— Какого хрена они хотят добиться, отказываясь от вина? Каким богам может быть угодна этакая блажь?

Катон пожал плечами. Для теологической дискуссии он чувствовал себя слишком усталым.

— Кстати, что такого особенного в его имени?

Катон воззрился на Макрона с недоумением:

— Ты же сам слышал, он из рода Барка!

— Ну, слышал, — с нажимом сказал Макрон. — И что с того?

— Командир, имя Ганнибал Барка тебе о чем-нибудь говорит?

Макрон помолчал.

— Тот самый Ганнибал?

— Тот самый.

Макрон присел на корточки у костра и присвистнул:

— Что ж, может быть, отчасти это объясняет его отношение к Риму. Но с другой стороны… это ж надо! Кто мог бы подумать, что потомок Ганнибала будет служить в римской армии?

Центурион рассмеялся.

— Да, — тихо отозвался Катон. — Кто мог бы подумать?

Глава 28

Работы по укреплению плацдарма продолжались и на рассвете. Легкий туман поднявшись над рекой, окутал ряды палаток Второго легиона сырой, промозглой прохладой. В бледном свечении восходящего солнца из северных ворот походного лагеря, наспех сооруженного, как только римляне закончили переправу, вышла колонна легионеров. Ибо вскоре ко Второму должна была присоединиться остальная римская армия, и лагерь требовалось расширить с учетом необходимости размещения других легионов и вспомогательных когорт. За временным частоколом Второго легиона инженеры и землемеры наметили контуры огромного прямоугольника. Земляные валы уже успели частично насыпать, а сейчас начатое следовало продолжить — и в ускоренном темпе.

Аккуратно сложив поблизости оружие и щиты, вышедшие на работу легионеры принялись копать ров, используя выбранную из него землю для устройства защитного вала. Потом земля плотно утрамбовывалась и позади вогнанных в вал заостренных бревен укладывался (из бревен потоньше) настил. В то время как одни солдаты не покладая рук трудились, другие в ста шагах впереди и при полном вооружении несли караул на случай появления дикарей. Еще дальше, почти уже неразличимые, маячили конные дозоры. Командир Второго читал «Записки» Цезаря и знал, насколько стремительными могут быть атаки колесниц, а потому счел необходимым позаботиться о том, чтобы у варваров не имелось ни шанса застать врасплох занятых возведением укреплений легионеров. Которые, благодаря отменной выучке, хорошо знали свое дело, так что работа, несмотря на общую утомленность, шла споро. Во всяком случае, выехавшего с инспекцией Веспасиана ход ее удовлетворил, хотя его не отпускала тревога. Мысленно он возвращался к вчерашнему совещанию старших командиров, на котором ему довелось присутствовать вместе с остальными легатами и (вдобавок!) со своим братом Сабином, возглавившим, как оказалось, штаб Плавта.

Авл Плавт похвалил командиров за достигнутые успехи и сообщил, что, по данным разведки, на много миль вглубь заречной территории мало-мальски значительных сил неприятеля нет. Не сумев отстоять речной рубеж, бритты сочли за благо отступить подальше, чтобы вывести из-под удара уцелевшее войско. По убеждению Веспасиана, противника следовало догнать и уничтожить, во-первых, пока он рассеян и деморализован поражением, а во-вторых, пока Каратак не успел перегруппироваться и получить подмогу со стороны тех племен, которые ранее выжидали, но постепенно начали понимать, что высадившиеся где-то на юге острова римские легионы представляют теперь и для них весьма нешуточную угрозу. Любая задержка римской армии была туземцам лишь на руку. Хотя в первые недели кампании римлянам, развивавшим стремительное наступление, удавалось собирать урожаи на территориях, занимаемых ими, бритты быстро сообразили, насколько важно не давать захватчикам прибирать к рукам плоды, порождаемые их землей.

Теперь авангард римской армии двигался мимо обугленных остовов риг и амбаров, среди черных, выжженных напрочь полей, на которых некогда колосилась пшеница. Снабжение легионов полностью стало зависеть от поставок провизии в порт Рутупий, откуда длинные обозы запряженных быками провиантских подвод тащились следом за легионами, уходившими все дальше и дальше. Когда условия позволяли, запасы провизии переправлялись вдоль побережья на плоскодонных транспортах, сопровождаемых военными кораблями курсировавшего в проливе военного флота. Было очевидно, что зализавшие раны бритты, используя свою маневренность и знание местности, непременно сосредоточатся на пресечении каналов снабжения римского войска, а значит, продвижение римлян вглубь острова будет еще более затруднено. Поэтому имело смысл разгромить бриттов сейчас, пока они еще не оправились от своих поражений у рек Мидуэй и Тамесис.

Командующий кивком дал понять, что находит доводы Веспасиана убедительными, однако мысленно покривился. Что тут поделаешь, когда он и сам не располагает достаточной свободой действий, ибо должен неукоснительно выполнять предписания императорского вольноотпущенника Нарцисса, главного секретаря Клавдия.

— Я согласен со всем, что ты говоришь, Веспасиан. Сам бы подписался под каждым твоим словом. Поверь, если бы полученные приказы позволяли хоть в чем-нибудь истолковать их двояко, я непременно воспользовался бы малейшей лазейкой. Но Нарцисс оставил совершенно четкие указания: овладев плацдармом на дальнем берегу реки Тамесис, нам надлежит остановиться и ждать императора, который по прибытии лично возглавит завершающий этап кампании. Точнее сказать, захват Камулодунума. После падения столицы Каратака Клавдий со свитой отбудет домой, а мы останемся, чтобы укрепиться на захваченных землях и подготовиться к кампании следующего года, поскольку теперь уже очевидно, что на окончательное покорение острова потребуется несколько лет. Что же до Каратака, то мы в любом случае достаточно сильны, чтобы с ним справиться. Били его раньше, сможем побить и снова.

— Сможем, если не упустим времени, — возразил Веспасиан. — Сейчас под рукой у Каратака нет настоящего войска. Все, чем располагают бритты, — это разрозненные остатки разбитой нами оравы, которую мы, развивая преследование, можем легко уничтожить. А уничтожив, покончить с самой возможностью сколь бы то ни было серьезного сопротивления нашему наступлению на Камулодунум.

Веспасиан сделал паузу, тщательно подбирая нужные слова, а потом продолжил:

— Я знаю, что нам предписывается приказами, но почему бы нам не добить остатки вражеской армии, а уж потом вновь отступить к этому к плацдарму? Такой ход был бы выигрышным для нас в стратегическом смысле и не нарушил бы политических планов императора.

Плавт сцепил руки и подался вперед, через стол:

— Для осуществления политических планов императору необходима одержанная под его началом победа. Она нужна ему как воздух, и наша задача в том, чтобы подарить ему эту победу. Если же мы поступим, как советуешь ты, и сокрушим противника до прибытия императора, кого он станет побеждать и за счет чего обретет славу?

— А если мы оставим Каратака в покое и будем сидеть сложа руки, дожидаясь прибытия Клавдия, то, может статься, нам вообще не удастся победить бриттов. Не исключено, что император высадится в Британии только для того, чтобы присоединиться к нашему беспорядочному бегству на юг, к кораблям. Вряд ли он сможет счесть такой поворот событий политическим выигрышем.

— Веспасиан! — вмешался Сабин, с осуждением глянув на брата. — Я уверен, что до этого не дойдет. Даже если Каратак ухитрится собрать новое войско, мы ведь и сами получим подкрепление. Император прибудет к нам не один, а с Восьмым легионом, несколькими когортами преторианской гвардии и даже со слонами. Верно?

— Совершенно верно. Этих сил будет более чем достаточно, чтобы сокрушить все, что смогут противопоставить нам бритты. Одни слоны чего стоят — дикари обратятся в бегство, едва их увидят, — промолвил Плавт.

— Слоны! — с горечью хмыкнул Веспасиан, вспомнив яркий рассказ о сражении при Заме[4], читанный им еще в детстве. — Сдается мне, эти слоны представляют куда большую опасность для нас самих, чем для противника. Ну а Восьмой легион — это сборище инвалидов, которым давно пора в отставку, пополам с зелеными новобранцами. Преторианцы же избалованы спокойной жизнью в столице. Если мы не нанесем врагу удар сейчас, от подкрепления не будет проку.

