— Ральф, не надо его выгораживать. Это был Энок. У него налажены каналы сбыта, мне твердят об этом со всех сторон. Он передает ворованные вещи на поезд, а его дружки забирают добычу во Фрэнсистауне.

Ральф понурился:

— Думаю, надо впредь запирать двери.

Анне сразу вспомнился Элим и громадная связка ключей, которую Люси Мойо вложила ей в руки в первый день на Флауэр-стрит.

— Да, надо запирать, — согласилась она. — Еще я буду запирать кладовку и вести учет съестному, выдавать припасы только по просьбе. Черт подери, Ральф, неужто мы допустим, чтобы нас беззастенчиво грабили?

— Ну, ничего особо страшного не случилось. Моя одежда далеко не шикарная.

Два дня спустя Фелисия, заливаясь слезами, поведала, что исчезла юбка, ее лучшая юбка, та самая, которую ей подарила мэм. Несмотря на слезы, Фелисия выглядела решительно, грозно и явно намеревалась преподать кое-кому урок.

Анна подумала: все, пора браться за дело. До сих пор она вела себя так, как посоветовал Ральф, то есть ничего не предпринимала, но теперь не собиралась снова обсуждать случившееся с Ральфом; нет, она уволит Энока, сегодня же, и покончит с этим безобразием. Ее терпение истекло. Фелисия — отличная няня, умело управляется с детьми, и ни в коем случае не следует ее обижать.

Анна вышла на заднее крыльцо и окликнула Энока. Тот приблизился своей расхлябанной, хулиганской походкой. Саломея стояла рядом с хозяйкой, пылая праведным негодованием.

Анна оглядела безрадостный, наполовину выкорчеванный сад.

— Энок, куда подевалась юбка Фелисии?

Садовник скривил губы.

— Ее вот спросите, — ответил он, скосив глаза в сторону Саломеи.

— Ах ты, ворюга! — вскипела Саломея. — Господь тебя накажет!

— Не говорите ерунды, — сказала Анна. — Саломея не могла ничего украсть.

— А сахар? — намекнул Энок.

Анна мысленно одернула себя.

— Да, — признала она, бросив взгляд на Саломею. — Может, и так. Я не сержусь на сахар и на другие пропажи, в пределах разумного. Но вы крадете одежду и продаете ее, Энок. Плохо, что вы ограбили моего мужа, очень плохо, но еще хуже, что вы обокрали Фелисию, ведь она беднее вас.

— Не видел я ее юбки, — проворчал Энок.

– Три часа, чтобы найти таймер, который может находиться где-то в его штаб-квартире? – с сомнением переспросил Кэслет.

— Чушь! — твердо произнесла Анна. — Это полная чушь, Энок, вы сами знаете.

– А нам и не надо искать, – ответила Хонор холодным, как сам космос, голосом. – Город довольно большой, но его штаб-квартира находится на окраине. При необходимости мы можем эвакуировать ближайший район города, а затем кинетическим ударом с орбиты уничтожить штаб-квартиру. Ударная волна и тепловой выброс разнесут, скорее всего, местную недвижимость, но все останутся живы. Кстати сказать, Варнике возьмет с собой очень немногих, а большинство своих людей оставит на планете. Предположим, что мы скажем им, что города заминированы? Тогда мы предложим им жизнь (пусть в тюрьме, но жизнь), если они найдут его таймер, разрядят его и передадут нам… и скажем им, что если взрыв произойдет, мы казним всех выживших. Учитывая, что их «бесстрашный вождь» уже предал их, я думаю, мы можем рассчитывать на то, что они выроют таймер из-под земли.

– Любой вариант рискован в нашей ситуации, но вы, вероятно, правы, – согласился Кэслет. – Но как нам добиться, чтобы он сначала захотел покинуть планету? Он, может быть, сумасшедший, но он слишком сообразителен для того, чтобы согласиться на то, что покажется ему невыполнимым.

В эту фразу она вложила все свое презрение. Ей хотелось донести до него очевидное: во мне нет ненависти, Энок, я просто тебя презираю, ты мне мешаешь, и я хочу избавиться от тебя и нанять садовника получше.

– Системы связи, – мягко сказала Хонор. – Системы связи ремонтного судна. Это слабое место в нити, на которую он повесил свой дамоклов меч.

– Конечно! – Глаза Кэслета засверкали. – Его ручной передатчик не может иметь большого радиуса действия. Когда он уйдет на несколько световых секунд от планеты, он вынужден будет использовать системы корабля, чтобы передать команду на взрыв!

Африканец пристально посмотрел ей в глаза. Их взгляды встретились. Анна не намеревалась уступать, была исполнена решимости переглядеть соперника. Поединок затягивался. Внутренний голос убеждал, что глупо затевать состязание воль — у тебя есть все: есть образование, муж, двое детей, любовь Господа — с этим жалким бродягой- садовником, лишенным даже собственного дома. Другой внутренний голос внушал, что этот поединок, эта игра в гляделки смехотворна сама по себе; возможно, она имела бы какой-то смысл в просвещенной Европе, но что взять с невежественного чернокожего? Впрочем, всем людям на свете, даже всем животным на земле знакомо чувство стыда. И к такому поединку, сказала себе Анна, она, пожалуй, вполне готова.

– Точно! – Шоколадные глаза Хонор вспыхнули так же ярко, как глаза Кэслета, и она улыбнулась – кроме того, я, кажется, представляю себе способ обезвредить таймер или выкроить лишний час, чтобы попытаться его обнаружить.

– Вы уверены? – Кэслет потер подбородок.

Она взяла верх. Губы Энока зашевелились, беззвучно произнося слова, которые он не отваживался произнести вслух. Потом садовник отвел взгляд, отвернулся и побрел, опустив голову и сгорбившись, к своей хижине.

– Я так думаю. Гарри, – она обратилась к главному инженеру, – мне нужно, чтобы вы срочно собрали для меня небольшое устройство. Во-первых…

Анна молча уставилась на свои пыльные сандалии, как если бы ее глазам требовался отдых после этого состязания взглядов. Тут заговорила Саломея, и в ее голосе радость мешалась с какой-другой, куда менее приятной эмоцией.

* * *

— О, миссис Элдред, мэм, вам не стоило произносить такие слова. Никто, никто не должен называть другого человека отребьем.

– Итак, мистер Варнике, – сказала Хонор, обращаясь к лицу на экране связи несколько часов спустя – я взвесила все варианты, как и обещала, и у меня есть к вам предложение.

— Что? — Анна сперва даже не поняла. — Я ничего подобного не говорила! Я сказала, что он несет вздор, что все его оправдания никуда не годятся.

– В самом деле? – Варнике улыбнулся, как добрый дядюшка, и поднял руки в красноречивом жесте, приглашая продолжить. – А ну-ка расскажите мне все, капитан Харрингтон. Поразите меня своей мудростью.

— Ну да, значит, он обманщик и отребье, — убежденно ответила Саломея.

– Вы хотите покинуть систему, а я хочу быть уверенной, что вы не взорвете планету сразу после отлета, верно?

Анна ощутила нечто вроде угрызения совести. Ей было известно, что в каждом языке имеются запретные слова и выражения, фразы, вроде бы невинные, но содержащие едва ли не смертельное оскорбление.

— Получается, я сказала что-то плохое? — спросила она дрогнувшим голосом.

Хонор говорила спокойно, пытаясь не обращать внимания на переживания, обуревавшие Эндрю Лафолле. Они транслировались ей через Нимица. Главный телохранитель был на грани паники, узнав, что она собирается сделать, но она не могла позволить себе отвлекаться на страхи Эндрю. Ее личное участие было приманкой, необходимой, чтобы заманить в западню человека, который рассматривал всю вселенную только как приложение к себе – и того же ожидал от других. Хонор сосредоточила все свое внимание на противнике.

Саломея кивнула:

– Это, кажется, подводит нас к весьма приятному итогу, – согласился Варнике.

— Энок теперь уйдет.

– Очень хорошо. Я предлагаю следующее: я позволю вам и вашим людям уйти на борту ремонтного судна, но только после того, как я пошлю на него абордажную команду, чтобы вывести из строя все системы связи…

— Вот и славно. Этого я и добивалась. Увольнять его мне не хочется, но если он уйдет сам, из-за того, что я сказала ему правду, это будет его решение, а не мое. Мы сможем нанять другого садовника. Возможно, кого-то из тех, кто поселился у нас во дворе.

Варнике с застывшим выражением лица склонил голову набок, и она улыбнулась.

Собственный голос показался ей каким-то чужим, но Анна не придала этому значения. В те дни такое бывало часто.

– Без мощной корабельной радиостанции для ретрансляции сигнала на взрыв вы ведь не сможете надуть меня в последнюю минуту?

То утро навсегда отложилось в ее памяти. С последнего дождя минуло уже много месяцев. В холмах горел буш, огонь подступал к близлежащим деревням и поселениям. Окрестные просторы дымились, порой вспыхивали; по ночам было видно, как пламя медленно движется, будто зараза по кровотоку.

– Вы, должно быть, шутите, капитан! – на этот раз Варнике нахмурился и заговорил раздраженно. – Если вы лишите меня возможности выходить на связь, вы заберете из моих рук оружие. Я не думаю, что мне захочется отправиться на борт корабля только затем, чтобы, как только я отойду подальше, взорваться в космосе!



Вышло именно так, как предсказывала Саломея: Энок удрал под покровом ночи. Хижина оказалась пустой, в ней не осталось и следа его пребывания, не считая четких отпечатков ног в пыли. Анна обнаружила утром те же следы на заднем крыльце дома, рядом с кухней. Возможно, Энок приходил попросить прощения, оправдаться? Если и так, он явно передумал и предпочел сбежать, раствориться в буше. К полудню уже наняли нового садовника, из числа гостей, и новичок поселился в хижине с белеными стенами. Занавески Энок забрал с собой, поэтому Анна села за швейную машинку, чтобы сшить новые.

