— Вы его готовили. Вы у меня создали впечатление настороженности.

— Напрасно такое впечатление сложилось, — резко ответил Полянский. — По одному факту нельзя судить.

— Не по одному, — угрожающе заметил Хрущев. — Может быть, это возрастное дело, но я расстраиваюсь, волнуюсь, реагирую. Видимо, пока я не умру, буду реагировать. Ничего с собой не могу сделать. Казалось бы, мне какое дело. Мне семьдесят лет, черт с вами, делайте, что хотите.

Но я коммунист. Пока я живу, пока я дышу, я буду бороться за дело партии...

Обрушился и на другого своего заместителя — А. Н. Косыгина:

— Нет тут Косыгина. Но тут Косыгиным пахнет. Нити тянутся к Косыгину. У него старые взгляды.

Хрущев добавил:

— Видимо, мне пора на пенсию уходить. Не сдерживаю свой характер. Горячность.

Но уходить Никита Сергеевич не собирался. А вот другим высшим чиновникам грозила потеря должности, что в советские времена означало фактический конец активной жизни. В ту пору из правительства в бизнес не уходили — не было никакого бизнеса. Утратил руководящее кресло — лишился всего.

Началась работа над новым текстом Конституции СССР. Еще 25 апреля 1962 года на сессии Верховного совета СССР первый секретарь сказал, что Конституция 1936 года, сталинская, устарела. Утвердили состав Конституционной комиссии, председателем стал Хрущев.

Никита Сергеевич предполагал предоставить значительно большие права союзным республикам, ввести в практику референдумы (общесоюзные, республиканские и местные), ограничить срок пребывания чиновников на высших постах, чаще собирать сессии Верховного совета, сделать его комиссии постоянно действующими, а их членов — освободить от иной работы, то есть превратить в настоящих парламентариев.

Хрущев намеревался закрепить в Конституции права предприятий на самостоятельность и ввести выборность руководителей предприятий, научных и культурных учреждений. Обсуждались идеи суда присяжных, отмены паспортной системы. Хотели ввести положение о том, что арестовать можно только с санкции суда, и закрепить пункт о судебном обжаловании незаконных действий органов государственной власти и чиновников. После отставки Хрущева все эти идеи похоронили.

В отсутствие Никиты Сергеевича хозяином на Старой площади оставался Ф. Р. Козлов, который, возможно, со временем мог бы претендовать на роль преемника. Во всяком случае, еженедельник «Тайм» за 13 июля 1959 года вышел с фотографией Козлова на обложке и с заголовком Khrushchev’s successor? («Преемник Хрущева?») Писали о нем как о будущем руководителе Советского Союза. Фрол Романович, высокий, статный, хорошо смотрелся на трибуне.

Но человек предполагает, а судьба располагает. 11 апреля 1963 года второго человека в партийном аппарате сразил тяжелый инсульт, одним из последствий которого стал левосторонний паралич. Сын Никиты Сергеевича описал, как отец поехал навестить больного товарища: «Козлов полулежал на подоткнутых подушках, бледное лицо отсвечивало желтизной. Когда мы вошли, он узнал отца, попытался сдвинуться с места, заговорить, но речь была бессвязна. Впечатление он производил удручающее. Отец постоял возле него некоторое время, пытался ободрить, шутил в своей манере...»

— Работать сможет? — спросил Хрущев врачей.

Ему объяснили, что Фрол Романович останется полным инвалидом. Хрущев понимал, что Козлов не вернется, но должности его не лишил. Пожалел. Заботятся о члене Президиума ЦК много лучше, чем об обычном пациенте, да и психологически отправка на пенсию может стать для больного новым ударом. 17 сентября 1964 года Президиум ЦК постановил: «Принимая во внимание настоятельные рекомендации лечащих т. Козлова Ф. Р. врачей, ввиду тяжелого и затяжного характера болезни и необходимости сохранения полного покоя, временно прекратить посылку т. Козлову текущих материалов, рассылаемых по Президиуму и Секретариату ЦК».