— Нет, наступать сейчас мы не станем ни при каких обстоятельствах, — твердо заявил Плавт. — Это явилось бы прямым нарушением приказа, а приказы, как бы мы к ним ни относились, надлежит не обсуждать, а исполнять. И не пытаться обойти что-то в них с помощью ложного истолкования. Все, этот вопрос закрыт.

Командующий вперил в легата суровый взгляд, и тот, уже открыв было рот для дальнейших возражений, тяжело вздохнул и махнул рукой. Полемика не имела смысла, ведь все присутствующие и так понимали, что в военном отношении было бы разумно последовать его совету. Однако в данном случае военная целесообразность вынужденно приносилась в жертву высшим политическим интересам.

Сабин уловил, что брат готов уступить, и быстро сменил тему дискуссии, перейдя к обсуждению следующего пункта повестки дня.

— Командир, нам нужно срочно определиться с заменами и пополнениями. Этот вопрос не терпит отлагательства.

— Хорошо, — поддержал Сабина Плавт, который и сам был рад покончить со щекотливым вопросом. — Я уже просмотрел рапорты и определился с распределением пополнения. Самая большая доля придется на Второй легион. — Он успокаивающе кивнул Веспасиану. — Твое подразделение с момента высадки несло самые тяжкие потери.

В конечном счете расклад Плавта оставил огорченным своей участью только командира Двадцатого. Ему не только не дали дополнительных людей, но, хуже того, его легион перевели в стратегический резерв, что, в том, конечно, случае, если завоевательная кампания увенчается успехом, уменьшало причитающуюся ему долю наград и, соответственно, славы.

— И последнее… — Плавт чуть откинулся назад и убедился, что все собравшиеся внимательно его слушают. — Мне доложили, что противник использует римское вооружение: мечи, металлические метательные снаряды, а иногда и чешуйчатые доспехи. Разумеется, если бы речь шла о единичных случаях, я не придал бы этому никакого значения. Нет ничего особенного в том, что вышедший в отставку ветеран продаст свое военное снаряжение первому попавшемуся торговцу, а тот возьмет да и сбудет все это варварам.

Но римское оружие попадается у варваров в таких количествах, что это наводит на мысль о регулярных поставках. Разумеется, полное расследование будет проведено по завершении кампании, но сейчас я хочу, чтобы в каждом подразделении был налажен строгий учет вооружения и доспехов — наличных, трофейных, оставшихся после павших. Ну а когда решивший заработать на римской крови изменник будет найден, его ждет распятие.

Опасения, которые Веспасиан питал в отношении связей своей жены с «освободителями», моментально вышли на первый план в его мыслях, а по позвоночнику пробежал холодок.

— Этот торговец не сидит без дела, — негромко произнес Хосидий Гета.

— Что ты имеешь в виду?

— Лишь одно. Чтобы поставлять варварам оружие в таких количествах, о каких было сказано, нужно иметь в своем распоряжении серьезную, обладающую большими возможностями организацию. Торговые операции таких масштабов вряд ли могут пройти незамеченными.

— Ты не против того, чтобы высказаться яснее?

— Отнюдь.

— Тогда, пожалуйста, поясни свою мысль.

— Она состоим в том, что мы столкнулись с чем-то более значительным, нежели алчность какого-то спекулянта, решившего погреть руки на перепродаже одной-двух партий оружия. Слишком уж много этого добра досталось Девятому на данный момент. Тот, кто проворачивает эту операцию, имеет доступ к немалым деньгам, связан с воротилами оружейного дела и располагает небольшой торговой флотилией.

— Не иначе как из мрака снова появляются «освободители», — насмешливо предположил Вителлий.

Гета повернулся на табурете в его сторону:

— У тебя есть доводы в пользу такого варианта, трибун?

— Пока нет, командир. Просто повторяю слух, который стал ходить в последнее время.

— В таком случае советую тебе высказываться лишь тогда, когда тебе есть что сказать по существу дела. А свое умничанье прибереги для компании младших трибунов, — может быть, на них оно произведет впечатление.

Кто-то из командиров усмехнулся, кто-то откровенно рассмеялся, а Вителлий, не ожидавший, что его так отделают, мучительно, чуть не до слез покраснел:

— Как скажешь, командир.

Гета удовлетворенно кивнул и обратился к командующему:

— Командир, нам необходимо не мешкая поставить в известность дворец. Тот, кто повинен в снабжении бриттов римским вооружением, может затаиться, как только узнает, что этот факт нами выявлен.

— Депеша уже на пути к Нарциссу, — самодовольно ответил Плавт.

Веспасиану пришло в голову, что, сказав это, командующий лишь хотел показать, что и здесь оказался предусмотрительнее даже самых опытных командиров. Если послание и имело место, то сомнительно, чтобы в нем приводились соображения и догадки Геты. Скорее всего, сразу после совещания к Нарциссу будет отправлен новый гонец с новой депешей.

То, что на этом Плавт поспешил свернуть обсуждение затронутого вопроса, только укрепило Веспасиана в мысли о справедливости его догадки.

Наконец Плавт, поднявшись, отодвинул свой стул, тем самым завершив совещание. Легаты также поднялись со своих мест и потянулись к выходу, чтобы в сопровождении конной стражи разъехаться по своим подразделениям. Веспасиан пошел было попрощаться с братом, но тут Плавт подозвал его:

— На пару слов, легат. Ты не против, Сабин?

— Конечно, командир.

Когда они остались одни, Плавт улыбнулся:

— Для тебя, Веспасиан, есть хорошая новость. Император везет с собой весьма многочисленную свиту.

— Помимо слонов?

Командующий издал вежливый смешок:

— Да забудь ты о них. Они нужны исключительно для большей помпы, их не подпустят к линии боевых действий ближе чем на милю, ручаюсь. Нам, командирам, на людях приходится принимать к исполнению даже самые нелепые распоряжения. Сами по себе мы обязаны делать все необходимое для скорейшего разгрома врага, но люди должны видеть, что полководцы повинуются императорам, даже если те лишены военных талантов. Ты не согласен?

Веспасиан почувствовал, как кровь отливает от щек, страх и гнев едва не взяли в нем верх над самообладанием.

— Это что, очередная проверка моей лояльности, командир?

— В данном случае нет, но ты молодец, что осторожен. Нет, я просто хотел заверить тебя в том, что твой командующий не такой уж глупец, каким ты его, похоже, считаешь.

— Командир! — возразил Веспасиан. — Я и не думал…

— Мир, легат, мир. — Плавт поднял руки. — Я знаю, что ты думаешь, как и остальные, да и сам на вашем месте думал бы точно так же. Но я — человек императора, обязанный исполнять его повеления. Если я не сумею разбить врага, меня в худшем случае обвинят в некомпетентности, а в глазах высшей власти это куда меньший грех, чем неповиновение. — Командующий помолчал. — Наверное, ты считаешь, что в подобном моем поведении повинна постыдная слабость. Что ж, возможно, в этом есть доля истины. Но если твоя звезда продолжит движение вверх и ты окажешься на моем месте, с талантливым и нетерпеливым легатом в своем подчинении, который ставит военный успех выше всяческих политических соображений, то, думаю, тебе не однажды вспомнятся мои слова.

Веспасиан промолчал, с отстраненной невозмутимостью глядя на командира, но внутренне стыдясь того, что благоразумие диктует ему никак не реагировать на покровительственную нотацию. Что делать, поучения старших по рангу приходится терпеливо и молча сносить.

— Так вот, — продолжил Плавт, — есть и хорошая новость, которую я тебе обещал. Твоя жена и твой ребенок прибудут сюда в составе императорской свиты.

— Флавия в императорской свите? Но… почему?

— Только не воображай, будто ее вдруг невесть как приблизили к монаршей особе. Свита большая, согласно депеше Нарцисса, в ней больше ста человек. Я так понимаю, что Клавдий хочет, чтобы его и в походе окружали блистательные представители римской аристократии. Но ведь, в конце-то концов, важна не причина, а то, что ты сможешь снова увидеть супругу. А там, помнится, есть на что посмотреть.