– Терпение, мистер Варнике. Терпение! – улыбнулась Хонор. – После того как мои люди выведут из строя системы связи судна, вы пошлете на борт указанных вами «сподвижников». Однако вы сами и еще три человека по вашему выбору будете находиться на борту единственного невооруженного шаттла, пристыкованного к корпусу вашего судна снаружи. Я присоединюсь к вам с тремя моими офицерами. Передатчик вашего шаттла, конечно, будет способен ретранслировать команду на взрыв в любое время в течение всего полета. Но это будет единственная радиостанция дальнего действия. Только после того, как мои люди убедятся, что других передатчиков в вашем распоряжении нет, я позволю судну покинуть орбиту. У вашего шаттла будет также радиосвязь короткого радиуса действия, чтобы поддерживать связь с персоналом на борту. Как только вы убедитесь, что все члены моей абордажной команды покинули ваше судно, оно стартует, а вы, трое ваших, я и три моих офицера останемся на борту шаттла, пока судно не достигнет гиперграницы. Если до того как мы туда доберемся, ничего… гм… нехорошего не случится, вы перейдете на борт судна, а я с моими офицерами отстыкую шаттл и вернусь на свой корабль, забрав с собой аппаратуру, с помощью которой вы могли бы взорвать заряды. Так как шаттл безоружен, мы, естественно, никоим образом не сможем воспрепятствовать вашему дальнейшему полету.

Она подняла одну руку ладонью вверх, вопросительно выгнув брови, и Варнике нескольких секунд пристально разглядывал ее.

За работой она размышляла: столько шума, столько неприятностей из-за какой-то ерунды. Сама она не терпела ни малейшей несправедливости, хотя и руководствовалась в жизни практическими соображениями; в конце концов, учителя попросту вынуждены вмешиваться в чужие споры, такая уж у них профессия. Но ничему нельзя научить, если прерывать урок каждые две минуты и устраивать судилище. «Мэм, мэм, Мозес стащил мой карандаш! Чого отнял мой стул! Эффат меня бьет и обзывается, дразнит драной кошкой!» Быть может, и случай с Эноком — нечто вроде детских препирательств в классе? Быть может, это все-таки Саломея из зависти украла юбку Фелисии? Не исключено. Ведь та же Саломея уверяла, будто видела в прошлом месяце, как Энок рано утром выходил из хижины Фелисии. Неужели садовник стал бы обкрадывать свою любовницу?

– Интересное предложение, капитан, – пробормотал он наконец. – Пока вроде бы нельзя упрекнуть во лжи милую женщину и офицера, но что помешает вашей абордажной команде, выводящей из строя мои передатчики между делом установить собственное взрывное устройство? Я окажусь самым большим неудачником, если войду в гиперпространство только затем, чтобы мое судно там и взорвалось.

– Ваши люди могут свободно наблюдать за действиями абордажной команды. Мои морпехи будут, конечно, при оружии, и любую попытку помешать им они решительно пресекут. Но вашим людям и не надо вмешиваться, верно? В случае чего им достаточно только сказать вам, что на борту установлено взрывное устройство, и вы сразу нажмете кнопку.

А почему бы нет, ответил Ральф, когда Анна поделилась с мужем своими сомнениями. Ральф выглядел чрезвычайно утомленным, словно эта ситуация окончательно его допекла.

– Верно, – Варнике осторожно почесал бороду. – Но ведь могут произойти осложнения и на борту шаттла, капитан. Я ценю вашу готовность предложить себя в качестве заложницы, чтобы показать чистоту ваших намерений, но вы хотите привести с собой трех офицеров. Так вот, если четверо вооруженных военных (включая и вас) окажутся в подобной ситуации, они могут решиться на какой-нибудь героический поступок, а мне бы этого тоже не хотелось.

— Ты была права, — сказал он. — Следовало выгнать Энока давным-давно. Что ж, теперь мы от него избавились. У-ти, какие мы большие! — Он поднял сына на вытянутых руках. — Выше крыши, а? Выше крыши, до самой луны! Какие мы большие и сильные! Интересно, когда уже твои волосики отрастут, как у сестры?

– Я понимаю, но я должна быть уверена, что вы не воспользуетесь системами связи шаттла.

Кит сонно глядела на них из гамака, засунув палец в рот

– Верно, – снова сказал Варнике и лениво улыбнулся, – Как бы то ни было, капитан, я думаю, что мне придется настоять на том, чтобы ваша сторона явилась без оружия.

— До самой луны! — повторил Ральф. — До самой луны, малыш, и обратно!

– Невозможно, – отрезала Хонор, молясь про себя, чтобы он не догадался, что она уже продумала этот самый вопрос. – Я не намерена предоставлять вам дополнительных заложников, мистер Варнике.



– Я боюсь, что у вас нет выбора, – сказал он. – Да ладно вам, капитан! Где же храбрость воина? Где готовность умереть за свои убеждения?

На следующий день Саломея сказала:

– Вопрос стоит не в том, чтобы умереть за свои убеждения, – парировала Хонор. – а в том, чтобы умереть и все же позволить вам взорвать планету.

— Вечером будет гроза, мэм. Погода поменяется.

– В таком случае, я думаю, мы зашли в тупик. Жаль. Похоже, идея был отличная.

Стоял август, было прохладно, над холмами собирались тучи.

– Подождите!

— Отлично, — ответила Анна. — Дождь нам не помешает.

Хонор сцепила за спиной руки и стала расхаживать взад и вперед, напряженно раздумывая. Пока тянулись бесконечные секунды, Варнике откинулся на спинку стула, играя с портативным передатчиком и насвистывая веселую мелодию. Вдруг она остановилась и снова повернулась к объективу камеры.

Пусть прольет как следует, подумалось ей, чтобы заполнились пустые бочки. Пусть завтра будет холодно и сыро, пусть в саду кишат змеи, только бы набрать воды на зиму.

– Хорошо, вы можете проверить наличие оружия у нас, когда мы прибудем на борт, – сказала она. Варнике так и не догадался, что она с самого начала намеревалась сделать это предложение. – Но во время этой проверки мои люди все еще будут находиться на борту вашего судна, так что я советую вам соблюдать осторожность и вежливость. А один из моих инженеров прикрепит к шаттлу взрывное устройство – достаточно мощный заряд, способный уничтожить и шаттл, и все ваше судно целиком.

Днем, едва закончились занятия в школе, из сада приковылял Потлач. Пес тяжело переставлял лапы, словно те вдруг налились свинцом. На него это было не похоже, обычно он скакал и носился кругами.

– Взрывное устройство? – заморгал Варнике, и она скрыла улыбку, увидев, что ей наконец удалось испугать его.

— Что такое, Потлач? — спросила Анна. Пес добрел до хозяйки и привалился к ее ногам. — Что с тобой стряслось?

– Это кажется мне только справедливым, – возразила она, – учитывая заряды, которые вы уже разместили на планете. Наш фугас будет настроен так, чтобы взорваться по сигналу с моего корабля, а я все время буду с ним на связи. Если связь прервется, мой старший помощник взорвет и заряд и ваше ремонтное судно, а заодно и нас с вами.

Потлач уронил свою большую, кудлатую голову, потерся носом о лодыжку Анны. Внезапно по его телу прошла судорога. Он неистово забился, будто в припадке, затем его спина выгнулась, и собаку начало тошнить.

Он нахмурился, а она усилием воли сохранила бесстрастное выражение лица. В ее предложении был один явный дефект, и она знала это. Более того, она ожидала, что Варнике его заметит. Если допустить, что она верно просчитала его личность, он сейчас скорее всего должен думать о том, что сможет использовать это обстоятельство в своих интересах… и радостное удивление от того, что он это заметил, а она проворонила, должно отвлечь его от догадки, что она действительно намеревается сделать.

Анна смотрела на несчастного пса, не веря собственным глазам. Позвала на помощь Ральфа, но того в доме не оказалось. Потлач будто съежился, как если бы его кости сократились в размерах от рвоты. Вонючая жидкость продолжала вытекать из его пасти, словно из незакрытого водопроводного крана. Желто-зеленая, смрадная, эта жидкость, эта желчь растекалась лужей вокруг лап собаки, по ковру, по комнате. Дышать становилось все труднее, вонь заставила Анну отшатнуться. Ничего подобного ей прежде нюхать не доводилось. Отвратительная смесь полупереваренных растений, жженой резины, запах страха, смерти и плоти, пожирающей саму себя. Жидкость текла безостановочно. Анна читала о раке, о болезнях, столь омерзительных, губительных и заразных, что даже самые добросердечные медсестры, истинные христианки, входят в палаты к таким больным с масками на лицах. Эта вонь, которой приходится дышать, тоже может быть заразной. Хотелось развернуться, убежать, спрыгнуть со ступеней переднего крыльца, вырваться на свежий воздух. Но мешало сострадание к мукам живого существа, заставлявшее оставаться на месте. Она видела, как ходят ходуном собачьи ребра, как у пса закатываются глаза; в ужасе поднеся ладонь к губам, смотрела, как подергивается куцый хвост, как подгибаются лапы. Потлач рухнул навзничь и замер в неподвижности на боку, а вонючая жижа продолжала и продолжала сочиться из его пасти. Откуда в его теле столько жидкости? Анна со стоном позвала собаку по имени: Потлач, мой бедный песик, что с тобой? Присела на корточки, положила обе руки на его тело. Шерсть была сырой, и казалось, будто внутри собаки колотится сразу тысяча пульсов.

– Вот это да, изящно придумано, не так ли? – произнес наконец человек на экране связи и захихикал. – Мне интересно, будет ли у нас время сыграть партию-другую в покер, капитан. Занятно, распространяется ли на карты ваш талант игрока.

– Я не играю в азартные игры, мистер Варнике. Вы можете убить планету, и вы можете убить меня, но только если вы сами желаете умереть. Если ничего… нехорошего не случится, вы перейдете на борт ремонтника в согласованной точке – скажем, за десять минут до гиперграницы, – а я и мои офицеры как раз успеем отстыковаться и уйти с передатчиком и фугасом.

Стоило прикоснуться к нему, как истечение жидкости прекратилось. Зловонная лужа на ковре перестала увеличиваться в размерах. В последнем сознательном усилии пес оторвал свое тело от пола, словно животное, которое в ходе научного эксперимента ударили электрическим током. Поднялся — и тут же упал с громким стуком. Испустил тяжкий вздох, содрогнулся, совсем по-человечески. По телу прошла судорога, губы разомкнулись, обнажив клыки. Глаза закрылись.

– Боже мой, ну надо же… – пробормотал Варнике. Он еще несколько секунд молча размышлял и затем кивнул. – Ну ладно, капитан Харрингтон. Сделка заключена!

Но Потлач не умер. Когда Анна положила руку ему на голову, хвост коротко дернулся. Прошелся по полу, по мерзкой луже, и брызги попали ей на юбку. Анна выпрямилась и увидела в дверном проеме Ральфа, молча взиравшего на них.

— Яд? — прошептал он.