Сменщики Хрущева подобной сентиментальности не проявили, и через два месяца отправили Козлова на пенсию. Уже 16 ноября 1964 года на Пленуме ЦК Л. И. Брежнев завел речь о Козлове:

— Президиум ЦК КПСС уже не раз информировал Пленум ЦК о состоянии здоровья товарища Козлова. Как вы знаете, заболевание явилось тяжелым и длительным, и за последнее время изменений не произошло. Я прочту вам заключение о состоянии здоровья товарища Козлова, представленное в ЦК КПСС 4-м главным управлением Министерства здравоохранения СССР:

Заключение не было обнадеживающим:


«11 апреля 1963 года у т. Козлова Ф. Р. внезапно наступило кровоизлияние в правое полушарие головного мозга с левосторонним параличом.
В процессе заболевания т. Козлов перенес инфаркт сердца и двустороннюю закупорку вен нижних конечностей. В настоящее время левая рука остается малоподвижной, нога имеет несколько больший объем движений, имеется стойкая потеря половины полей зрения. Также имеется понижение уровня психической деятельности. Тов. Козлов страдает гипертонической болезнью, склерозом сосудов мозга и сердца.
Тов. Козлов находится под постоянным наблюдением лечащего врача и профессора Шмитта, доцента Ткачева, академиков Лукомского и Василенко. Происшедшие изменения в организме являются необратимыми, трудоспособность утрачена стойко и соответствует инвалидности первой группы (нуждается в постороннем уходе)».


Брежнев сообщил членам ЦК:

— Президиум ЦК КПСС обсудил этот вопрос и вносит на ваше рассмотрение предложение об освобождении тов. Козлова от обязанностей члена Президиума ЦК КПСС.

От себя Леонид Ильич добавил:

— Я думаю, это — по-человечески. Действительно, он болен, мы по этой причине его и освобождаем. В партийном отношении, для партии мы думаем, что этот проект правильный. Есть ли другие суждения или можно этот вопрос голосовать?

Других мнений не оказалось.

Когда Козлова свалил удар, Хрущев начал искать человека, которому мог бы поручить весь партийный аппарат страны. Им мог стать А. Н. Шелепин. Но он свой шанс упустил.

В начале 1962 года у Хрущева мелькнула мысль отправить Шелепина в Ленинград первым секретарем обкома вместо И. В. Спиридонова. Собственно, Ивана Васильевича сам же Хрущев активно продвигал. На ХХ11 съезде КПСС сделал его, как и Шелепина, еще и секретарем ЦК. Но быстро в нем разочаровался — такое с первым секретарем случалось часто. В апреле 1962-го он лишил Спиридонова всех партийных должностей и пересадил в почетное, но безвластное кресло председателя Совета Союза Верховного совета СССР, и предложил А. Н. Шелепину перебраться в Ленинград. Но Александр Николаевич отказался. Видимо, ему показалось, что секретарю ЦК ехать в Ленинград секретарем обкома — если не понижение, то во всяком случае шаг в сторону. Похоже, это была ошибка. Политической биографии Шелепина явно не хватало опыта руководства крупными партийными организациями.

По словам сына Хрущева, Никита Сергеевич заметил в домашнем кругу:

— Жаль, а посидел бы несколько лет в Ленинграде, набил бы руку, и можно было бы его рекомендовать на место Козлова.

Хрущев разделил полномочия второго секретаря между Л. И. Брежневым и Н. В. Подгорным. Они были в тот момент на равных: оба секретари ЦК с широкими полномочиями, в отсутствие хозяина по очереди председательствовали на заседаниях Президиума и Секретариата ЦК. Надо полагать, Никита Сергеевич считал, что неминуемое соперничество Брежнева и Подгорного за влияние на аппарат гарантирует его от неприятностей. Ошибся.

Николай Подгорный работал секретарем райкома комсомола, инженером на заводах треста сахарной промышленности. В 1939 году его утвердили заместителем наркома пищевой промышленности Украины. В следующем году перевели на ту же должность в союзный наркомат в Москве. В разгар войны А. И. Микоян, член Государственного комитета обороны, отправил его в Воронежскую область ускорить вывоз сахарного завода, чтобы он не достался наступавшим немцам. Подгорный доложил, что лично руководил вывозом оборудования. Но выяснилось, что Николай Викторович туда и не ездил — побоялся. Микоян трусов и обманщиков не выносил. Он выставил Подгорного из наркомата. После освобождения Украины Николай Викторович вернулся в родные места. И, на свое счастье, оказался под крылом Хрущева, который ему все простил.