Этот незамысловатый комплимент вовсе не польстил Веспасиану, и он лишь кивнул, даже не попытавшись изобразить из себя что-то вроде: я сам безмерно горд, что отхватил в жены столь признанную красавицу. Его отношения с Флавией строились на чем-то гораздо более глубоком и сложном, чем простое физическое влечение, так что внешняя привлекательность той, при всей ее несомненности, не имела решающего значения. Однако все эти соображения были слишком интимны, чтобы с кем-либо ими делиться.

К тому же радость, охватившая было его при мысли о скорой встрече с женой, тут же уступила место волнению. С чего бы это она вдруг оказалась в числе приближенных Клавдия? Император обычно держал при себе либо записных льстецов, умевших его развлекать, либо людей, находившихся на подозрении, которых он не решался оставлять без присмотра.

И если Флавию отнесли ко второй категории, ей может грозить нешуточная опасность. Во время путешествия она будет находиться под постоянным тайным приглядом, и малейший намек на заговорщические или изменнические действия приведет к тому, что она попадет в зловещие когти дознавателей вольноотпущенника Нарцисса.

— Это все, командир?

— Да, все. Постарайся, чтобы твои люди с максимальной пользой провели время в ожидании прибытия императора.

Глава 29

По завершении строительства укреплений Девятый и Четырнадцатый легионы были переправлены через Тамесис и расположились на отведенных им участках. Вспомогательные части и Двадцатый легион остались на месте, охранять тягловых и вьючных животных, распределенных по пастбищам на обширнейшей территории. Цепочка укрепленных фортов протянулась от реки Тамесис до самого порта Рутупий, откуда к заречному лагерю беспрерывно тянулись обозы. Назад подводы возвращались пустыми или же доставляли к морю увечных отставников, которым ввиду досрочного отчисления из легионов в дальнейшем приходилось рассчитывать лишь на государственный хлебный паек. Впрочем, большую часть припасов теперь везли вдоль побережья к устью Тамесиса, а оттуда транспортными судами флота вторжения переправляли вверх по течению.

На территории римского лагеря были оборудованы огромные склады, где накапливалось поступавшее с материка оружие, снаряжение и съестные припасы. Интенданты вели строгий учет прибывающему добру, и все, что поступало в лагерь, тут же заносилось в списки и распределялось по секторам хранения. Столь серьезный подход к вопросам снабжения гарантировал, что выступившая в очередной поход армия будет обеспечена вооружением, обмундированием и провиантом по меньшей мере не хуже, чем в начале кампании.

Ожидание императора и его свиты обернулось для легионеров дополнительным отдыхом, хотя, разумеется, рутинных обязанностей у них хватало. Укрепления следовало поддерживать в должном состоянии, вырытые отхожие места — периодически чистить, а накапливающийся мусор — вывозить за обнесенные валом лагерные пределы. Фуражные отряды неустанно рыскали по окрестностям, выискивая и прибирая к рукам по каким-то причинам не уничтоженные варварами припасы, а также полуодичавших домашних животных и скот, отбившийся от угоняемых стад. Кроме того, существовала и повседневная мелочовка, тоже требовавшая рабочих рук. На первых порах фуражные рейды дозволялось совершать с охраной не менее чем в когорту, но поскольку конная разведка изо дня в день доносила, что никаких значительных вражеских сил в округе не наблюдается, то в светлое время солдатам стали разрешать покидать лагерь и небольшими группами.

Катон был официально освобожден от всех служебных обязанностей до полного заживления ожогов, однако стоило юноше немного прийти в себя, как безделье начало тяготить его, ему захотелось хоть чем-нибудь заняться. Макрон воспринял это с недоумением, потому как любому опытному солдату обыкновенно было присуще неистребимое стремление всячески уклоняться от тягомотины служебного плана, а уж освобождение по ранению и вообще следовало использовать на всю катушку. Поэтому, когда юный Катон заявился в палатку центуриона с просьбой дать ему какое-нибудь задание, Макрон первым делом спросил, что у него на уме.

— Ничего особенного, командир. Я просто хочу быть полезным.

— Понятно, — ответил Макрон, задумчиво почесав подбородок. — Полезным, говоришь?

— Так точно, командир.

— А с чего это тебе приспичило?

— Мне скучно, командир.

— Скучно? — переспросил Макрон с искренним ужасом.

Самому ему никогда бы и в голову не пришло добровольно отказаться от санкционированного начальством отдыха. Потом он призадумался. Пожалуй, будь на месте Катона нормальный оптион, то его стремление вернуться к административным обязанностям можно было бы объяснить надеждами поживиться, ловя рыбку в мутной воде. Период между недоукомплектованностью подразделения и пополнением его до штатной численности, а также связанная с этим неизбежная временная неразбериха, как правило, открывали возможность для махинаций со списками личного состава, пайками и тому подобным. Однако Макрон знал, что Катон вел все счета и записи со скрупулезным, прямо-таки удручающим тщанием. Иногда Макрону казалось, что это связано с неопытностью паренька и его недопониманием особенностей армейского хозяйствования, порой же он начинал подозревать, что молодой оптион в силу своей образованности использует какие-то особенные и столь хитрые схемы обогащения за счет армии, что простому солдату их нечего и надеяться раскусить. Иначе с чего бы он вдруг наплевал на заслуженный отдых и явился просить работы!

— Ну, дай мне подумать, — сказал Макрон. — Ага, вот… надо разобраться со счетами погибших. Как, возьмешься?

— Прекрасно, командир. Прямо сейчас и начну.

Под взглядом смущенного центуриона Катон откинул крышку сундука с канцелярщиной, бережно извлек денежные счета и завещания всех легионеров, внесенных в особый список, где числились «выбывшие со службы в связи со смертью». Перед тем как официально утвердить завещания, надлежало сверить расходы и накопления каждого легионера, выяснить, нет ли за ним долгов и каких-либо имущественных отягощений. Суммы и ценности, оставшиеся после погашения всех обязательств, распределялись в соответствии с завещанием. В случае отсутствия такового наследство по закону должно было перейти ближайшему родственнику покойного по мужской линии, на практике же почти всегда находились свидетели (уважаемые центурионы!) показывавшие, что имело место устное распоряжение покойного зачислить его средства на похоронный счет подразделения. В конце концов эти дополнительные средства действительно шли на установку надгробных плит. Большие потери привели к росту спроса на памятники, что, естественно, повлекло за собой рост цен, так что если каменотесы и камнерезы и испытывали скорбь в связи с гибелью столь большого числа соотечественников, возросшие барыши позволяли им как-то с этим мириться.

Сидя в тени навеса перед палаткой центуриона, Катон водил пальцем по строчкам, мысленно суммируя накопления, вычитая задолженности и подбивая итоги. Оставшееся после многих солдат имущество не покрывало долгов. Как правило, это относилось к новобранцам, погибшим слишком рано, чтобы заиметь существенные накопления. Большинство имен мало о чем ему говорило, но иные бросались в глаза, порождая волну печали. Компанейский малый Пиракс, первым из ветеранов протянувший Катону руку дружбы, когда тот прибыл в казарму; тяжеловесный, медлительный Гармон, часто развлекавший товарищей, представляя в лицах сценки из деревенской жизни — он хорошо ее знал. Возможно, размышлял Катон, гибель этих парней отнюдь не является невосполнимой утратой для римской цивилизации, но они были такими же людьми, как он сам, со своими достоинствами и недостатками. Они жили, дышали, смеялись. Последние месяцы он провел рядом с ними в походных колоннах, где соседи друг другу становятся ближе, чем родичи. И вот теперь все они мертвы, и неповторимая жизнь каждого свелась к строчкам записей да столбикам цифр.