Больше ничего сказано не было. Они словно боялись говорить. Перенесли собаку на веранду, рядом со своей спальней, протерли шерсть, завернули Потлача в одеяло, спрыснули водой горячую морду в надежде, что псу хватит сил облизать себя. Анна осталась сидеть рядом с Потлачем, а Ральф выволок наружу изуродованный ковер, после чего натаскал воды, обильно полил пол дезинфицирующим средством и принялся оттирать омерзительные пятна с досок.

Глава 32

Когда он закончил и вернулся к Анне, Потлач слизывал влагу с ее мокрых пальцев. Глаза собаки оставались закрытыми, но было видно, как подрагивают веки.

Понадобилось несколько часов, чтобы утрясти мелкие побочные условия, но основой послужило предложение Хонор. Возмущало то, с какой насмешливой учтивостью Варнике принуждал ее к сделке, но она могла это стерпеть, поскольку в ходе всех сложных переговоров он, кажется, так и не понял одну простую вещь. Возможно, и не самую главную, но зато жизненно важную.

Хонор ни разу не сказала Варнике, что действительно намерена позволить ему уйти.

— Думаю, он избавился от отравы, — сказал Ральф. — Одному богу известно, что это за гадость, но она наверняка бы его убила, задержись она в организме еще хотя бы на час.

На каждом этапе переговоров она добавляла один и тот же комментарий. Если Варнике примет ее условия и если все пройдет в точности как согласовано, то тогда он сможет свободно улететь. Но она уже наметила момент, в который ситуация решительно переменится… а главное, она ведь так и не дала им слово, что не предпримет ничего такого!

Потлач — крупный пес, подумала Анна. Отрава для такой собаки способна погубить ребенка, даже двоих. На ее лбу выступил холодный пот, к горлу подкатила тошнота, и от внезапной слабости ей пришлось вцепиться в подоконник.

Первым шагом был допуск абордажной команды на борт судна Варнике, и все прошло даже более гладко, чем ожидала Хонор. Боты Скотти Тремэйна доставили на ремонтное судно Сьюзен Хибсон и отряд закованных в броню морских пехотинцев под бдительным присмотром двух ЛАКов Жаклин Армон, сопровождавших боты. Команда ремонтного судна была, очевидно, напугана появлением мрачных тяжеловооруженных десантников в бронированных скафандрах, но не пыталась воспрепятствовать их высадке на борт. Осмотр показал, что судно будет двигаться даже медленнее, чем предполагала Хонор: большой, неуклюжий передвижной ремонтный док был способен на максимальное ускорение не более 1,37 км/с2 . При этом он не имел никакого вооружения. На нем даже не установили активную защиту, что превращало его в жертву, способную только, склонив голову, ожидать гибели, если один из шкиперов Армон решит нажать на гашетку и открыть огонь – и команда хорошо понимала это.

— Что это могло быть? — тихо спросила она. — Что он съел?

Но многие в экипаже ремонтника очень обрадовались морским пехотинцам Хибсон, потому что почти треть экипажа составляли пленные астронавты торгового флота. А еще тут нашлись мантикорские подданные с захваченных эскадрой Варнике судов. Всем пленникам предоставили выбор: работать на захватчиков или умереть. Женщин среди них оказалось очень мало, и зеленые глаза Жаклин Хибсон превратились в лед, когда освобожденные невольники Варнике рассказали ей, что случилось с остальными. Она еле сдерживалась, чтобы не спустить своих морпехов на перепуганную команду ремонтного судна, но справилась с душившим ее гневом. Она могла пока подождать, поскольку уже знала, что намеревается сделать капитан Харрингтон.

— Что-то, что ему подсунули, — отозвался Ральф, опустив голову. — Наживку. Извини, Анна, но полагаю, что это прощальный привет от Энока. Сама знаешь, он от Потлача всегда шарахался и терпеть не мог наших с ним игр. Я видел, как он кривил губы, когда замечал, что я разговариваю с собакой. Ты была совершенно права насчет этого типа. Мне следовало тебя послушаться, следовало его прогнать. Да, ты права, а я ошибался.

Ральф протянул руку, и Анна вложила свои пальцы в его ладонь.

Пока Хибсон обеспечивала безопасность на судне и перевозила освобожденных невольников на «Пилигрим», началось уничтожение систем связи. Персонал бригады Гарольда Чу, под бдительным присмотром десантников Хибсон и в сопровождении притихших техников Варнике, проверил все коммуникационные секции и удалил некоторые детали, а часть приборов просто разбил. Приемники на корабле оставили неповрежденными, как и один передатчик короткого радиуса действия, так чтобы Варнике с борта шаттла мог держать связь со своей командой. Но все другие передатчики были разбиты вдребезги. Конечно, команда могла починить, в конце концов, сломанную аппаратуру (ведь это все-таки ремонтное судно), но на работу ушло бы дня два, а этого срока с лихвой хватало на все, что, как думал каждый участвующий в операции с обеих сторон, должно было произойти.

— Так или иначе, у Энока не получилось нам навредить.

Уничтожив системы связи, Хибсон вывела с судна всех морпехов, кроме одного взвода. Взвод охраны занял позицию в причальном отсеке, где они одновременно выполняли роль заложников – на случай попытки Хонор уничтожить судно – и следили за каждым шаттлом, прибывающим с Сайдмора. Майор только беспокоилась, как на все это отреагирует основной гарнизон, остававшийся на планете, но они, вероятно, попросту ничего не знали. Пожалуй, иначе и быть не могло. Если бы только оставшиеся узнали, что происходит, началась бы чудовищная драка за каждое место на ремонтном судне.

Ральф нагнулся, погладил пса по боку. Он выглядел почти довольным: еще бы, добро победило. Будто бы по-другому не могло быть. Будто так будет всегда.



Особенно хитрым делом была доставка на судно самого Варнике. Лазеры ЛАКов легко могли бы уничтожить шаттл во время полета, а оружие, действующее со скоростью света, не оставило бы ему времени нажать перед смертью кнопку. Но Хонор догадывалась, что Варнике предусмотрительно сдублирует пульт дистанционного управления какой-нибудь разновидностью «взрывателя мертвой руки», который должен послать сигнал ядерным зарядам в случае его гибели. Так что горячиться не следовало. В конце концов, главной целью переговоров было создание ситуации, при которой в распоряжении Варнике остался бы единственный передатчик, который он должен был оставить перед переходом в гипер, и Хонор была готова доказывать, что устройство работающее по принципу «мертвой руки» не подходит под оговоренные условия.

Остаток дня Анна регулярно проверяла состояние Потлача: сперва каждые десять минут, затем каждые полчаса, затем каждый час. Бдительно несла вахту, как если бы вспомнила навыки ухода за близнецами в первые месяцы их жизни. Возможно, стоило бы перетащить собаку в более удобно место, но Потлач все-таки был уличным псом и не понимал ценности ковров и мебели; на крыльце он полеживал, и когда был здоров. К сумеркам он сумел приподняться, перевалился с бока на лапы, диковинные, словно посаженные на шарниры уши принялись двигаться, реагируя на звуки в доме и со двора. Но, разумеется, общая слабость никуда не делась: когда он попытался гавкнуть, то сам, похоже, озадачился, отчего вышло так хрипло и тихо, и вид у него сделался удивленный и истощенный.

К счастью, однако, такой вопрос даже не возник, потому что Варнике, желая благополучно добраться до ремонтника, принял еще одно ее предложение. На перевозку всех беглецов потребовалось бы пятнадцать рейсов шаттлов, и, как предложила Хонор, ЛАКи все это время должны были оставаться вне радиуса действия лазеров, а чтобы забрать морских пехотинцев по окончании последних приготовлений на судне, использовались невооруженные катера. Поскольку мантикорцы не могли заранее знать, на каком именно шаттле прибудет Варнике, по пути ему не угрожало ничего, кроме ракет – оружия смертоносного, но отнюдь не мгновенного действия – следовательно, у него оставалось время нажать кнопку.

— Ничего, Потлач, ничего, — приговаривала Анна, гладя пса по голове. — Сегодня ты не на дежурстве.

— Разумеется, я надеюсь, что могу полагаться на вашу сдержанность в смысле того, что я скажу.

— Он ведь поправится, правда? — спросил Ральф. — Наверное, я бы расплакался, если бы он умер. Знаешь, я полюбил этого пса с его простыми потребностями.

Варнике прибыл на четвертом шаттле, который тотчас состыковали с корпусом ремонтного судна с помощью фюзеляжных захватов в девяноста метрах от ближайшего воздушного шлюза. Без стыковочного туннеля никто из экипажа судна не смог бы добраться без выхода в открытый космос ни до шаттла, ни до взрывного устройства которое инженеры Чу установили непосредственно на корпусе шаттла – перед самыми иллюминаторами.

— Он похож на близнецов, — сказала Анна. — У них тоже сплошные простые потребности.

А персонал ремонтного судна внимательно наблюдал за тем, как техники Чу устанавливали взрывное устройство…

— Можете во мне не сомневаться, мистер Лэмпсон.

Итак, партия началась.

Ральф обнял жену, прижал ее голову к своему плечу, ощутил, как она дрожит — день выдался нелегким. Погладил по спине, бормоча всякие глупости и ласковые имена, стараясь утешить, но его самого раздирали изнутри сомнения. Этот случай с садовником изрядно его напугал, а кроме того, вынудил задуматься. Анна, если ее спросить, скажет, конечно, что несправедливости и ошибки случаются, рано или поздно все обычно утрясается, улаживается само собой. Однако Ральф в это не верил. Он не стал делиться мыслями с женой, но сам находил это ее отношение к жизни слегка отталкивающим; фатализм, думалось ему, попытка снять с себя ответственность, которую мы обязаны принимать. Мы должны прилагать все силы, делать все, что от нас зависит, советоваться с совестью, трезво оценивать свои возможности — и в любых обстоятельствах идти наперекор несправедливостям, реальным и мнимым.

– Все-таки вы сошли с ума, миледи, – негромко, но решительно произнес майор Лафолле, когда катер приблизился к шаттлу Варнике. – Это самая безумная вещь, которую вы когда-либо делали, и еще неизвестно, к чему она приведет!

— Отлично. Я предлагаю вам следующее: в городе есть некая дама, и я хочу, чтобы вы ее нарисовали. Мне бы очень хотелось иметь ее хороший портрет. Однако в этом деле имеются некоторые сложности. К примеру, в силу ряда причин мне бы не хотелось, чтобы она знала, кто заказчик.