Никита Сергеевич сделал напористого и бесцеремонного Подгорного первым секретарем ЦК Компартии Украины. А за год до собственной отставки, летом 1963 года, перевел в Москву. Хрущев всегда поддерживал украинские кадры, выдвигал руководителей этой крупнейшей в стране партийной организации. Украину принято было хвалить, отмечать ее успехи.

Подлинные обстоятельства того, как именно созревали антихрущевские настроения, как его соратники решились на откровенные разговоры между собой и как организационно оформился этот заговор, нам теперь уже не узнать. Но те немногие свидетельства, которые сохранились, показывают, что активно против Хрущева выступили две влиятельные группы.

Первая — члены Президиума ЦК секретари ЦК Л. И. Брежнев и Н. В. Подгорный, зампред Совмина СССР Д. С. Полянский, которым сильно доставалось от Хрущева. Они смертельно устали от постоянного напряжения, в котором он их держал.

Вторая группа — выходцы из комсомола, объединившиеся вокруг секретаря ЦК и председателя Комитета партийного-государственного контроля А. Н. Шелепина и председателя КГБ при Совмине СССР В. Е. Семичастного. Без последнего выступление против первого секретаря ЦК в принципе было невозможно. А на Шелепина ориентировалось целое поколение молодых партработников, прошедших школу комсомола. Молодые больше других были заинтересованы в том, чтобы в высшем эшелоне власти образовались вакансии. Они рвались на первые роли...

Дочь Хрущева, Рада Никитична Аджубей, в интервью рассказывала:

— Что касается группы, условно говоря, молодых, во главе которой стоял Шелепин и к которой, если хотите, принадлежал и мой муж, это было некоторое потрясение. У меня было такое убеждение, и я до сих пор в этом убеждена, что Хрущев как раз делал ставку на Шелепина. Он говорил в последнее время, сам говорил, что пора уходить, мы уже старые, надо освободить дорогу молодым. И я так думаю, что главная его ставка была как раз на Шелепина.

Александр Николаевич позднее рассказывал, что инициаторами смещения Хрущева были Подгорный и Брежнев. Они как члены Президиума ЦК вели переговоры с другими руководителями партии. Пригласили и его для решающего разговора.

— Ты видишь, какая обстановка сложилась? — такими словами Л. И. Брежнев начал беседу с Шелепиным.

Леонид Ильич перечислил: экономика идет на спад, впервые закупили хлеб за границей — и это после освоения целинных земель. А Хрущев — полгода в разъездах, без него вопросы не решаются. С членами Президиума ЦК он не советуется. Брежнев спросил:

— Как ты считаешь, не пора изменить эту ситуацию?

Шелепин ответил:

— Я согласен.

Разговоры в высшем эшелоне власти Шелепин с Семичастным вести не могли: не вышли ни возрастом, ни чином. С хозяевами республик и областей беседовали в основном Брежнев и Подгорный, представлявшие старшее поколение политиков.

Военный историк генерал-полковник Дмитрий Антонович Волкогонов, который первым получил доступ к материалам личного архива Л. И. Брежнева, обратил внимание на то, что с середины 1964 года Леонид Ильич перестал вести дневниковые записи — впервые за 20 лет. Он по-прежнему записывал указания Хрущева, но не помечал, с кем он встречался и о чем говорил. Понимал, что участвует в настоящем заговоре, и не хотел оставлять следов. Он вернулся к привычке коротко отмечать, чем занимался в течение дня, только после отставки Хрущева.

Тогдашний председатель ВЦСПС Виктор Васильевич Гришин вспоминал, что с ним разговаривал именно Брежнев, просил поддержать предложение отправить Хрущева на пенсию. Гришина зазвал к себе секретарь ЦК П. Н. Демичев, стал говорить, что ряд товарищей намерены поставить вопрос об освобождении Хрущева от занимаемых постов. Гришин ответил, что Брежнев уже с ним беседовал. Петр Нилович был доволен:

— Я рад, что мы вместе.