Стило Катона, довольно крепко зажатое в уверенных пальцах, легко порхало над вощеной табличкой, и все же оно чуть дрожало. Выпавшая на его долю работа напомнила ему о том, что, сколько бы он ни прослужил, военной карьере его неизбежно и постоянно будет сопутствовать смерть. До сих пор ему казалось, будто он это понимает, однако сейчас стало ясно, что между теоретическими представлениями о войне и ее низменными реалиями пролегает едва ли не бездонная пропасть.

Пока юноша отлеживался, выздоравливая, в палатке, его частенько мучили кошмарные сны. Стоило ему смежить веки, как перед мысленным взором вновь и вновь начинали всплывать страшные картины резни. О нормальном сне приходилось только мечтать, но, хуже того, эти образы преследовали его и наяву. Вплоть до того, что он стал сомневаться в собственном душевном здоровье. Даже когда изнеможение, казалось бы, вовсе лишало его чувств, он и в забытьи не мог отделаться от призраков недавнего прошлого — отдаленного лязга оружия, голоса Пиракса, выкрикивающего его имя, или рева Макрона, приказывающего ему бежать со всей мочи и спасать свою жизнь.

Катон испытывал настоятельную потребность поделиться с кем-нибудь своими тревогами, однако не решался излить душу Макрону. В повседневной жизни, как и в бою, грубоватая прямолинейность и практичность центуриона были очень уместны, но именно эти качества делали его в глазах Катона далеко не лучшим исповедником. Как-то не верилось, что этот доброжелательный, но толстокожий служака способен с должным сочувствием отнестись к его душевным терзаниям, к тому же он боялся обнаружить перед командиром свою слабость. Одна лишь мысль о том, что Макрон может проникнуться к нему жалостью, а то, не приведи боги, и презрением, заставляла беднягу ненавидеть себя.

Самый мучительный кошмар посещал его, когда ему удавалось заснуть. Вновь и вновь Катону снилось, что бритт опять топит его, только теперь не в воде, а в крови. Вязкая, солоноватая жидкость заполняла легкие, не позволяя сделать ни вздоха. Бритт был смертельно ранен, но не умирал, а смотрел на Катона сквозь красную пелену со страшной злобной усмешкой, в то время как его руки не давали жертве вынырнуть на поверхность.

Каждый раз это кончалось тем, что пробудившийся с криком в холодном, липком поту Катон вдобавок вынужден был умирать от стыда, выслушивая приглушенные ругательства соседей по палатке. Зачастую заснуть снова уже не удавалось, и он бодрствовал до утра, пытаясь отогнать отвратительные видения, оставлявшие его лишь тогда, когда ночной удушливый мрак сменялся тусклым, еле брезжущим светом.

Собственно говоря, он и в палатку центуриона явился именно в надежде найти себе занятие, требующее внимания, сосредоточенности и способное хоть на время утихомирить затаившихся на окраинах его сознания демонов. В чем-то эти надежды оправдались, ибо заполнение счетов поглотило юношу целиком, словно бы сдув с его разума цепкую паутину дурных наваждений, однако он взялся за это дело с таким рвением, что работа была закончена гораздо быстрее, чем ему бы хотелось. Катон даже перепроверил все свои расчеты заново и убедился, что они отменно точны.

В конце концов, когда у него не осталось никаких сомнений в безукоризненном состоянии документов, он аккуратно свернул свитки и стал не торопясь укладывать их обратно в ларь. Занятие это близилось к концу, когда на стол его упала тень.

— Привет, оптион, — сказал Нис. — Вижу, этот твой рабовладелец-центурион не дает тебе покоя.

— Нет, я сам попросил его дать мне работу.

Нис склонил голову набок:

— Сам, говоришь? Думаешь, я при осмотре не видел, какая тебя била дрожь? Тебя и сейчас еще потряхивает, а в таком состоянии работа противопоказана. Отдых тебе нужен, парень, вот что, но, конечно же, не такой, чтобы валяться без дела на койке, а настоящий и животворный. Да и мне, похоже, тоже.

— Тебе?

— А что тебя так удивляет? Думаешь, медики не устают, как и все прочие люди? Нет уж, чтобы мои подопечные выживали, а не умирали до срока, я сам должен быть крепок и бодр. Лично мне лучше всего помогает восстановить силы рыбная ловля, а поскольку наш лагерь находится у реки, было бы глупо упускать такую возможность. Хочешь составить мне компанию?

— На рыбалке? Даже не знаю. Никогда не рыбачил.

— Никогда не рыбачил? — Нис отпрянул в притворном ужасе. — Ну, приятель, это уж вовсе никуда не годится. Тебе следовало бы знать, что извлечение наших чешуйчатых родичей из воды есть весьма почтенное и исконное мужское занятие. Где, скажи на милость, ты получил столь странное воспитание?

— Почти всю свою жизнь я прожил в Риме. Мне там и в голову не приходило заняться рыбалкой.

— Даже притом, что могучий Тибр с ревом проносит воды свои через самое сердце твоего города?

— Положим, Рим и вправду стоит на Тибре, но не припоминаю, чтобы из этой реки вылавливали что-нибудь, кроме нечистот, какие у нас именуются «отмщением Рема»[5].

— Ха! — Нис хлопнул в огромные ладоши. — Ну, здесь, надо думать, ничего подобного нет, а какая-никакая рыбешка, конечно, имеется. Пойдем, сейчас как раз самый клев.

Катон помедлил, поколебался, но в конце концов закрыл крышку и запер ларь, после чего вместе с великаном-хирургом направился к восточным воротам.

Макрон, приподняв полог, проводил странную парочку взглядом и улыбнулся. Разумеется, он обратил внимание на понурый вид своего оптиона и по опыту знал, что такого рода уныние охватывает после особенно кровопролитных боев многих еще не очерствевших сердцем солдат. Правда, в большинстве своем они справляются с этим довольно быстро, но Макрон понимал, что Катон не относится к этому большинству. Парнишка очень молод, да и вообще по своим статям мало похож на солдата. Вроде бы и дерется храбро, и со всеми обязанностями справляется, однако под его армейской туникой и доспехами скрывается тонкая, ранимая, чувствительная натура, которая остро нуждается в отклике, но, к сожалению, шестая центурия не слишком щедра на отзывчивость подобного рода. А вот лекарь — другое дело. Макрон мог находить предосудительными суждения хирурга о Риме, но он понимал, что эти двое, в отличие от большинства их сослуживцев, люди образованные, начитанные, способные понять друг друга. И если общение с африканцем пойдет парнишке на пользу, то и слава богам.

Глава 30

— Хорошо, — промолвил Макрон, жуя кусок рыбы. — Просто замечательно!

Он широко улыбнулся сидевшему рядом с ним карфагенянину. Они благодушествовали возле палатки центуриона. Костер уже прогорел, но еще тлел посреди серого пепла, давая тепло и вовлекая в гибельный танец мотыльков и мошкару. Если у Катона поначалу и имелись сомнения насчет того, сумеет ли Нис приготовить форель, то теперь они рассеялись, и он с удовольствием выуживал кусок за куском из принесенной великаном корзинки.

Поход на рыбалку принес новые впечатления, и Катон получил от него гораздо большее удовольствие, чем то, на что он рассчитывал. Это было и странно, и славно — сидеть, отдаваясь нескончаемым гимнам природы, и любоваться игрой солнечных бликов на привольной глади реки. Успокаивающий шорох листьев на легком ветру, умиротворяющее журчание воды — все это в совокупности действовало удивительно благотворно, способствуя смягчению не отпускавшего его все последнее время нервного напряжения. Сейчас же, когда Нис выказал себя не только умелым рыболовом, но и превосходным поваром, Катон восхищался им еще больше.

— Эта рыба приготовлена по африканскому рецепту, — пояснил лекарь. — Меня научил готовить ее наш повар, еще в детстве. Рецепт хорош тем, что рыба годится почти любая, секрет тут в подборе специй и трав.

— Как тебе удается таскать их с собой? — поинтересовался Макрон. — Где ты их вообще держишь?

— Среди целебных снадобий, где же еще. Причем мне даже не приходится нарушать уставные порядки: большинство трав и пряностей, пригодных к столу, обладают заодно теми или иными лекарственными свойствами.

— Как удобно.

— Еще бы.