– Именно это мне и нравится, Эндрю, – ответила Хонор, глядя в иллюминатор, пока ее пилот маневрировал, стараясь как можно точнее произвести стыковку шлюз к шлюзу с шаттлом.

— То есть вы хотите сказать…

Энок, разумеется, мошенник, мелкий преступник, обвиненный, быть может, в злодействе, которого не совершал; с точки зрения жертвы, все проявления несправедливости возвеличиваются многократно. Но ошибка может оказаться неисправимой, думал Ральф; мы приняли решение, сделали выбор — не исключено, что неверный. И как надо было поступать? Ситуация требовала вмешательства. Нам пришлось выбирать.

Телохранитель захлопнул рот. Было слышно, как он скрипнул зубами. Хонор слегка улыбнулась своему отражению в иллюминаторе. Бедный Эндрю! Ему действительно страшно не нравилась вся операция, но это был единственный вариант, имевший шанс на успех. Когда стыковка завершилась, Хонор отвернулась от иллюминатора и посмотрела на своих «офицеров».

— Именно, мистер Ройден. Именно это я и хочу сказать. Я уверен, что, будучи человеком благовоспитанным, вы меня поймете.

Порой, бессонными ночами, прислушиваясь к звукам, что долетали из буша, он задавался более важными вопросами, на которые не находилось времени днем, за повседневной суетой. Он мог бы сделать вот так или вот этак… В каждом действии заложена его противоположность. Каждый поступок содержит призрак несделанного выбора, семена бесконечных вариаций. Каждый выбор, когда он совершен, подразумевает осложнения и альтернативы; порождает собственную вселенную. Если бы в своей жизни, думал Ральф, он сделал что-то иначе, изменил бы некую мелочь, некий пустяк, то, возможно, не оказался бы здесь, в Африке, с болезненной женою на руках, с детьми-близнецами под опекой чернокожей няньки, с отравленной, но выздоравливающей собакой у ног, довольной тем, что просто живет… Все во вселенной стремится к хаосу и гибели; даже он, Ральф, с его начатками научных познаний, о том осведомлен. Но он верил, что в предыдущие годы неизменно делал правильный выбор, что очутился именно там, где хотел очутиться; верил всей душой и всем сердцем, как в детстве в библейские истории. Если выбор привел его сюда, к этому мгновению в жизни, значит, в выборе присутствовала некая исконная правильность, праведность; а все прочие возможные миры, все прочие альтернативы ему неинтересны. Если уж на то пошло, воля-то свободна! Мир не таков, как утверждает Анна. Нет принципов мироустройства, что гарантировали бы или порождали пресловутое улаживание. Если мы не хотим равняться на животных или на младенцев, мы должны выбирать, причем выбирать правильно. Предпочитая зло, мы становимся заодно с упадком, превращаемся в инструменты хаоса, подчиняем себя законам вселенной, что тяготеет к распаду, той вселенной, которой правит дьявол. Выбирая добро и праведность, мы показываем, что обладаем свободой воли, что мы — Божьи чада, Его творения, противники подобных законов мироздания.

Он улыбнулся кривой улыбочкой, показавшейся в бороде, и понимающе кивнул.

С самого начала было ясно, кто именно будет ее сопровождать: ей придется взять личную охрану, и выбора просто нет. Вот почему Лафолле, Джеймс Кэндлесс и Саймон Маттингли сменили униформу гвардии Харрингтон на мантикорские мундиры, и Хонор порадовалась, что на корабельном складе нашлись нужные размеры. Кэндлесс был в мундире коммандера, Маттингли – старшего лейтенанта, а Лафолле – в скромной форме второго лейтенанта морской пехоты. Это должно было отвлечь внимание от того, кто на самом деле командует сопровождающими Хонор людьми, но главная причина заключалась в том, что из всех ее телохранителей у Лафолле был самый заметный грейсонский акцент. Кэндлесс почти в совершенстве научился подражать резкому сфинксианскому выговору Хонор, а Маттингли мог при необходимости сойти за уроженца Грифона, но Лафолле никак не мог преодолеть мягкий, медленный говор родного языка. Вряд ли Варнике так хорошо знал мантикорские диалекты, чтобы вывести самозванца на чистую воду, но не было смысла рисковать, а младшему офицеру много говорить не придется.

«Я выбираю добро, — думал Ральф. — Иного от меня не требуется».

— Разве так не бывает, — продолжал я, — что мужчина… как бы это получше выразиться?… был без ума от дамы и вместе с тем имел основательные причины желать, чтобы она об этом не знала?

Замигал зеленый свет, люк плавно открылся, и Хонор глубоко вздохнула.

— Еще как бывает, мистер Лэмпсон.

– Ладно, ребята, – спокойно сказала она телохранителям. – Будь что будет.



— Иногда мужчине приходится подбираться к своей жертве с необычайной осторожностью, терпеливо выжидая момент, когда можно себя обнаружить.

— Точно так, мистер Лэмпсон.

Лафолле фыркнул, как рассерженный медведь, и встал перед ней, пока она усаживала Нимица на плечо. Она долго и мучительно размышляла, стоит ли брать с собой кота, но тот сам совершенно недвусмысленно дал ей понять, какое решение он принял. Одного его желания могло оказаться недостаточно, чтобы переубедить Хонор – она не желала рисковать жизнью кота, но Нимиц доказал свою исключительную полезность в критических ситуациях. Он был так мал, что не многие посторонние люди понимали, какую смертельную опасность он представляет, и на этот раз его способность читать эмоции Варнике и его приближенных могла в буквальном смысле решить вопрос жизни и смерти. Хонор ощутила напряженную, как сжатая пружина, готовность кота, когда усаживала его на обычное место, и замешкалась, мысленно посылая ему последнюю просьбу: не торопись. В ответ пришло ощущение согласия, и, несмотря на собственную нервозность, она осталась довольна. При появлении внезапной угрозы коты имели обыкновение руководствоваться древними инстинктами, но Хонор была уверена, что Нимиц понимает, с чем им придется столкнуться и полагалась на его проницательность. Кроме того, в случае возникновения осложнений чувствующий чужие эмоции кот сможет среагировать на опасность намного раньше, чем Хонор или ее телохранители.

Гроза разразилась вечером, около девяти. Ральф с Анной разожгли очаг в комнате близнецов и оставили детей, посапывавших в кроватках, под присмотром Фелисии. Теперь близнецы просыпались по ночам куда реже, и Анна с удовольствием приходила к ним, если они начинали звать маму, поэтому няня обычно ночевала в собственной хижине. Но дождь лил как из ведра, не думал прекращаться, холодный, как замороженный металл, его струи вонзались в землю металлическими прутьями. Сидя на корточках перед очагом, Фелисия демонстративно терла плечи, намекая, что не прочь остаться под хозяйской крышей; постель — две объемистые подушки и клетчатое одеяло — выглядела куда привлекательнее прогулки по ветру и дождю.

— Есть ведь лучшие способы поймать птицу, чем гоняться за ней по лесу.

Вслед за Лафолле Хонор вышла из люка; четверо одетых во «вторую кожу» мужчин ждали их в шаттле. Варнике сидел в дальнем конце пассажирской каюты с передатчиком на коленях. Этот прибор был больше, чем тот который он демонстрировал, находясь на планете. Его мощности хватало, чтобы послать сигнал непосредственно с орбиты, минуя ретранслятор шаттла, но Хонор была к этому готова, так как замену они обсудили заранее. У всех пиратов были пульсеры, а двое, стоявшие по обе стороны от Варнике, были вооружены еще и громоздкими дробовиками. Четвертый, с маленькими серебряными крыльями на воротнике, эмблемой главного пилота, стоял у самой двери, чтобы обыскать мантикорцев. Лафолле прошел процедуру первым и сдвинулся в сторону, его лицо было красным и сердитым от унижения, а пилот, мерзко улыбнувшись, потянулся к Хонор.

— Да, вы правы, мистер Лэмпсон.

Ветер завывал, дождь барабанил по окнам, шум стоял такой, что приходилось кричать, чтобы собеседник тебя услышал; по крыше грохотали металлические капли. Анна встала у окна, наблюдая, как вспышки молний выхватывают из мрака сад и смоковницу, несчастную, искалеченную смоковницу, печальное свидетельство злоумышлений Энока. Молнии освещали кривобокую изгородь вдоль территории миссии и времянки гостей — освещали как никогда прежде, ибо в этих времянках проживали люди, у которых не было средств даже на свечи. Должно быть, гостей заливало бурой, грязной водой, ветер норовил сорвать крыши, дождь тушил костры, и все промокало насквозь — картонные стены, нехитрый скарб, одеяла и воскресные наряды. Завтра, думала Анна, придется все сушить. Сегодня бесполезно и пытаться, при таком-то проливном дожде. Она поежилась. Ральф сунул ей в руку бокал, до половины налитый кейптаунским бренди. Она пригубила, продолжая смотреть в окно, а за ее спиной шипела и плевалась искрами парафиновая лампа. Крепкий напиток позволил согреться.

– Попридержи руки, если не хочешь, чтобы я их сломала, – сказала она.

— А можно и насыпать ей соли на хвост.

— Принеси Потлача, — попросила она Ральфа. — Совсем ведь промокнет. Положим его у огня, пусть лежит. Знаю, он не любит находиться в доме, но у огня так хорошо. И потом, если ветер сменит направление, крыльцо может затопить.

Она даже не повысила голоса, но фраза прозвучала, как удар плетью, а Нимиц оскалил клыки. Пилот замер, Хонор, скривив губы, повернула голову, чтобы обратиться напрямую к Варнике.

— Ха-ха!

Ральф спустился вниз с фонариком в руке, прошел темным коридором. Гроза не унималась: ветер завывал по-прежнему, дождь выбивал дробь по крыше, по окнам и стенам. Заслышав шаги, пес приподнял голову и заскулил. Ральф цокнул языком.

– Я согласна пройти досмотр на наличие оружия, а не лапанье одним из ваших животных.

— Вот и отлично, мистер Ройден. Думаю, вы меня поняли. А теперь скажите, вы случайно не знакомы с дамой, которую зовут Жанет де Пеладжиа?

— Сюда, Потлач.

– Какая разговорчивая леди, – прорычал один из охранников Варнике. – А что, если я тебя по стенке размажу?

— Жанет де Пеладжиа? Дайте подумать… Пожалуй, да. То есть я хочу сказать, по крайней мере слышал о ней. Но никак не могу утверждать, что я с ней знаком.

– Попробуй, – холодно ответила она. – Твой «Вождь» знает, что произойдет, если ты это сделаешь.