Всю свою политическую жизнь Хрущев старательно убирал тех, кто казался ему опасен, и окружал себя теми, кого считал надежными помощниками. Но в решающую минуту рядом с Никитой Сергеевичем не оказалось ни одного человека, который бы ему помог.

Хрущев оттолкнул от себя людей типа Н. Г. Егорычева, который в сорок с небольшим лет стал первым секретарем Московского горкома партии и пользовался в столице уважением. В октябре 1941 года студент бронетанкового факультета МВТУ Егорычев ушел добровольцем на фронт, сражался на передовой, дважды был ранен, один раз тяжело. После войны окончил институт. В 1956-м стал самым молодым секретарем райкома партии в Москве, в 1961-м возглавил столичный горком.

Егорычев рассказывал мне, как обратился к Хрущеву с просьбой о приеме.

— Хорошо, что вы сами ко мне обратились, — сказал Никита Сергеевич. — Зачем Москва так много тратит электричества на освещение?

Первый секретарь ЦК КПСС жил в резиденции на Ленинских горах, ему оттуда был виден весь город. И в его представлении Москва была залита электрическим светом.

— Никита Сергеевич, это только кажется, — объяснил Егорычев. — В реальности некоторые районы мы очень плохо освещаем. Вы едете по шоссе, оно специально для вас очень хорошо освещается. На освещение города мы тратим десятые доли процента потребляемой городом энергии. Огромное количество электроэнергии съедает промышленность.

Егорычев, окончивший после войны МВТУ, стал объяснять руководителю страны, что именно сделано для рационального использования электроэнергии. Хрущев выслушал его с недовольным видом и ушел обедать. Члены Президиума ЦК обедали вместе: такой порядок завел Хрущев, чтобы в неформальной обстановке обсуждать важнейшие вопросы.

После обеда Егорычеву перезвонил его предшественник на посту первого секретаря Московского горкома Демичев, переведенный в ЦК:

— Что ты такое наговорил Хрущеву? Он пришел злой.

В другой раз, принимая руководителя Москвы, Хрущев поинтересовался:

— Сколько вы жилья ввели?

— Миллион квадратных метров, — с гордостью ответил Егорычев.

Хрущев недоверчиво переспросил:

— Сколько? Сто тысяч?

— Миллион, Никита Сергеевич.

Он разозлился :

— Мы когда-то мечтали сто тысяч вводить. Слишком хорошо Москва живет!

Соединился с председателем Госплана:

— Москве больше не давать денег!

Егорычев на следующий день приехал в Госплан:

— Что делать?

Строительные работы были развернуты уже по всей Москве.

Председатель Госплана развел руками :

— Я все понимаю, но есть прямое распоряжение Хрущева.

— Полмиллиона квадратных метров ты мне позволишь за счет кооперативного жилья построить?

— Да.

— Хорошо, остальное я возьму у министров, у которых есть деньги, а жилье им нужно.

Энергичный и напористый Егорычев пригласил к себе министров.

Он умел быть убедительным, и они тут же нашли деньги на 800 тысяч квадратных метров.

Первый секретарь горкома собрал строителей:

— Работайте.

На Секретариате МГК 13 ноября 1963 года Егорычев объяснил:

— Остро нуждаются в жилье свыше полутора миллиона человек. Полмиллиона человек имеют менее трех квадратных метров на человека. Обеспечение жильем остается самым острым вопросом в Москве. Сто тысяч человек живут в глубоких подвалах, 870 тысяч — в ветхих домах. Поэтому время для улучшения жилищных условий не пришло. С сегодняшнего дня — прекратить улучшение! Кто хочет улучшения жилищных условий, пусть копит деньги и вступает в кооператив...

Хрущев, в последний раз отдыхая в Пицунде, позвонил оттуда руководителю Москвы, специально поинтересовался: как идет строительство?

— То есть ему доложили, что я, несмотря на запрет, продолжаю строить, — рассказывал Егорычев. — Он бы меня снял, если бы его не скинули.