Катон глянул на уминавшего рыбу карфагенянина и задумался о том, как этот человек, с его столь высоким, но мало что значащим для римской армии происхождением, чувствует себя среди римлян? И вообще, насколько способны люди приспосабливаться к обстоятельствам?

— Нис, — промолвил он, — а каково это, быть карфагенянином на римской службе? Учитывая историю отношений наших народов.

Нис на время прекратил жевать:

— Каково это? Кое-кто дня три назад уже задавал мне такой же вопрос. Большую часть времени я слишком занят, чтобы задумываться о чем-то подобном. В конце концов, Пунические войны остались в далеком прошлом. В столь далеком, что они, кажется, уже не имеют ко мне отношения. Нынче моя родина входит в состав империи, и это мир, в котором я родился и в котором живу. Возьмем хотя бы римскую армию: она так называется, но в какой степени она «римская»? Посмотри, сколько народов служит теперь под сенью орлов. Если считать и вспомогательные части, то в римской армии представлены все племена империи, а ведь многие из них когда-то тоже воевали с Римом. Теперь мы все неразрывно с ним связаны, но все же порой я задумываюсь… — Нис помолчал, вперив долгий взгляд в тлеющие угольки. — Порой я задумываюсь, а не слишком ли многое уступили мы Риму?

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил Макрон, не переставая с аппетитом поглощать рыбу.

— Сам точно не знаю. Просто, где бы я ни был, даже на самых отдаленных задворках империи, короче — всюду, куда добрались римские солдаты, мне встречалось одно и то же. Римские постройки, римские дороги, римские пьесы, поставленные в римских театрах, римские история и поэзия в библиотеках, римская одежда на улицах и римские слова на устах людей, которые в жизни не видели и не увидят Рима.

— Ну и что тут дурного? — пожал плечами Макрон. — Разве все туземное было лучше римского?

— Не знаю, — честно признался Нис. — Вряд ли лучше, скорее просто другим. А различия как раз и имеют значение.

— Но именно различия и приводят к войнам, — сказал Катон.

— Вовсе не обязательно. По мне, так гораздо чаще причины войн коренятся именно в сходстве между правителями разных стран, в идентичности их целей и устремлений. Все они желают одного и того же — укрепления и расширения власти, приумножения своих богатств и обретения славы. Всем им хочется восторжествовать над соседями и войти тем самым в историю. Возьми хоть Цезаря, хоть Ганнибала, хоть Александра, хоть Ксеркса — всюду одно и то же. А ведь войны затевают именно эти люди, а отнюдь не народы. Народы, при всех их различиях, слишком озабочены видами на урожай и приплод скота. Целость жилищ, запасы снеди, верность жен и здоровье детей — вот что заботит простых людей по всей империи и за ее пределами. Война не служит их целям. Им ее навязывают.

— Чушь собачья! — сплюнул Макрон. — Я никакой не правитель, а простой человек, но война вполне служит моим целям. В армию я вступил добровольно, никто меня не заставлял. Другое дело, что, не стань я солдатом, мне сейчас пришлось бы помогать отцу, еле сводящему концы с концами. Между тем еще несколько хороших кампаний, и я, выйдя в отставку, смогу уже не беспокоиться о будущем. То же самое относится и к Катону.

Макрон сопроводил свои слова хмурым взглядом, но потом, удовлетворившись сказанным, принялся доедать рыбу.

Катон смущенно кивнул и постарался придать беседе новое направление:

— Может быть, причина войн и коренится в тщеславии правителей, но войны, которые ведет Рим, оправданы последующим установлением мира и благоденствия. Взять, например, Галлию — какие перемены произошли в этой стране после ее присоединения к Риму. Там, где беспрерывно враждовали между собой мелкие племена, ныне воцарился порядок. Разве это не служит интересам галлов в той же мере, что и интересам римлян? Миссия Рима как раз и состоит в расширении границ цивилизации.

Нис печально покачал головой:

— Да, большинству римлян хотелось бы думать именно так. Однако многие другие народы имеют наглость считать себя не менее цивилизованными, чем римляне, только к понятию «цивилизация» они подходят со своими мерками.

— Нис, старина, — заговорил Макрон увещевающим тоном, — уж я-то на своем солдатском веку повидал немало этих так называемых «цивилизаций» и точно скажу, что ни одна из них не лучше римской. Чужеземцам нечему нас учить, и чем скорее они, вот как ты, признают благое значение миссии Рима, тем лучше для них же.

Нис вскинулся, его расширенные глаза на миг отразили блеск тлеющих угольков. Потом он снова опустил голову и сказал:

— Центурион, я вступил в армию, чтобы получить права и преимущества, даваемые римским гражданством, то есть руководствовался сугубо практическими, а не возвышенными соображениями. Мнения о некой особой миссии вашей империи я не разделяю. Рано или поздно она канет в ничто, как и все другие империи, оставив после себя лишь поросшие сорняками развалины да погребенные землей разбитые статуи, возбуждающие любопытство тех, кому случится их откопать.

— Падение Рима? — усмехнулся Макрон. — Ну ты и загнул, лекарь! Да Рим… он же самый великий, самый могучий, самый… Катон, ты бы, что ли, объяснил ему, что к чему. Ты ведь у нас грамотей, а не я.

Катон, однако, оказался в двойственном положении. С одной стороны, он верил в особое предназначение Рима, но с другой — прекрасно знал, что и сам Рим многим обязан иным, более древним культурам. Да и с карфагенянином, который был ему симпатичен, спорить совсем не хотелось.

— Думаю, речь может идти не о падении Рима, а о конце каких-то реалий, в том смысле, что Рим, вбирая в себя все лучшие достижения человечества, с благословения могущественных богов кладет предел истории отдельных племен и народов. Любая же война, которую мы ведем, нацелена на защиту всех пользующихся благами империи от угрозы со стороны живущих за ее пределами варваров.

— Вот-вот! — торжествующе подхватил Макрон. — Точно сказано, мы защитники, вот кто! Молодец, парень! Мне бы в жизни так здорово не сказать. Ну, Нис, что ты ответишь?

— Отвечу, что твой оптион вовсе не глуп, но слишком молод, — отозвался Нис, старясь не выказывать горечи. — Однако со временем он может и изменить свое мнение, набравшись собственного опыта, а может быть, и почерпнув что-то у тех немногих римлян, которые обладают истинной мудростью.

— И кто же они, эти мудрые римляне? — хмыкнул Макрон. — Не иначе как хреновы философы, сочиняющие всякую заумь.

— Философы философами, но и обычные люди бывают не чужды мудрости. В том числе и воины. Мне случалось беседовать с римскими командирами, которые разделяют мои взгляды.

— Вот как? С кем же это?

— Например, с вашим трибуном Вителлием.

Макрон с Катоном изумленно переглянулись, в то время как Нис с воодушевлением подался вперед.

— Да, этот человек умеет смотреть глубоко. Он понимает, что возможности империи не безграничны. Он знает, чего стоит расширение империи ее народу, римлянам и неримлянам. Он… — Нис осекся, сообразив, что сказал больше, чем следовало. — Короче говоря, он подходит к этим вопросам не поверхностно, а вникая в самую суть. Вот что я хотел сказать.

— О да, продумывает он все прекрасно! — воскликнул, не удержавшись, Макрон. — И наносит удар в спину, если ты оказываешься на его пути. Ублюдок!

— Командир! — вмешался Катон, желая разрядить возникшую напряженность. — Что бы мы там ни думали о трибуне, сейчас это не имеет значения, ибо мы говорим не о том.

Он мгновенно сообразил, что, раз уж Нис дружен с Вителлием, ему и Макрону лучше бы попридержать языки, ибо любое их неосторожное слово, переданное хирургом трибуну, может выйти им боком. История с казной Цезаря еще не забылась, и то, что Вителлию удалось выйти сухим из воды, лишь подтверждало, насколько он хитер и опасен.

Макрон взял себя в руки, но теперь сидел молча, дожевывая корочку и хмуро озирая бесконечные ряды палаток да огоньки костров.

Нис тоже помолчал, а потом встал и отряхнул крошки с туники:

— Я загляну к тебе, Катон.