Пес попытался встать. Лапы разъехались по лакированным доскам, да и усилие оказалось для него чрезмерным: он рухнул обратно, жалко завалился набок. Ральф присел на корточки, положил фонарь, подхватил пса на руки. Собачьи лапы беспомощно торчали в разные стороны. Потлач издал горловой звук, то ли обрадованный, то ли раздраженный.

— Жаль. Это несколько усложняет дело. А как вы думаете, вы могли бы познакомиться с ней… ну, например, на какой-нибудь вечеринке или еще где-нибудь?

– Спокойно, Аллен. Спокойно, – сказал Варнике. – Капитан Харрингтон – наш гость, – Он улыбнулся и склонил голову набок. – Тем не менее, капитан, вы действительно должны убедить меня, что вы не вооружены.

— Это дело несложное, мистер Лэмпсон.

В коридоре без фонаря было темно, и Ральф двигался на ощупь, касаясь стены плечом. Так он направился в гостиную, к Анне, что стояла у огня с бокалом в руке. Потлач задрыгал лапами, словно выражая желание идти самостоятельно, и потому у кухни Ральф осторожно опустил пса на пол. Тот слабо махнул хвостом и проковылял под стол.

– Так оно и есть, – тонко улыбнувшись, ответила Хонор.

— Идем к огню, — позвал Ральф. — Слышишь, Потлач? Идем же!

— Хорошо, ибо вот что я предлагаю: вы отправитесь к ней и скажете, что именно она — тот тип, который вы ищете уже много лет, что у нее именно то лицо, та фигура, да и глаза того цвета. Впрочем, вы лучше меня знаете. Потом спросите у нее, не против ли она бесплатно позировать вам. Скажете, что вы бы хотели сделать ее портрет к выставке в Академии в следующем году. Я уверен, что она будет рада помочь вам и, я бы сказал, почтет это за честь. Потом вы нарисуете ее и выставите картину, а по окончании выставки доставите ее мне. Никто, кроме вас, не должен знать, что я купил ее.

В заднюю дверь поскреблись, и послышался негромкий возглас. Тоненький женский голосок взмолился: «Баас, пустите нас». Ральф подумал, что это гости, обездоленные люди из времянок, охваченные паникой — их дома сдувает и смывает, им нужно укрытие. Правда, мелькнула мысли: твою собаку сегодня пытались отравить. Местный житель затаил на тебя злобу, в доме небезопасно. Однако голосок принялся молить дальше: «Баас, мы тонем, нам страшно, пожалуйста, впустите нас».

Варнике в тревоге прищурил глаза: он заметил прямоугольный футляр, прикрепленный ремешками к левому запястью Хонор. Футляр был двадцать два сантиметра в длину, пятнадцать – в ширину и десять – в высоту, а на верхней панели имел три выключателя, маленькую клавиатуру с цифрами и две не горящие сигнальные лампочки.

Мне показалось, что маленькие круглые глазки мистера Джона Ройдена смотрят на меня проницательно. Он сидел на краешке кресла и своим видом напоминал мне малиновку с красной грудью, сидящую на ветке и прислушивающуюся к подозрительному шороху.

Потому, не тратя время на дальнейшие раздумья, Ральф сделал выбор: повернул ключ в замке, отступил на шаг и отодвинул дверной засов. Едва он толкнул тяжелую, крепкую заднюю дверь, как ощутил, что та движется быстрее обычного, словно ее тянули снаружи. Ничуть не удивился, увидев перед собой бесстрастное, гладкое лицо Энока. Африканец сунул руку под пиджак. С тем же спокойствием, с каким в магазине достают кошелек — с каким собираются рассчитаться за покупки у бакалейщика, — Энок извлек из-под пиджака острый даже на вид тесак.

— Во всем этом нет решительно ничего дурного, — сказал я. — Пусть это будет, если угодно, невинный маленький заговор, задуманный… э-э-э… довольно романтичным стариком.

— Понимаю, мистер Лэмпсон, понимаю…

В тот же миг Ральф выбил оружие из его руки. У него было время подумать, и он сообразил, что физическая сила дает ему преимущество: недаром он столько лет пил жирное молоко, питался постной говядиной и протеинами, от которых растут мышцы; от его удара этот чернокожий бедолага, чей пиджак расползался по швам, сполз по стене, едва успев заслонить руками лицо.

Казалось, он еще колеблется, поэтому я быстро прибавил:

Ральф вогнал кулак в челюсть африканца. Ощутил сопротивление костей и зубов, почувствовал боль в ладони; стискивая пальцы на горле Энока, он ощущал, как напрягаются жилы, как дрожат мышцы, как похрустывают кости. Он сорвал с противника не только пиджак, но и знакомую старую, пропотевшую до последней нитки рубаху, и прижал к стене эту беспомощную, безволосую груду человеческой плоти, колотя изо всех сил по груди, над сердцем, будто желая, чтобы то остановилось, добавляя собственный ритм — бам! бам! — к барабанной дроби дождя. Он был готов убивать, хотел, чтобы Энок зашатался, согнулся, упал, повалился на пол; тогда его ноги доделают все остальное. Обуянный жаждой крови, охваченный яростью, он увидел, как нога в башмаке крушит хрупкий человеческий череп, как дробятся кости, разлетаются зубы. Удар, другой, третий — с неумолимостью автомата; удар за ударом, пока враг не сдохнет.

— Буду рад заплатить вам вдвое больше того, что вы обычно получаете.

Это его окончательно сломило. Он просто облизнулся.

Эта картина промелькнула перед его мысленным взором, и в то же время он уловил некое движение в темноте за спиной. Услышал, как собака зашевелилась, пытаясь встать, и снова упала. Затем получил удар, сильный и болезненный, между лопаток. Должно быть, его огрели чем-то большим и толстым, вроде кола от забора. Ральфу представилось, как по спине расползается огромный лиловый синяк, похожий на черное солнце. Он развернулся лицом к новой угрозе, двигаясь медленнее, чем раньше, ткнул ладонью с расставленными пальцами в смутно белеющее лицо, норовя отпихнуть. Лицо было незнакомым; позднее Ральф изводил память, стараясь отождествить этого чужака, но успеха не добился. Потом он гадал, сколько времени ему понадобилось на то, чтобы понять, что он ранен. Из спины текла кровь — ему ткнули ножом между ребер; когда кровь потекла сильнее, он обмяк у стены кухни.

— Вообще-то, мистер Лэмпсон, должен сказать, что я не занимаюсь такого рода делами. Вместе с тем нужно быть весьма бессердечным человеком, чтобы отказаться от такого… скажем так… романтического поручения.

Что было дальше, память не сохранила, все словно стерлось. Он смутно ощущал биение собственного сердца, органа, о существовании которого прежде знал лишь теоретически. Сердце стучало — тук-тук — в своем ритме, безучастное к тому, что творилось вокруг; нет, не безучастное — в ритме возникли перебои.

— И прошу вас, мистер Ройден, мне бы хотелось, чтобы это был портрет в полный рост. На большом холсте… Ну, допустим… раза в два больше, чем вот тот Мане на стене.

Ральф лежал на полу, чувствуя странную, непонятную усталость. Ему хотелось умереть. Позвольте мне умереть, мысленно взывал он, смерть не так уж страшна. Оставаться в живых слишком хлопотно. Теплая кожа… Кровь течет и течет, не ведая утомления. Мне хорошо, а скоро станет еще лучше…

— Примерно шестьдесят на тридцать шесть?



— Да. И мне бы хотелось, чтобы она стояла. Мне кажется, в этой позе она особенно изящна.

Когда незнакомец вошел в гостиную, где она стояла у очага с бокалом в руке, Анна не закричала, потому что страх парализовал голосовые связки; этот страх растекся по телу подобием оргазма, и она застыла, бессловесная, побелевшая, слушая, как незнакомец требует денег. Потом, будто в полузабытьи, достала ключи из верхнего ящика комода, открыла шкатулку, где хранили наличность, и отдала деньги чужаку. Не потрудившись пересчитать, тот свободной рукой рассовал деньги по карманам. Выронил несколько монет, но не стал нагибаться, хотя это тоже были деньги, большие деньги, по местным меркам. Анна смотрела, как монеты закатываются под мебель. Незнакомец же не сводил глаз с ее лица. Неужели, подумалось ей, он пришел убить нас?

— Я все понял, мистер Лэмпсон. С удовольствием нарисую столь прекрасную даму.

В комнату прокралась сгорбленная фигура.

«Еще с каким удовольствием, — подумал я. — Да ты, мой мальчик, иначе и за кисть не возьмешься. Уж насчет удовольствия не сомневаюсь». Однако ему я сказал:

— Хорошо, мистер Ройден, в таком случае полагаюсь на вас. И не забудьте, пожалуйста, этот маленький секрет должен оставаться между нами.

— Энок! — воскликнула Анна.

Едва он ушел, как я заставил себя усесться и сделать двадцать пять глубоких вдохов. Ничто другое не удержало бы меня от того, чтобы не запрыгать и не закричать от радости. Никогда прежде не приходилось мне ощущать такое веселье. Мой план сработал! Самая трудная часть преодолена. Теперь лишь остается ждать, долго ждать. На то, чтобы закончить картину, у него с его методами уйдет несколько месяцев. Что ж, мне остается только запастись терпением, вот и все.

Чужак приблизился, вцепился в ее локоть. Гнев придал ей сил, и она сумела высвободить руку. Схватила бутылку бренди, из которой Ральф недавно наполнял ее бокал, разбила ту о комод, об этот жуткий образчик мебели, судя по всему, чрезвычайно любезный сердцам четы Инстоу. «Пусть попробуют напасть, — думала она, — пусть только попробуют, пусть даже меня ослепят — сперва я ослеплю их».

Мне тут же пришла в голову мысль, что лучше всего на это время отправиться за границу; и на следующее утро, отослав записку Жанет (с которой, если помните, я должен был обедать в тот вечер) и сообщив ей, что меня вызвали из-за границы, я отбыл в Италию.

Мгновение спустя она поняла, что осталась одна. Мужчины исчезли. Пары алкоголя заполнили комнату. Осколки стекла сверкали под ногами. Бутылочное горлышко словно прилипло к ладони, будто приваренное к коже. Одна; гроза по-прежнему норовила снести дом, а внутри Анны расползалось зловещее спокойствие, как если бы крупинка льда пронзила ее сердце.