Егорычева пригласил к себе Демичев. В своем кабинете отвел его к окну — подальше от телефонных аппаратов — и начал разговор:

— Знаешь, Николай Григорьевич, Хрущев ведет себя неправильно.

Миллион квадратных метров жилья давался Егорычеву тяжело.

И только административными методами. Виталий Сырокомский пометил в записной книжке, о чем говорил первый секретарь на совещании в горкоме:

«До конца года надо сдать миллион квадратных метров жилья, из них 145 тысяч квадратных метров в плохом состоянии, причем 40— 45 тысяч — в безнадежном. Положение тяжелое. Надо махнуть рукой на эти 40—45 тысяч квадратных метров, выбрать дома получше и вытянуть.

С сегодняшнего дня надо начинать штурм, скажем откровенно. Многие собираются сдавать дома в конце декабря — в надежде, что после Нового года три недели будут принимать, а тем временем они устранят недоделки.

Начать с того, что обратиться к рабочим, пойти руководителям на каждую стройку, объяснить положение, попросить рабочих поднажать. График составить так, чтобы дома сдавались равномерно. На каждом объекте вывесить призывы: дом должен быть сдан... Нужна помощь районных парторганизаций: мобилизовать на пусковые объекты специалистов и строителей. Собрать их, создать бригады, дать аккордное задание. Установить: над каждым домом шефствует предприятие. Вывесить на видном месте щит: дом строит трест такой-то, шефскую помощь оказывает такое предприятие.

Не рассуждать так: а я в этом доме квартиру не получу, чего стараться. Сдача жилья — дело всей московской партийной организации. Не получит в этом доме, получит в другом. Организовать двухсменную работу, иначе если всех нагоним в одну смену, будет толчея и непорядок.

Там, где трудно, отстают, ввести аккордную оплату. Оставшееся до морозов время использовать для работ по благоустройству. Это очень важно, иначе будет поздно. В последней декаде ноября — морозы до минус двадцати. Скорее благоустроить территорию, иначе земля промерзнет. Внимание быстрому монтажу лифтов. Не страшно, если лифт в доме постоит неделю (в старом), важно быстрее монтировать новые.

Подключить профсоюзы, комсомол. Создать все условия для строителей: организовать горячее питание, продать им теплую одежду. Пусть кафе, рестораны придут на стройки и там обслужат людей: кофе, чай. Сдаст бригада дом досрочно, пусть продадут всем автомобили, холодильники, трикотаж».

В антихрущевском заговоре активно участвовали партийные чиновники средней руки, без которых невозможно было обойтись. Считается, что важнейшую роль сыграл заведующий важнейшим отделом ЦК — административных органов Н. Р. Миронов. Он был брежневским человеком — из Днепродзержинска. В 1941 году Николай Романович ушел на фронт, после войны вернулся на партийную работу, стал секретарем Кировоградского обкома. В 1951 году, когда Сталин распорядился посадить очередную команду чекистов и на Лубянке образовались вакансии, провели партнабор, и Миронова взяли в Министерство госбезопасности сразу на генеральскую должность — заместителем начальника Главного управления военной контрразведки.

Л. П. Берия в марте 1953 года, став министром внутренних дел СССР, разогнал назначенцев-партработников. У них отобрали машины, всех попросили освободить кабинеты. Глубокой ночью Берия вызвал несколько человек, направленных в органы с партработы, и грубо сказал им:

— Ну, вы, засранцы, чекистского дела не знаете. Надо вам подобрать что-то попроще.

Миронова он отправил — с большим понижением — заместителем начальника Особого отдела в Киевский военный округ. После ареста Берии его вернули на прежнее место в центральный аппарат. Потом Николай Романович возглавил Управление КГБ по Ленинградской области, а в июне 1959 года Хрущев поручил ему Отдел административных органов ЦК КПСС. До Миронова отдел курировал еще медицину и спорт. И ему приходилось разбираться во взаимоотношениях между футбольными командами. Миронов добился, чтобы ему оставили только силовые структуры : он курировал КГБ, армию, прокуратуру и суд.