— Да. И спасибо за рыбу.

Карфагенянин кивнул, повернулся и быстро ушел.

— На твоем месте, — тихонько сказал Макрон, — я бы держался от него подальше. Этот малый связался с дурной компанией. Доверять ему не стоит.

Катон перевел взгляд с центуриона на быстро удалявшуюся тень и вздохнул. Ему не нравилось отношение Макрона к хирургу, как не нравилось и то, что центурион в этом споре фактически принудил его к защите своей точки зрения, хотя правота ее отнюдь не была безусловной. Но, с другой стороны, Нис тоже не во всем прав. Он ошибается во многом, и особенно — в оценке Вителлия.

Глава 31

Как только главные укрепления были завершены, Плавт приказал соорудить линию наружных фортификаций для охраны подступов к лагерю. Одновременно механики начали наводить переправу. Работы велись круглые сутки: днем в реку забивали сваи и крепили к ним понтоны, а по ночам укладывали сверху настил. Работы велись с обеих сторон Тамесиса, неуклонно сокращая разрыв, и следовало ожидать, что вскоре вода уже не будет препятствием ни для грузов, ни для людей.

Сидя на пне над рекой, Нис угрюмо взирал на пляшущие отражения факелов и был настолько погружен в свои мысли, что не заметил подошедшего человека, пока тот не присел на бревно рядом с ним.

— Уж больно ты сегодня угрюм, мой друг карфагенянин, — заметил Вителлий. — Что так?

Нис натянуто улыбнулся:

— Да все в порядке, командир.

— Да ладно, в порядке. Меня не проведешь. Что случилось?

— Ничего. Просто мне захотелось побыть одному.

— Понятно, — кивнул Вителлий и встал. — Тогда извини. Я думал, что мы посидим, поболтаем, но вижу, тебе не до разговоров…

Нис покачал головой:

— Нет нужды уходить. Я просто задумался, вот и все.

— И о чем же? — вкрадчиво спросил Вителлий, снова усаживаясь на место. — Что бы там ни было, тебя это, похоже, расстраивает.

— Похоже, да, — буркнул Нис и, ограничившись этим, молча уставился на реку.

Вителлий был достаточно проницателен и прекрасно знал, что легче всего манипулировать людьми, которые тебе доверяют. Желательно выказывать им сочувствие, понимание, всячески демонстрировать свою отзывчивость и держаться с ними на равной ноге, ничем не подчеркивая своей принадлежности к высшему рангу. Поэтому он терпеливо молчал, вовсе не собираясь нарушать это молчание первым. Как и следовало ожидать, его терпение было вознаграждено. Некоторое время Нис таращился на воду, но потом не выдержал и, повернувшись к трибуну, пылко заговорил:

— Вот странность: я служу Риму уже несколько лет, но все равно и по сей день чувствую себя чужестранцем. Я могу врачевать раны, говорить на вашем языке, делить с легионерами все тяготы походной жизни, но стоит мне помянуть, откуда я и из какого семейства, от меня начинают шарахаться, как от зачумленного. Можно подумать, что меня принимают за моего грозного предка, самого Ганнибала. Стоит только заикнуться о Карфагене, и создается впечатление, будто Пунические войны закончились не три века назад, а чуть ли не вчера. Что во мне такого, что они реагируют подобным образом?

— Ровным счетом ничего, — доброжелательно ответил Вителлий. — Просто мы так воспитаны. Ганнибал для нас не просто имя, это легенда, укоренившаяся в сознании каждого. Ганнибал и все, что связано с Карфагеном. В умах римлян эти слова неразрывно связаны с чем-то кошмарным, едва не разрушившим Рим.

— Но неужели так будет всегда? — страдальческим тоном воскликнул Нис. — Сколько можно жить древними страхами и легендами? Не пора ли твоему народу двинуться дальше?

— Конечно пора. Но беда в том, что и в наше время кое-кому удается выжимать из укоренившихся страхов политическую выгоду. В жизни, сам понимаешь, много несправедливости и невзгод, и людям нужен кто-то, кого можно было бы в этом винить и, как следствие, ненавидеть. Тут-то и подворачиваешься ты. Я, разумеется, имею в виду не тебя лично, а всех неримлян, живущих бок о бок с нами. Возьмем историю Рима. Сначала ему угрожали этруски, потом кельты, потом карфагеняне. И те, и другие, и третьи имели нешуточные возможности нас уничтожить, вот почему мы сплачивались все тесней и тесней. Наконец римляне стали самым могущественным народом в мире, однако оказалось, что нам просто необходим враг, которого можно было бы ненавидеть и презирать. Быть римлянином означает быть лучшим, но ведь лучшим можно быть только по сравнению с кем-то. С тем, кто хуже.

— И, надо думать, вы, римляне, совершенно серьезно считаете себя высшим, наиболее совершенным народом мира.

— Да, для большинства наших граждан это именно так, причем с каждой победой, с каждым новым клочком земли, присоединенным к империи, самомнение таких людей возрастает. Чувство причастности к мировому владычеству позволяет большинству римской черни не задумываться об ужасающем убожестве собственного существования.

— Ну а как насчет тебя? — спросил Нис, посмотрев на трибуна. — Сам-то ты как на все это смотришь?

— Я? — Вителлий посмотрел вниз, на темные носки своих сапог. — Лично я считаю, что римляне не лучше и не хуже других людей. По моему разумению, некоторые из наших вождей цинично отвлекают людей от реальных, насущных проблем жизни и направляют их недовольство на чужаков, с тем чтобы негодование плебса не обратилось против власти. Вот почему у нас так много публичных праздников, зрелищ и игр, устраиваемых для народа за счет казны или богатых политиканов. Дармовой хлеб, цирки и предубеждения — вот три столпа, на которых зиждется Рим.

Нис помолчал.

— А все же, трибун, ты так и не сказал мне, во что ты веришь.

— Разве? — Вителлий пожал плечами. — Может быть, потому, что в наше время со всем, что касается веры и убеждений, следует обращаться весьма осмотрительно.

Потянувшись, он отстегнул от пояса кожаную фляжку, вынул затычку и пустил себе в рот тоненькую струйку жидкости.

— А! Что за славное вино! Хочешь?

— Благодарю.

Нис потянулся за фляжкой, запрокинул голову, сделал основательный глоток и причмокнул.

— Что это?

— Наше домашнее вино. С виноградников моего отца. Я пью его с детства. Славное, да?

— Славное? Великолепное!

— Может быть. Во всяком случае, я нахожу, что, употребляемое в разумном количестве, оно помогает иначе взглянуть на некоторые жизненные проблемы. Причем оно крепкое, так что воздействие ощущается долго. Еще?

— Да, командир.

Они какое-то время пили по очереди. Вино было теплым, что только усилило его эффективность, которая не замедлила проявиться. Уныние Ниса сменилось приятной раскованностью, да и трибун, похоже, пребывал в том же состоянии. Он приподнял колено и обхватил его руками.

— Мы живем в… в странный век, Нис, — объявил с нарочитой запинкой Вителлий. — Приходится следить за каждым словом. Что сказано и кому. Вот ты спросил меня, во что я верю?

— Ну, спросил.

— А тебе-то я могу доверять? — вопросил Вителлий, повернувшись и глядя на медика с испытующе-хитроватой улыбкой. — Могу ли я положиться на тебя, мой карфагенский друг? Могу ли позволить себе считать, что ты тот, кем кажешься, а не какой-нибудь коварный доносчик и шпион императора?

Как и рассчитывал трибун, Ниса это обвинение обидело.

— Ко… командир, — возмутился хирург, тоже с запинкой, но совсем не притворной, — может быть, мы знакомы не так давно, но, думаю, вполне можем быть откровенны друг с другом. Я, во всяком случае, полностью тебе доверяю.

Вителлий слегка улыбнулся и похлопал карфагенянина по плечу.

— А я доверяю тебе. Правда доверяю. Действительно доверяю, в доказательство чего поделюсь с тобой самым сокровенным. Слушай!