Там, как обычно, я чудесно провел время, омрачаемое лишь постоянным нервным возбуждением, причиной которого была мысль о том, что когда-то мне все-таки предстоит возвратиться к месту событий.

В конце концов в июле, четыре месяца спустя, я вернулся домой — как раз на следующий день после открытия выставки в Королевской Академии, — и, к своему облегчению, обнаружил, что за время моего отсутствия все прошло в соответствии с моим планом. Картина, изображающая Жанет де Пеладжиа, была закончена, висела в выставочном зале и уже вызвала весьма благоприятные отзывы со стороны как критиков, так и публики. Сам я удержался от соблазна взглянуть на нее, однако Ройден сообщил мне по телефону, что поступили запросы от некоторых лиц, пожелавших купить ее, но он всем дал знать, что она не продается. Когда выставка закрылась, Ройден доставил картину в мой дом и получил деньги.

Должно быть, она вышла из гостиной, отправилась проверять, что произошло и где Ральф. Бутылочное горлышко в одной руке, высоко поднятая лампа в другой. Должно быть, прошла на кухню, увидела мужа, лежащего у стены в наркотических объятиях смерти, из кухни перешла в комнату, где недавно оставила спящих детей. В этой комнате ей самой нанесли смертельный удар, не оставивший и следа на ее коже, но ранивший в самое сокровенное, отделивший плоть радости от кости страдания. Прочь, прочь из этой комнаты, прочь, туда, где можно тихо страдать, предаваться унынию, страдать без конца, и в восемьдесят лет, и теперь… Бледная черноволосая англичанка пробежала по темному коридору и ворвалась в опустевшую, покинутую комнату.



Я тотчас же отнес ее к себе в мастерскую и со все возрастающим волнением принялся внимательно осматривать ее. Художник изобразил даму в черном платье, а на заднем плане стоял диван, обитый красным бархатом. Ее левая рука покоилась на спинке тяжелого кресла, также обитого красным бархатом, а с потолка свисала огромная хрустальная люстра.

Рассвет наступил поздно. Фелисия сгинула, забрала все из своей хижины, все свои пожитки, заблаговременно и предусмотрительно их упаковала. На стенах кухни алела кровь, темно-бурые и скользкие пятна, меньше бросавшиеся в глаза, пачкали бетонный пол. Ральф, белый, как медицинские бинты, лежал, перевязанный от шеи до ног. Лучи солнца казались какими-то водянистыми и словно дробились и рассыпались; трава шевелилась, буш шевелился, земля как будто дрожала и уходила из-под ног.

Анна бродила как сомнамбула между Саломеей и неким англичанином, то ли каким-то чиновником, то ли полицейским. «Мы сделаем все возможное, — говорили ей, — поверьте, миссис Элдред, это просто неслыханно, никогда прежде в истории этой страны не случалось такого, чтобы похищали белого ребенка, тем более двух белых малышей, да еще из собственного дома под пологом ночи; нет, миссис Элдред, такого прежде не бывало».

О господи, подумал я, ну и жуть! Сам портрет, впрочем, был неплох. Он схватил ее выражение — наклон головы, широко раскрытые голубые глаза, большой, безобразно красивый рот с тенью улыбки в одном уголке. Конечно же, он польстил ей. На лице ее не было ни одной морщинки и ни малейшего намека на двойной подбородок. Я приблизил лицо, чтобы повнимательнее рассмотреть, как он нарисовал платье. Да, краска тут лежала более толстым слоем, гораздо более толстым. И не в силах более сдерживаться, я сбросил пиджак и занялся приготовлениями к работе.

Здесь мне следует сказать, что картины я реставрирую сам и делаю это неплохо. Например, подчистить картину — задача относительно простая, если есть терпение и легкая рука, а с теми профессионалами, которые делают невероятную тайну из своего ремесла и требуют за работу умопомрачительного вознаграждения, я дел не имею. Что касается моих картин, то я всегда занимаюсь ими сам.

«Раз не бывало, — думала она, — им хочется верить, что это не может быть правдой. Хочется думать, что это я, обнаружив, что осталась одна, что в моей руке разбитая бутылка, вышла из гостиной, увидела своего полумертвого мужа на полу, разглядела при свете лампы кровь на стенах, побежала в детскую, увидела, что няня пропала, что двери распахнуты — все двери в доме распахнуты настежь, ветер и дождь гуляют по коридорам, — и вообразила, что кроватки пусты. Нет, нет, я все напутала, такого не может быть, потому что никогда не случалось, подобное злодеяние невозможно, невообразимо. Я ошибаюсь, думая, что мои дети, мои близнецы, моя дочь Кит и мой сын Мэтью, бесследно исчезли. С ними все в порядке, благодарю вас, дражайший полисмен. Кровь моего мужа надо было смыть со стен кухни, и я та женщина, которая это сделала, но что касается моих детей, здесь я ошибаюсь, должна ошибаться. Иначе вам не справиться со столь тяжкой ношей, иначе ваше официальное ярмо придавит вашу голову к земле. Если они и вправду пропали, вам придется их искать, выслеживать в этом ломаном дневном свете, после грозы, когда вся страна умылась дождем, грязь хлюпает под ногами, ручьи вышли из берегов…»

Отлив немного скипидара, я добавил в него несколько капель спирта. Смочив этой смесью ватку, я отжал ее и принялся нежно, очень нежно, вращательными движениями снимать черную краску платья. Только бы Ройден дал каждому слою как следует высохнуть, прежде чем наложить другой, иначе два слоя смешались, и то, что я задумал, осуществить будет невозможно. Скоро я об этом узнаю. Я трудился над квадратным дюймом черного платья где-то в области живота дамы. Времени я не жалел, тщательно счищая краску, добавляя в смесь каплю-другую спирта, потом, отступив, смотрел на свою работу, добавлял еще каплю, пока раствор не сделался достаточно крепким, чтобы растворить пигмент.

Наверное, целый час я корпел над этим маленьким квадратиком черного цвета, стараясь действовать все более осторожно, по мере того как подбирался к следующему слою. И вот показалось крошечное розовое пятнышко, становившееся все больше и больше, пока весь квадратный дюйм не стал ярким розовым пятном. Я быстро обработал его чистым скипидаром.

Анна вырвалась из круга доброхотов, из цепких поддерживающих рук, ушла в одиночестве в сад, где красная глина проминалась под ее босыми ногами, где бродила, обхватив себя руками за плечи, без цели и без смысла, а разнообразная живность разбегалась при ее приближении.

Пока все шло хорошо. Я уже знал, что черную краску можно снять, не потревожив то, что было под ней. Если у меня хватит терпения и усердия, то я легко смогу снять ее целиком. Я также определил правильный состав смеси и то, с какой силой следует нажимать, чтобы не повредить следующий слой. Теперь дело должно пойти быстрее.

Было девять утра, когда она отыскала свою дочь. Люди, толпившиеся на крыльце, увидели, как она идет, спотыкаясь, и держит на руках крошечное тельце, которое сперва приняли за детский трупик. Они смотрели, как Анна подходит ближе, окутанная серебристым мерцанием, точно прорываясь сквозь стеклянную завесу, сквозь ряды бесчисленных зеркал. Ребенок на руках, всего один, извлеченный из кишевшей змеями канавы, из грязной, илистой воды, весь в крови, замерзший, неподвижный. Снова протянулись руки — увлечь отчаявшуюся женщину, мало напоминавшую себя саму, в круг человеческого сострадания.

Должен сказать, что это занятие меня забавляло. Я начал с середины тела и пошел вниз, и, по мере того как нижняя часть ее платья по кусочку приставала к ватке, взору стал являться какой-то предмет нижнего белья розового цвета. Хоть убейте, не знаю, как эта штука называется, одно могу сказать — конструкция была капитальная, и назначение ее, видимо, состояло в том, чтобы стиснуть расплывшееся женское тело, придать ему складную обтекаемую форму и создать ложное впечатление стройности. Спускаясь все ниже и ниже, я столкнулся с удивительным набором подвязок, тоже розового цвета, которые соединялись с этой эластичной сбруей и тянулись вниз, дабы ухватиться за верхнюю часть чулок.

Совершенно фантастическое зрелище предстало моим глазам, когда я отступил на шаг. Увиденное вселило в меня сильное подозрение, что меня дурачили, ибо не я ли в продолжение всех этих последних месяцев восхищался грациозной фигурой этой дамы? Да она просто мошенница. Тут сомнений никаких нет. Однако вот что интересно: многие ли женщины прибегают к подобному обману? — подумал я. Разумеется, я знал, что в те времена, когда женщины носили корсеты, для дамы было обычным делом шнуровать себя, однако я почему-то полагал, что в наши дни для них остается лишь диета.

— О, миссис Элдред! — простонала Саломея. — Господь в Своей милости наслал на вас эти невзгоды!

Когда сошла вся нижняя половина платья, я переключил свое внимание на верхнюю часть, медленно продвигаясь кверху от середины тела. Здесь, в районе диафрагмы, был кусочек обнаженного тела; затем, чуть повыше, я натолкнулся на покоящееся на груди приспособление, сделанное из какого-то тяжелого черного металла и отделанное кружевом. Это, как мне было отлично известно, бюстгальтер — еще одно капитальное устройство, поддерживаемое посредством черных бретелек столь же искусно и ловко, что и висячий мост с помощью подвесных канатов.

А потом ребенок начал издавать звуки — не заплакал, нет, а судорожно, прерывисто зачмокал, все громче и громче, с каждым вдохом, как если бы внутри крохотного тельца прятался некий поршень.

«Ну и ну, — подумал я. — Век живи — век учись».

Но вот работа закончена, и я снова отступил на шаг, чтобы в последний раз взглянуть на картину. Зрелище было и вправду удивительное! Эта женщина, Жанет де Пеладжиа, изображенная почти в натуральную величину, стояла в нижнем белье (по-моему, в какой-то гостиной), над головой ее висела огромная люстра, а рядом стояло кресло, обитое красным бархатом. Притом сама она (что было особенно волнующе) глядела столь беззаботно, столь безмятежно. Ее голубые глаза были широко раскрыты, а безобразно красивый рот расплылся в легкой улыбке. Еще я вдруг заметил, что она необычайно кривонога, точно жокей, и это несколько потрясло меня. Сказать по правде, картина в целом смущала. Было такое чувство, словно я не имел права находиться в комнате и уж точно не имел права рассматривать картину. Поэтому спустя какое-то время я вышел и прикрыл за собой дверь. Я старался вести себя в рамках приличий.