Тогдашний заместитель председателя КГБ генерал-полковник С. С. Бельченко рассказывал своему биографу Алексею Юрьевичу Попову: «Миронов пытался меня ввести в круг Брежнева. Предложил мне пойти на какой-то вечер, по сути дела, пьянку высокопоставленных партийных чиновников. Я отказался, на что он сильно обиделся».

Генерал Бельченко держался осторожно, не хотел столь откровенно ориентироваться на одного из секретарей ЦК. А Миронов связал свою карьеру с Брежневым и мог считать, что поставил на верную лошадку. «Миронов очень скоро обратил на себя внимание, — вспоминал генерал Ф. Д. Бобков, — он очень следил за своей внешностью. Миронов считал себя отцом профилактики в органах безопасности. Если бы не ранняя смерть Миронова, он бы достиг высоких постов не только в системе КГБ, но и в партии».

Один из шелепинских соратников, Николай Николаевич Месяцев (на тот момент заместитель заведующего отделом ЦК), вспоминал, как в начале осени 1964 года он отправился вместе с Мироновым по грибы. Они оба жили на дачах Управления делами ЦК в Усове, удобство которых состояло в том, что в поселке работала столовая, куда можно было ходить с семьей или брать там обеды и ужины на дом.

В лесу Миронов откровенно сказал Николаю Николаевичу:

— Среди членов Центрального комитета зреет мнение о целесообразности смещения Хрущева с занимаемых им постов и замены его другим товарищем. Вряд ли мне надо говорить тебе о причинах такого мнения. Толковали мы с тобой о положении в стране, и не раз. Меня интересует, как ты отнесешься к смещению Хрущева?

— Положительно, — ответил Месяцев.

— Ты понимаешь, что разговор строго между нами? — уточнил Миронов.

— Понимаю, не беспокойся.

У них было общее чекистское прошлое. Месяцев в 1941-м окончил Военно-юридическую академию РККА (морской факультет) и был назначен младшим следователем 3-го (контрразведывательного) управления Наркомата ВМФ СССР, а затем следователем Управления Особых отделов НКВД СССР. Два года служил в Отделе контрразведки СМЕРШ 5-й гвардейской танковой армии. А после войны — еще полгода в Главном управлении контр-разведки СМЕРШ. Перед смертью Сталина Месяцева назначили помощником начальника следственной части Министерства государственной безопасности СССР по особо важным делам.

Потом Месяцев, поработав советником-посланником в Китае, стал заместителем Юрия Андропова в Отделе ЦК по связям с коммунистическими и рабочими партиями социалистических стран.

Николай Миронов больше не возвращался к этому разговору и вдруг пригласил к себе в кабинет и сообщил Месяцеву, что вопрос об отставке Хрущева вот-вот будет поставлен:

— В «Правде», «Известиях» и на телевидении предполагается замена первых лиц. Мне поручено предложить тебе возглавить Госкомитет по телевидению и радиовещанию. Поверь, твоя кандидатура обстоятельно обсуждалась.

Месяцев был ошеломлен неожиданным предложением. Спросил Николая Романовича:

— Как бы ты поступил на моем месте?

— Ответил бы согласием на предложение товарищей из ЦК.

— Кого именно?

— Тех, кто придет на смену Хрущеву.

— А кто это?

— Те, кого изберет Пленум.

Месяцев понял, что дальнейшие вопросы на сей счет неуместны:

— Сколько времени мне дается на раздумья?

— Завтра дашь ответ.

Вернувшись к себе, Месяцев позвонил Андропову. Дежурный секретарь ответил, что Юрий Владимирович уже уехал. Советоваться было не с кем. В своей способности руководить радио и телевидением Месяцев не сомневался: «Знал, что справлюсь». Его смущало, почему Миронов не назвал имен. Боятся, что Месяцев их предаст? Если бы так думали, не стали бы делать такое предложение. Скорее не уверены, что все получится, как задумано...

На следующее утро они встретились в лифте. Месяцев твердо сказал:

— Николай Романович, я согласен. Можешь сообщить об этом людям в масках.

— Не шути, — отрезал Миронов. — Так требует обстановка.