Он огляделся по сторонам, убедился, что большинство солдат занято своей работой, а у остальных нет возможности их подслушать, и придвинулся к африканцу поближе.

— Так вот, друг мой, по моему глубокому убеждению, Рим ведет в корне неверную политику. Он свернул с пути, предначертанного ему историей, из-за недальновидности цезарей и их приспешников. Более всего императоров заботит римская чернь, которую власть подкупает и всячески ублажает. А это значит, что, если избавить Рим от Клавдия, он избавится и от этого сонмища ненасытных бездельников, своего самого тягчайшего бремени. Что могло бы стать первым шагом к созиданию новой, иной империи, основанной не на силе, страхе и угнетении, а на свободном сотрудничестве разных, но объединенных общими интересами народов. Кто знает, может быть, в такой империи нашлось бы место и возрожденному Карфагену!

От Вителлия не укрылось, что его последние слова произвели на собеседника особенно сильное впечатление. Лицо Ниса выразило такое наивное воодушевление, что трибуну стоило большого труда скрыть усмешку. Его всегда забавляло, насколько легко манипулировать прекраснодушными идеалистами. Преподнеси им свой самый корыстный и сугубо прагматичный замысел под видом служения высоким целям, и они будут делать все, что ты пожелаешь. Найди человека, желающего облагодетельствовать человечество, и плети из него веревки. С точки зрения Вителлия, такие люди были не просто глупцами, но и опаснейшими глупцами. В основном для всех, кому приходилось иметь с ними дело, но самую большую угрозу они представляли для самих себя. Потому что на деле любые идеалы есть не более чем игра воображения, и служение им есть служение химерам. В действительности Вителлия мало интересовало совершенство или несовершенство римского мира. Он видел этот мир таким, каким он и был: хорошо возделанным полем, где человек, обладающий умом, волей и не отягощенный дурацкими предубеждениями, в состоянии добиться очень и очень многого. Ну а не понимающие этого олухи годятся лишь для того, чтобы служить орудием честолюбивых, беспринципных и хитроумных мужей.

Впрочем, подумал он, вспомнив о ловкости, с какой Флавия интриговала против императора за спиною супруга, не только мужей, но и жен. Возможно, она и ее приятели и преуспели бы в своих кознях, когда бы не безжалостные действия Нарцисса и подотчетных ему агентов, таких как он сам. Вителлию вдруг вспомнился человек, которого ему пришлось буквально забить до полусмерти, прежде чем он назвал ее имя. Сразу после признания его казнили, а посему в настоящее время, кроме самого трибуна, о причастности Флавии к заговору знал только Веспасиан.

— Возрождение Карфагена, — еле слышно произнес Нис. — Об этом я не смел даже мечтать.

— Но прежде всего необходимо устранить Клавдия, — негромко промолвил Вителлий.

— Да, — прошептал Нисус. — Но как?

Вителлий вперил в него взгляд, словно прикидывая, насколько далеко он может зайти в своей откровенности, потом отпил еще один глоток вина и голосом, едва ли более громким, чем шелест, продолжил:

— Способ имеется, и ты можешь мне помочь. Нужно переправить сообщение Каратаку. Ты как, возьмешься?

Прямой вопрос требовал прямого ответа, и Нис уронил голову на руки, пытаясь обдумать его. Однако выпитое вино влияло на этот процесс, не позволяя логике и рассудку взять верх над половодьем мечтаний и упований. Ясно же ведь, что, как он, Нис, ни старайся, Рим никогда не прижмет его к своей груди. И что к Карфагену всегда будут относиться с грубым презрением. И что несправедливость и беззаконие будут торжествовать. Будут… до тех пор, пока не удастся устранить Клавдия. Эта истина казалась непреложной, хотя и не радовала. Ибо, хотя карфагенянин и был уже пьян, одна мысль о том, что ему предстоит совершить, наполняла его сердце холодным ужасом.

— Да, трибун. Я сделаю это.

Глава 32

— Ну и где твой африканский приятель? — спросил Макрон, сидевший, закинув ноги на стол, и любовавшийся открывавшимся из его палатки видом на реку.

С ужином уже покончили, в мерцающем свете кружились крохотные насекомые. Макрон хлопнул себя по бедру и улыбнулся, когда на его поднятой ладони обнаружилось крохотное красное пятнышко — размазанный кровосос.

— Ха!

— Ты о Нисе, командир? — Катон, занятый за своим походным столом писаниной, задержал перо над чернильницей. — Я не видел его уже несколько дней.

— Я так тебе скажу, не видел, и хорошо. Поверь мне, парень, от таких, как он, лучше держаться подальше.

— Каких «таких»?

— Сам знаешь, карфагенян, финикийцев и всех прочих хитроумных торгашей. Им нельзя доверять, они во всем ищут свою выгоду.

— Но Нис показался мне честным малым, командир.

— Чушь! Что-то ему требовалось, вот он и пытался влезть к нам в доверие. Все они такие. А когда понял, что с тебя взять нечего, только его и видели. Слинял твой дружок.

— А по-моему, он, как ты говоришь, «слинял» из-за разговора, состоявшегося у нас в тот вечер, когда мы угощались его рыбой.

— Думай как хочешь. — Макрон пожал плечами и занес ладонь над очередным насекомым, вившимся в опасной близости от его запястья. Последовал хлопок, но проклятый москит с противным писком отлетел в сторону. — Ублюдок!

— Это немного сильно сказано, командир.

— Вообще-то, я высказался о насекомом, а не о твоем приятеле, — язвительно отозвался Макрон. — Хотя, возможно, это справедливо в отношении обоих — и от того и от другого одна докука.

— Тебе видней, командир.

— Ага, видней. А теперь, думаю, мне самое время малость освежиться. — Он поднялся на ноги и, уперев руки в бока, потянулся. — Мы распределили ночные дежурства?

Подошла очередь шестой центурии заступать на восточной стене в караул, а поскольку она понесла значительные потери, каждому караульному предстояло отстоять на часах почти вдвое дольше обычной нормы. Это было несправедливо, но, как начинал понимать Катон, справедливость отнюдь не относилась к основополагающим принципам армейской жизни.

— Так точно, командир. Я послал смену в штаб. А потом сам пройду, проверю посты.

— Это правильно. Я не хочу, чтобы кто-нибудь из наших ребят задремал в карауле и навлек на себя беду. Нас и так осталось всего ничего из-за туземцев, и не хватало еще, чтобы парни губили себя сами.

Катон кивнул. Сон на посту, подобно многим другим нарушениям устава, допущенным в военное время, карался смертью, причем казнь надлежало совершить товарищам провинившегося.

— Ладно, ежели что, я скоро буду.

Катон проводил взглядом своего командира, ловко нырнувшего под полог. Он знал, что того сейчас манит. Центурионы ухитрились прибрать к рукам доставленную транспортным судном партию кувшинов с вином, предназначавшимся для одного из трибунов Четырнадцатого легиона. Этот незадачливый вояка утонул в реке, когда, перебрав лишку, решил искупаться ночью, а адресованное ему вино расхватали прежде, чем сгрузившему его на берег капитану пришла в голову мысль, что неплохо бы возвратить груз отправителю. Поздно он спохватился. Всем, и ему в том числе, уже было ясно, что вино выхлебают до последней капли задолго до того, как виноторговец из Галлии узнает о гибели заказчика и невозможности взыскать с него плату.

Оставшись один, Катон, ни на что уже не отвлекаясь, спокойно пробежал глазами деловые документы и аккуратно убрал свитки в сундук. Сейчас ему предоставлялась редкостная возможность насладиться покоем и тишиной. Молодой человек восхищался своим центурионом, даже любил его, однако Макрон был излишне общителен, терпеть не мог сидеть молча и имел обыкновение чесать языком даже тогда, когда к этому ничто не располагало. Порой Катон только что не скрипел зубами, а Макрон знай разглагольствовал на свой солдатский манер.