А теперь — следующий и последний шаг! И не думайте, будто за это время моя жажда мщения сколько-нибудь уменьшилась. Напротив, она только возросла, и, когда осталось совершить последний акт, скажу вам, мне стало трудно сдерживаться. В эту ночь, к примеру, я вообще не ложился спать.

Глава 8

А все дело в том, что мне не терпелось разослать приглашения. Я просидел всю ночь, сочиняя тексты и надписывая конверты. Всего их было двадцать два, и мне хотелось, чтобы каждое послание было личным: «В пятницу, двадцать второго, в восемь вечера, я устраиваю небольшой ужин. Очень надеюсь, что вы сможете ко мне прийти… С нетерпением жду встречи с вами…»

Месяц спустя Ральф писал дядюшке Джеймсу:

Самое первое приглашение, наиболее тщательно обдуманное, было адресовано Жанет де Пеладжиа. В нем я выражал сожаление по поводу того, что так долго ее не видел… был за границей… хорошо бы встретиться и т. д. и т. п. Следующее было адресовано Глэдис Понсонби. Я также пригласил леди Гермиону Гэрдлстоун, принцессу Бичено, миссис Кадберд, сэра Хьюберта Кола, миссис Гэлболли, Питера Юана-Томаса, Джеймса Пискера, сэра Юстаса Пигроума, Питера ван Сантена, Элизабет Мойнихан, лорда Малхеррина, Бертрама Стюарта, Филиппа Корнелиуса, Джека Хилла, леди Эйкман, миссис Айсли, Хамфри Кинга-Хауэрда, Джона О\'Коффи, миссис Ювари и наследную графиню Воксвортскую.

Список был тщательно продуман и включал в себя самых замечательных мужчин, самых блестящих и влиятельных женщин верхушки нашего общества.

Новостей нет. Если их не будет в ближайшие две недели, нам предстоит вернуться в Англию. Местные говорят, что вполне в состоянии продолжать поиски без нас, что искать будут тщательно и со всем усердием. Я им верю. Все равно ничего другого мне не остается. Однако мысль об отъезде, признаться, меня пугает, потому что в день, когда уедем, мы сами себе подтвердим, что надежды не осталось.

Я отдавал себе отчет в том, что ужин в моем доме является событием незаурядным; все считали обязательным побывать у меня. И, следя за тем, как кончик пера быстро движется по бумаге, я живо представлял себе дам, которые, едва получив утром приглашение, в предвкушении удовольствия снимают трубку телефона, стоящего возле кровати, и визгливыми голосами сообщают друг дружке: «Лайонель устраивает вечеринку… Он тебя тоже пригласил? Моя дорогая, как это замечательно… У него всегда так вкусно… и он такой прекрасный мужчина, не правда ли?»

Мне сейчас много лучше, чем было, когда я писал прошлое письмо. Повезло, как уверяет врач. Боюсь, я рассмеялся ему в лицо. Мы с Анной стараемся не разлучаться, не расходиться по разным комнатам — и не спускаем глаз с Кит. Тот же врач, который считает, что мне повезло, говорит, что это типичная реакция на шок и со временем она пройдет, что нам следует ожидать от себя некоторых странностей в поведении — будем подскакивать от малейшего шума, видеть кошмары и тому подобное. Не знаю, мне кошмары не снятся — может, потому, что я вовсе не сплю.

Неужели так и будут говорить? Неожиданно мне пришло в голову, что все может происходить и по-другому. Скорее, пожалуй, так: «Я согласна с тобой, дорогая, да, неплохой старик, но немножко занудливый, тебе так не кажется?… Что ты сказала?… Скучный?… Верно, моя дорогая. Ты прямо в точку попала… Ты слышала, что о нем однажды сказала Жанет де Пеладжиа?… Ах да, ты уже знаешь об этом… Очень смешно, правда?… Бедная Жанет… не понимаю, как она могла терпеть его так долго…»

Ощущение такое, будто я живу в чужом мире. Да, согласен, это одна из тех фраз, которые принято считать плодом усталости ума, но не могу найти иного способа выразить свои ощущения. Точнее, я чувствую себя подвешенным — или повешенным, как угодно; земля ушла из-под ног, подпорку выбили, лестницу убрали. Эта женщина Фелисия, няня наших детей, — как у нее вообще рука поднялась? Не подлежит сомнению, что все было спланировано. Помнится, раньше я упоминал, что Фелисия прихватила одежду, когда убегала; в ее комнате не осталось ни единой вещи. Двое мужчин подогнали грузовик; полиция отыскала следы шин. Фелисия в ту ночь осталась в доме, хотя до этого несколько месяцев исправно ночевала у себя, стоило близнецам чуть подрасти. Я думал, всему виной гроза, из-за которой она решила остаться в доме, но, как выяснилось, у нее была иная цель. Если бы я не открыл дверь налетчикам, их впустила бы она. Наверное, можно этим утешаться, хотя утешение слабое. Если честно, его вообще нет. Я, именно я открыл дверь. Они просили укрытия от непогоды. Я захотел сделать доброе дело, а получилось, что сам разрушил собственную жизнь.

Как бы то ни было, приглашения я разослал, и в течение двух дней все с признательностью приняли их, кроме миссис Кадберд и сэра Хьюберта Кола, бывших в отъезде.

Двадцать второго, в восемь тридцать вечера, моя большая гостиная наполнилась людьми. Гости расхаживали по комнате, восхищаясь картинами, потягивая мартини и громко разговаривая друг с другом. От женщин сильно пахло духами, у мужчин, облаченных в строгие смокинги, были розовые лица. Жанет де Пеладжиа надела то же черное платье, в котором она была изображена на портрете, и всякий раз, когда она попадала в поле моего зрения, у меня перед глазами возникала картинка точно из какого-нибудь глупого мультика; я видел Жанет в нижнем белье, ее черный бюстгальтер, розовый эластичный пояс, подвязки и ноги жокея.

Объясни, пожалуйста, моим матери и отцу, а также Эмме, что тут, по нашему мнению, произошло. То есть прошу тебя объяснить им, что Мэтью, скорее всего, похитили отнюдь не ради выкупа. На письме объяснение прозвучит не так убедительно. Кроме того, людям в Англии сложно поверить в то, что такие преступления вообще возможны. Я бы сам, пожалуй, не поверил, но, когда мы еще жили в Элиме, доктор Коос рассказал мне однажды о так называемых медицинских убийствах. Потому, когда я спросил полицейских, зачем кому-то понадобилось похищать моего сына, их ответ меня не удивил, и я им поверил. Не знаю точно, сколько детей здесь похищают в течение года и продают местным колдунам. Порой дети — те, что постарше, — просто теряются в буше. Об исчезновениях не сообщают, поскольку сообщать, по сути, некому. Пропавшие дети не возвращаются. Быть может, их съедают дикие животные, или они умирают от голода. Все возможно, разумеется.

Я переходил от одной группы к другой, любезно со всеми беседуя и прислушиваясь к их разговорам. Я слышал, как за моей спиной миссис Гэлболли рассказывает сэру Юстасу Пигроуму и Джеймсу Пискеру о сидевшем накануне вечера за соседним столиком в «Клэриджиз» мужчине, седые усы которого были перепачканы помадой. «Он весь был в помаде, — говорила она, — а старикашке никак не меньше девяноста…» Стоявшая неподалеку леди Гэрдлстоун рассказывала кому-то о том, где можно достать трюфели, вымоченные в бренди, а миссис Айсли что-то нашептывала лорду Малхеррину, тогда как его светлость медленно покачивал головой из стороны в сторону, точно старый, безжизненный метроном.

Было объявлено, что ужин подан, и мы потянулись из гостиной.

— Боже милостивый! — воскликнули они, войдя в столовую. — Как здесь темно и зловеще!

— Я ничего не вижу!

— Какие божественные свечи и какие крошечные!

Анна верит, что Мэтью может быть жив; верит и боится. Говорит: «Если он погиб, значит, больше не страдает». Но она не уверена. Думаю, за весь минувший срок не случалось и мгновения, когда мы с нею были бы хоть в чем-то уверены.

— Однако, Лайонель, как это романтично! Посередине длинного стола, футах в двух друг от друга, были расставлены шесть очень тонких свечей. Своим небольшим пламенем они освещали лишь сам стол, тогда как вся комната была погружена во тьму. Это выглядело довольно оригинально, и, помимо того обстоятельства, что все эти приготовления вполне отвечали моим намерениям, они же вносили и некоторое разнообразие. Гости расселись на отведенные для них места, и ужин начался.

Конечно, присутствует надежда, что полиция, рано или поздно, найдет и арестует этих людей. Мы ведь можем опознать Фелисию и Энока, хотя насчет того человека, который пырнул меня ножом, я слегка колеблюсь. Если их поймают, они, может статься, расскажут, что сделали с Мэтью, но у меня имеются все основания в этом сомневаться. Когда подобные дела доходят до суда, все свидетели словно растворяются в нетях. Местные чересчур боятся колдунов, так мне объяснили. Если преступников все же поймают, то, вероятнее всего, повесят. На это мне, сам понимаешь, наплевать. Их участь оставляет меня равнодушным. Я лишь хочу, чтобы они заговорили, чтобы мы могли узнать наверняка, жив наш маленький мальчик или мертв, и могли его достойно оплакать. Непросто скорбеть, когда нет тела, которое можно похоронить. Стараюсь представить, сколько людей произносили эту фразу на протяжении истории человечества. Однако у большинства из них, как ни крути, теплилась надежда. Увы, мы, полагаю, должны признать, что никаких похорон никогда не будет. Насколько мне известно, полиции ни разу не удалось обнаружить останки, подлежащие опознанию. Один человек сказал: «Иногда мы находим следы». Я уточнил, что он имеет в виду, и он ответил: «Ну, разные… субстанции… в кувшинах и бутылках».

Всем, похоже, понравилось ужинать при свечах, и все шло отлично, хотя темнота почему-то вынуждала их говорить громче обычного. Голос Жанет де Пеладжиа казался мне особенно резким. Она сидела рядом с лордом Малхеррином, и я слышал, как она рассказывала ему о том, как скучно провела время в Кап-Ферра неделю назад. «Там одни французы, — говорила она. — Всюду одни только французы…»

Я, со своей стороны, наблюдал за свечами. Они были такими тонкими, что скоро совсем сгорят. И еще я, должен признаться, очень нервничал и в то же время был необыкновенно возбужден, почти до состояния опьянения. Всякий раз, когда я слышал голос Жанет или бросал взгляд на ее лицо, едва различимое при свечах, во мне точно взрывалось что-то, и я чувствовал, как под кожей у меня бежит огонь.