— Догадываюсь, — заметил Месяцев, — но ведь мы с тобой не из пугливых.

Н. Р. Миронов не успел насладиться результатами своей успешной работы. Он погиб 19 октября 1964 года, за несколько дней до отставки Хрущева. Потерпел катастрофу самолет, на котором советская делегация во главе с новым начальником Генерального штаба маршалом С. С. Бирюзовым летела в Югославию на празднование 20-летия освобождения Белграда. Самолет из-за плохой видимости врезался в гору. Потом выяснилось, что синоптики советовали отложить рейс. Но маршал Бирюзов приказал лететь. Он ничего не боялся: в войну пять раз был ранен, в октябре 1941 года, командуя дивизией, попал в окружение, был ранен в обе ноги; бойцы его вытащили. Хрущев сделал Бирюзова командующим Ракетными войсками стратегического назначения, а в 1963-м — начальником Генерального штаба. А его предшественника маршала М. В. Захарова отправил руководить академией. Хрущев Матвея Васильевича невзлюбил:

— Нельзя оставлять начальником Генерального штаба человека, который на заседании через пять минут после его открытия клюет носом или просто спит. Как же доверять оборону страны людям, которые физически износились?

Говорили, что Хрущев намеревался сделать Бирюзова министром обороны СССР вместо маршала Малиновского. Когда Бирюзов погиб, пошли слухи, будто начальника Генштаба устранили, дабы он не помешал убрать Хрущева. В реальности до последнего дня Никита Сергеевич полностью доверял Малиновскому. Он не знал, что с министром обороны уже сговорились.

Член Президиума ЦК и председатель правительства РСФСР Г. И. Воронов рассказывал, что и его «завербовал» именно Л. И. Брежнев. Пригласил на охоту в Завидово, а на обратном пути предложил сесть в его «Чайку». Третьим в просторной правительственной машине был секретарь ЦК, отвечавший за связи с соцстранами, Ю. В. Андропов. В машине, подняв стекло, отгораживавшее пассажиров от водителя, Брежнев рассказал, что есть идея призвать Хрущева к ответу. Леонид Ильич, по словам Воронова, держал в руках список членов высшего партийного руководства и ставил против фамилий свои значки, отмечая тех, с кем уже договорились и с кем еще предстоит вести беседы...

Окружение Никиты Сергеевича до последнего не позволило ему понять, что он остался в полном одиночестве. Газеты, радио и телевидение продолжали восхвалять хозяина. Улицы были увешаны его портретами. 16 апреля 1964 года председатель Президиума Верховного совета СССР Л. И. Брежнев и секретарь Президиума М. П. Георгадзе подписали Указ о присвоении Никите Сергеевичу Хрущеву звания Героя Советского Союза: «За выдающиеся заслуги перед Коммунистической партией и Советским государством в строительстве коммунистического общества, укреплении экономического и оборонного могущества Советского Союза, развитии братской дружбы народов СССР, в проведении ленинской миролюбивой внешней политики и отмечая исключительные заслуги в борьбе с гитлеровскими захватчиками в период Великой Отечественной войны, присвоить товарищу Хрущеву Никите Сергеевичу в связи с семидесятилетием со дня его рождения звание Героя Советского Союза с вручением ему ордена Ленина и медали “Золотая Звезда”».

Все члены и кандидаты в члены Президиума ЦК приехали поздравить юбиляра в особняк на Ленинских горах. При Сталине члены Политбюро жили в Кремле, а Никита Сергеевич предложил всем поселиться в новеньких особняках рядом с высотным зданием МГУ. А Кремль еще летом 1955 года Хрущев открыл для простых людей. Поначалу пускали экскурсионные группы, а потом уже и всякий мог зайти — и бесплатно.

Физически Никита Сергеевич был еще крепок и мог работать. Его помощник Владимир Лебедев, отдыхая в санатории в Барвихе, рассказывал писателю Корнею Чуковскому о Хрущеве: «Работает с семи часов утра. Читает документы, корреспонденцию. Потом разговоры по телефонам. Приемы, до семи вечера. Ни минуты свободной. Вообще можно сказать, что это самая тяжелая жизнь, без малейшего просвета — и врагу не пожелаю такой. Разве иногда он выезжает на охоту».