Увы, юноша давно, и к немалому своему огорчению, осознал, что даже после нескольких месяцев службы ему не так просто находить общий язык с боевыми товарищами. Он, конечно, старался не подавать виду, но скабрезные шуточки легионеров страшно его раздражали. Грубый, изобилующий непристойностями казарменный юмор был неотъемлемой принадлежностью армейской жизни, можно сказать, второй натурой заправских служак, но ему трудно было решиться попробовать отчебучить что-либо подобное, ибо вряд ли это вышло бы естественно и ненатужно. Иными словами, любая попытка подладиться к солдатне была бы, по его мнению, воспринята как нечто нелепое и постыдное.

Порой Катон пытался навести Макрона на более отвлеченные разговоры, но из этого ничего не получалось: центурион либо не понимал, чего от него хотят, либо раздражался. Разумеется, недостаток образования и широты кругозора более чем восполнялся великодушием, мужеством, честностью и несомненной порядочностью этого человека, но порой (как, например, сейчас) Катону очень хотелось поговорить с более развитым собеседником. С кем-нибудь вроде Ниса. Совместная рыбалка доставила ему настоящее удовольствие, и он надеялся, что они с карфагенянином крепко подружатся. Юноша, с его болезненной чувствительностью и склонностью к самокопаниям, очень нуждался в спокойном, рассудительном и вместе с тем проницательном друге. Однако Ниса, похоже, отпугнули неприязненные сентенции Макрона, не говоря уж о том, что он, видимо, поддался чарам коварного трибуна Вителлия. А в результате Катону приходилось терзаться в одиночестве, не имея возможности излить кому-то душу.

Он вдруг подумал, не завести ли дневник, чтобы иметь возможность в любой подходящий момент поверять свои тайные мысли папирусу или пергаменту, но потом его посетила идея получше. Почему бы не поделиться всем этим с Лавинией, в письмах, где он отведет себе роль страдающего философа и поэта. Ведь его душевные муки отнюдь не притворны, а значит, подобная переписка с возлюбленной позволит ему не только облегчить свою душу, но и выказать себя с выигрышной стороны, вызвать сочувствие и произвести впечатление.

Аккуратно раскатав локтем пустой свиток, Катон окунул перо в чернильницу, отер о ее край избыток чернил и поднес кончик пера к девственно-чистому полю листа. Света было еще достаточно, чтобы писать, не зажигая тусклой масляной лампы, и потому юноша не спешил, тщательно приводя в порядок свои мысли. Первым делом перо начертало в начале листа официальное обращение:


От Квинта Лициния Катона Флавии Лавинии привет.


На этом месте Катон застрял надолго, столкнувшись с известным многим чувствительным и не слишком решительным людям испытанием первой фразой. Он морщил лоб, старясь придумать такой зачин, чтобы он не выглядел излишне цветистым или слащавым, но вместе с тем не грешил избыточной серьезностью, сухостью. Нужно с первых же слов настроить Лавинию на правильное восприятие того, что он хочет ей поведать, и тут главное — соблюсти меру и вкус.

— Ну же, давай! Думай! — пробормотал юноша, хлопнув себя ладонями по вискам.

Он опасливо оглянулся, вдруг его кто-то слышит, и покраснел, будто этот кто-то ему подмигнул. Потом Катон снова кивнул, удовлетворенно улыбнулся и, еще раз обмакнув перо, вывел первое предложение:


Моя дорогая, не проходит и минуты, чтобы я не вспоминал о тебе.


Неплохо, рассудил он. И это правда, если не буквально, то по существу. Разумеется, речь идет не о битвах и не о времени, когда он занят исполнением служебных обязанностей. Там некогда думать о чем-либо постороннем, но в редкие минуты досуга он ведь и впрямь вспоминает о ней. Особенно о том, как, незадолго до отбытия Лавинии в Рим в свите ее госпожи Флавии, они занимались любовью.

Вместе с этой мыслью к нему пришло вдохновение, и перо его буквально порхало от свитка к чернильнице и обратно, выводя изливающиеся из самого сердца слова, посвященные самому сокровенному в его чувствах. То есть страсти, распалявшей его чресла при одной мысли о ней, а также тому, что каждый прошедший день провожается им с благодарностью, ибо приближает благословенный миг, когда они снова смогут слиться в объятиях.

Исписав единым духом чуть ли не весь лист, Катон перечитал написанное, морщась всякий раз, когда его взгляд натыкался на не слишком, по его мнению, удачное, выбивавшееся из общего строя слово или выражение. Однако в целом любовная часть послания его устроила, и теперь он решил поделиться с любимой другим — всем тем сложным комплексом ощущений, которые переполняли его и от бремени которых он надеялся освободиться с помощью письменной исповеди. Ему хотелось рассказать о чувстве вины, сопровождающем каждый разящий врага удар, и о том, какой смрад стоит на поле брани, и о еще более гнусной вони погребальных костров, чей маслянистый дым забивает легкие всем, на кого дунет ветер. И о том, как поблескивают на солнце только что выпущенные человеческие внутренности.

Правда, больше всего ему хотелось рассказать о том леденящем страхе, который переполнял его, когда транспортное судно приближалось к берегу, заполненному орущей толпой бриттов. Надо же хоть кому-то знать, что он был в тот момент близок к полному отчаянию, к тому, чтобы вцепиться в борт и отказаться от высадки! Разумеется, признаться во всем этом товарищам никоим образом невозможно. Это было бы все равно что расписаться в собственной трусости. А возлюбленной можно ли признаваться в столь стыдных вещах? Вдруг она тоже начнет презирать его за слабость и, чего доброго, учитывая его юные годы, сочтет мальчишкой, недостойным называться ни воином, ни настоящим мужчиной.

Время шло, вечерний сереющий свет сменился сумраком, рассеивавшимся лишь свечением тонкого полумесяца, и наконец Катон пришел к выводу, что лучше описать любимой сражения, в которых ему довелось участвовать, а не испытанные им при этом чувства. Приняв решение, он зажег лампу, склонился над столом и кратко, но выразительно описал ход кампании. Оптион уже почти закончил, когда из трапезной для центурионов вернулся Макрон. Вваливаясь в палатку, он задел ногой колышек при входе и громко выругался.

— Понавбивали тут всякой хрени!

Гнев делал его пьяное бормотание и вовсе маловразумительным. Ноги центуриона подогнулись, и он с маху рухнул на походную койку, которая, в свою очередь, рухнула под его весом. Катон поднял глаза и покачал головой, прежде чем вытереть перо и убрать письменные принадлежности.

— Ты в порядке, командир?

— Какой, к хренам собачьим, порядок, когда эта дерьмовая койка взяла и сломалась? Кто ее просил? И вообще, вали отсюда, на хрен! Дай мне побыть одному.

— Есть валить, на хрен, командир! — с улыбкой отозвался Катон. — До утра.

— До утра, почему бы и нет? — рассеянно отозвался Макрон, борясь со своей туникой. Потом, видимо осознав тщетность попыток снять ее, он снова тяжело опустился на руины своей кровати, оперся на локоть и окликнул: — Катон!

— Да, командир?

— Нам с тобой приказано завтра спозаранку явиться к легату. Ты не забудь об этом, парень!

— К легату?

— Да, к хренову легату. А теперь проваливай и дай мне поспать.

Глава 33

Труба в ставке командующего пропела первую смену караула, и ее звуки подхватили трубачи остальных трех легионов, стоявших на северном берегу Тамесиса, а спустя мгновение и легиона, все еще остававшегося на южном. Сам Плавт находился с выдвинутыми вперед войсками, координируя подготовку к следующему наступлению, однако орлы всех легионов все еще находились во временном штабе, так что официально армия не считалась перебравшейся через реку. Этот акт должен был стать частью торжественной церемонии — орлам предстояло переправиться вместе с императором Клавдием. Веспасиан полагал, что это будет величественное зрелище, поскольку Клавдий намеревался извлечь из наступления на столицу противника Камулодунум максимальную политическую выгоду. Император в пышных церемониальных доспехах со своими столь же расфуфыренными приближенными возглавит процессию, и где-то среди участников этого представления будет и Флавия, которая, как и все, кто состоит в императорской свите, сейчас, скорее всего, находится под пристальным наблюдением. Агенты отслеживают все ее встречи, а содержание каждого подслушанного разговора записывается и передается Нарциссу.