Почему пощадили Кит? Очевидно, что им требовался мальчик. Они могли бы забрать и убить ее, но, думаю, за это им никто денег не обещал. Странное, на мой взгляд, проявление милосердия — бросить малютку в канаву в разгар тропической грозы. Кит могла бы утонуть в той канаве, могла умереть от переохлаждения прежде, чем мы ее нашли, могла бы угодить в зубы дикому животному. Мне кажется, что небеса судили ей жизнь, а ее брата обрекли на смерть. Сам же я обречен размышлять, так это или нет, до конца своих дней. И не уверен, что грядущие годы подскажут мне правильный ответ. Как по-твоему?

Гости перешли к клубнике, когда я, в конце концов, решил — пора. Сделав глубокий вдох, я громким голосом объявил:

Кит — крепкий ребенок. Теперь она много плачет — наверное, тоскует по брату, — но еще слишком мала, чтобы мы могли что-то ей объяснить. Это можно счесть своего рода благословением — видишь, дядя, я отчаянно ищу хотя бы намеки на благословение. Она никогда толком не вспомнит, что с нею произошло. Мы, естественно, не собираемся ей рассказывать. Ибо, Господь свидетель, с чего нам начать? Прошу, умоляю, постарайся втолковать это моим родителям и Эмме: когда Кит станет старше, ее следует всячески оберегать от этой жуткой правды. Если она узнает, что именно тут случилось, ее жизнь будет растоптана.

— Боюсь, нам придется зажечь свет. Свечи почти сгорели. Мэри! — крикнул я. — Мэри, будьте добры, включите свет.

Хотелось бы мне никогда не покидать Англию. Как-то не верится, что добро, которое мы, как считается, несем Африке, может компенсировать хотя бы сотую долю наших с Анной страданий — и тех мук, что еще ждут впереди. Кажется поистине невозможным, чтобы мы с моей женой зажили, что называется, обычной жизнью, чтобы к нам вернулось повседневное, обыденное, нормальное, безопасное.

После моего объявления наступила минутная тишина. Я слышал, как служанка подходит к двери, затем тихо щелкнул выключатель — и комнату залило ярким светом. Все прищурились, потом широко раскрыли глаза и огляделись.

Не советуй мне молиться, ибо я не верю, что молитвы способны хоть чем-то нам помочь. Не перестаю спрашивать себя, о чем я, собственно, молился ранее. До сих пор я смотрел на мир и не видел нигде никаких признаков Божественного промысла и блага, однако верил в оное, поскольку полагал такую веру конструктивной. Думал, что не верить — значит торить дорогу хаосу. Думал, что в мире существует порядок, что имеется некое поступательное развитие, некий смысл и цель. Но где этот смысл сейчас? Мы пробовали обвинять себя самих, но не слишком в этом преуспели; наши обвинения неубедительны. Если бы я разобрался с этим типом Эноком раньше, если бы Анна его не оскорбила… если бы я не открыл дверь… Признаю, что многократно делал выбор и ошибался, но меня все чаще посещает мысль, что наши жизни разрушила зловещая случайность. Я не наблюдаю никакого смысла, никакого умысла, никакой причины того, почему все сложилось именно так.

В этот момент я поднялся со стула, однако когда я выходил, я увидел картину, которую никогда не забуду до конца дней своих. Жанет воздела было руки, да так и замерла, позабыв о том, что, жестикулируя, разговаривала с кем-то сидевшим напротив нее. Челюсть у нее упала дюйма на два, и на лице застыло удивленное, непонимающее выражение человека, которого ровно секунду назад застрелили, причем пуля попала прямо в сердце.



Я остановился в холле и прислушался к начинающейся суматохе, к пронзительным крикам дам и негодующим восклицаниям мужчин, отказывавшихся верить увиденному, поднялся невероятный гул, все одновременно заговорили громкими голосами. Затем — и это был самый приятный момент — я услышал голос лорда Малхеррина, заглушивший остальные голоса:

Джеймс, сидя в кабинете ист-эндского хостела, перевернул последнюю страницу письма Ральфа и написал на обороте: «Если это случайность, способна ли она быть зловещей? Если зловещая, случайность ли это?»

— Эй! Есть тут кто-нибудь? Скорее! Дайте же ей воды!

Через хлипкую перегородку были слышны голоса подопечных, оборванцев и голодранцев, занимавшихся своими вечерними делами. Джеймс слышал скрежет передвигаемой мебели, стук дверей, лязг ложек о стенки оловянных кружек. Слышал затихающие истошные вопли и старческое бормотание, выдававшее возрастное помутнение рассудка: «Томми этого не делал. Томми этого не делал. Томми не делал… никогда».

Томми этого не делал, мысленно повторил Джеймс. Нет, нет, не делал, кто угодно, только не он, не надо его обвинять. А Энок тоже не делал? Все в руке Господней. Ральф, похоже, думает так. Почему бы нет? Если мы сотворены Богом, если Бог сделал нас теми, кто мы есть, если Он действительно всемогущ и всеведущ, почему Он не простер свою руку, почему не помог? Ральф как будто считает, что Бог действовал через Энока, как когда-то — через Гитлера. Он думает, что это Бог вонзил нож ему в спину, забрал его дитя, порезал малыша на куски, лишил жизни невинное чадо.

На улице шофер помог мне сесть в мой автомобиль, и скоро мы выехали из Лондона и весело покатили по Нортроуд к другому моему дому, который находился всего-то в девяноста пяти милях от столицы.

В горле комом встала желчь. Джеймс усилием воли постарался отогнать тошноту. Встал с кресла, опершись на ручки для устойчивости. Только бы никто не зашел; у него нет сил никого видеть, встречаться взглядами. Животные намного лучше нас, подумалось ему, они делают то, что должны. Нападают, рвут, грызут, пьют кровь; такова их природа. Такими их сотворил Господь, не оставив иного выбора.

Следующие два дня я торжествовал. Я бродил повсюду, охваченный исступленным восторгом, необыкновенно довольный собой; меня переполняло столь сильное чувство удовлетворения, что в ногах я ощущал беспрестанное покалывание. И лишь сегодня утром, когда позвонила Глэдис Понсонби, я неожиданно пришел в себя и понял, что вовсе не герой, а мерзавец. Она сообщила (как мне показалось, с некоторым удовольствием), что все восстали против меня, что все мои старые, любимые друзья говорили обо мне ужасные вещи и поклялись никогда больше со мной не разговаривать. Кроме нее, говорила она. Все, кроме нее. И еще спросила, не буду ли я возражать, если она приедет и побудет со мной несколько дней, чтобы поддержать меня?

Боюсь, что к тому времени я уже был настолько расстроен, что не мог даже вежливо ей ответить. Я просто положил трубку и отправился плакать.

Припадая на ногу, Джеймс пересек кабинет и встал у маленького окошка с решеткой снаружи против воров. Взору предстал типичный ист-эндский вечер: обрывки бумаги в сточных канавах, капустные листья с близлежащего рынка на мостовой, словно мерцающие белизной в сумерках. Уже темнеет, впереди долгие месяцы дождей и тумана, слякоти и сырости. Богу пришлось разрешить Своим творениям вершить зло; это кара за предоставление выбора. У животных выбора нет, тем они и отличаются от людей. Если бы мы не могли выбирать зло, мы не были бы людьми. Он напишет об этом Ральфу, подумал Джеймс, напишет его бедняжке жене. Но не станет говорить того, о чем часто размышляет: животным, которые не знают выбора и потому не совершают преступлений, даровано спасение, а вот мы, Божьи обезьяны, можем лишиться небес и обречь себя на вечные муки преисподней.

И вот сегодня в полдень меня сразил окончательный удар. Пришла почта, и (с трудом могу заставить себя писать об этом, так мне стыдно) вместе с ней пришло письмо, послание самое доброе, самое нежное, какое только можно вообразить. И от кого бы вы думали? От самой Жанет де Пеладжиа. Она писала, что полностью простила меня за все, что я сделал. Она понимала, что это была всего лишь шутка, и я не должен слушать те ужасные вещи, которые люди говорят обо мне. Она любит меня по-прежнему и всегда будет любить до последнего смертного часа.

Стук и гомон за дверью кабинета сделались громче. Джеймс расслышал ругательство. Похоже, вот-вот разгорится ссора; быть может, кто-то из стариков упал или даже схватился за нож. Джеймс отвернулся от окна, поймал собственное отражение в пыльном квадрате зеркала, что висело на противоположной стене: худой, словно засушенный старик, истощенный смирением, засушенный постоянным стремлением верить. Он заговорил вслух, как если бы Ральф и жена Ральфа были сейчас в помещении вместе с ним:

О, каким хамом, какой скотиной я себя почувствовал, когда прочитал эти строки! И ощущение это возросло еще сильнее, когда я узнал, что этой же почтой она выслала мне небольшой подарок, как знак своей любви — полуфунтовую банку моего самого любимого лакомства, свежей икры.

— Анна, нет ничего, поистине ничего хуже, нет ничего обременительнее… нет ничего тяжелее… чем неблагодарная задача оставаться человеком.

Последний слог будто умер в его горле. Надо снять это зеркало, подумал он. Не зря ему давно хотелось это сделать, в таких местах, как этот хостел, стекло — опасная штука.

От хорошей икры я ни при каких обстоятельствах не могу отказаться. Наверное, это самая моя большая слабость. И хотя по понятным причинам в тот вечер у меня не было решительно никакого аппетита, должен признаться, что я съел-таки несколько ложечек в попытке утешиться в своем горе. Возможно даже, что я немного переел, потому как уже с час мне не очень-то весело. Пожалуй, мне следует немедленно выпить содовой. Как только почувствую себя лучше, вернусь и закончу свой рассказ; думаю, тогда мне будет легче это сделать.



Вообще-то мне вдруг действительно стало нехорошо.

Вернувшись в Англию, Ральф с Анной незамедлительно приступили к поискам дома. Практические соображения упорно напоминали о себе, требовалось принимать решения. О пропавшем ребенке Анна говорила коротко, отрывисто, избегая продолжительных бесед. Что толку мусолить этот случай? — спрашивала она. Никто не разделял ее чувств. Никто не мог их понять.

— Анна, не нужно себя изводить, — просил Джеймс. — Обычно так и бывает: когда людям плохо, они все время об этом думают — и тем усугубляют свои страдания. Не ожесточайтесь. Вот все, чего я прошу.