеск. Он обернулся и увидел, что дальний конец моста обрушился в реку.

На берегу, сразу за мостом, в свете пламени виднелось что-то странное, почти неуместное. Эдгар бросился туда, наплевав на то, что разгуливает среди людей совершенно голым. На берегу валялась наполовину сгоревшая тряпка. Он понюхал ее и убедился, что тряпка пропитана смолой.

Пламя угасало, и в его отблесках Эдгар разглядел своих братьев, Эрмана и Эдбальда, спешащих по берегу вместе с Квенбург, которая одной рукой прижимала к груди полуторагодовалого Беорна, а другой тащила за собой четырехлетнюю Уинни. Теперь точно вся деревня в сборе.

Он показал тряпку Олдреду:

— Посмотри-ка.

Сначала Олдред не понял:

— Что это?

— Эту тряпку пропитали смолой и подожгли. Очевидно, она свалилась в воду, поэтому сгорела не полностью.

— Хочешь сказать, она висела на мосту?

— Как по-твоему, отчего загорелся мост? — Другие жители деревни стали собираться вокруг Эдгара и настороженно прислушиваться. — Грозы не было, молнии не били. Дом может загореться от искры из очага, но с какой стати гореть мосту посреди зимы?

Только теперь он ощутил холод и зябко поежился.

— Значит, нарочно все устроили, — проговорил Олдред.

— Когда я заметил пламя, мост горел в дюжине разных мест. Случайный пожар начинается в одном месте. Это был поджог.

— Но кто это сделал?

Стоявший рядом Букка не замедлил с ответом:

— Точно Дренг. Он ненавидит мост.

Сам Букка, наоборот, всячески расхваливал мост, приносивший ему изрядную прибыль.

Толстуха Беббе покачала головой:

— Если это был Дренг, он погубил свою жену.

Монахи дружно перекрестились, старый Татвин сказал:

— Да примет Господь ее душу.

— Дренг в Ширинге, — возразил Олдред. — Он не мог ничего поджечь.

— А кто тогда? — спросил Эдгар.

Ему не ответили.

Эдгар оглядел догорающий мост, прикидывая причиненный ущерб. Дальний конец утонул. На ближнем конце еще тлели угли, остатки настила неумолимо клонились к воде.

Чинить бессмысленно. Тут просто нечего чинить.