Лебедев говорил и об изумительной памяти Хрущева : «Помнит почти дословно все документы, которые когда-либо читал, хотя бы десятилетней давности».

Юбиляр был бодр, свеж, в хорошем настроении. Гости выпили по рюмке коньяка, немного поговорили и тут же торопливо ушли под предлогом, что не надо «утомлять» Никиту Сергеевича. Всех торопил Брежнев, ему вторил Подгорный, хотя Хрущев явно был расположен продолжить веселье.

На совещании в ЦК Виталий Сырокомский записал указания Идеологического отдела, как освещать достижения «великого десятилетия» (то есть «хрущевские годы»): «Воспитание нового человека. Ленинский стиль в работе. Критиковать недостатки, по крупицам собирать положительный опыт. Вести решительный бой против идеологии империализма. Мало ярких материалов, воспитывающих любовь к родине, слабо развенчиваются нигилизм, хлюпики, преклоняющиеся перед всем западным».

Очень подробно о том, как шла подготовка свержения Хрущева, поведал тогдашний первый секретарь ЦК Компартии Украины П. Е. Шелест.

В июле 1964 года он отдыхал в Крыму на госдаче № 5 «Чаир». Охрана предупредила, что его навестит Л. И. Брежнев. Петр Ефимович несколько удивился: они не были особенно близки с Леонидом Ильичом. Шелест ждал Подгорного, который отдыхал рядом, в Мухолатке, и с которым они были в дружеских отношениях. До перевода в Москву Подгорный был хозяином Украины. Он тянул Петра Ефимовича наверх. Став секретарем ЦК КПСС, по-прежнему покровительствовал Шелесту.

Приехал Брежнев. Присели на скамейку. Появился внук Шелеста, тоже Петя.

— Как тебя зовут? — ласково обратился к нему Брежнев.

Петя ответил и, в свою очередь, поинтересовался:

— А тебя как?

— А меня дядя Леня.

Петя подумал и сказал:

— А, знаю. Ты — дядя Леня из кинобудки.

Брежнев был несколько смущен, но выяснилось, что Леонид Ильич похож на своего тезку-киномеханика, который приезжал на госдачу показывать фильмы семье главы коммунистов Украины.

С тех пор Леонид Ильич, разговаривая с Шелестом, неизменно просил:

— Петро, не забудь передать внуку привет от дяди Лени из кинобудки.

Потом они искупались и расположились в беседке. Брежнев стал расспрашивать Шелеста о делах на Украине. Поинтересовался:

— Как к тебе относится Хрущев?

— Мне кажется, что Никита Сергеевич ко мне относится спокойно, как большой руководитель к младшему, — дисциплинированно ответил Петр Ефимович. — С его стороны я никогда не слышал ни окрика, ни грубого обращения.

Выслушав Шелеста, Брежнев пробормотал :

— Это он в глаза, а за глаза может и другое сказать. И говорит.

Шелест растерялся, подумав, что Брежнев знает об истинном отношении Хрущева к украинскому секретарю. На всякий случай произнес:

— Хрущев занимает такое положение, что ему нет надобности говорить одно в глаза, а другое за глаза. Да и вообще, у него такая ответственность и нагрузка, что мы должны его понимать, если даже он кое-что скажет резкое. Но он по натуре не злопамятный, наоборот, добрый и отзывчивый.

— Ты мало о нем знаешь, — недовольно отозвался Брежнев, — замкнулся в своей провинции, ничего не видишь и не чувствуешь.

Шелест обиделся:

— Что кому положено, тот то и делает.

— Это так, но надо немного шире смотреть на происходящее, — наставительно заговорил Брежнев. — Все, что происходит в партии, в стране, исходит от вас, членов Президиума ЦК. И мы видим, что вы все вторите Хрущеву, первыми ему аплодируете. А нам с Хрущевым трудно работать. Об этом я и приехал с тобой, Петро, поговорить откровенно. Никто не должен знать о нашем разговоре.

Подошло время обеда. Брежнев не отказывался от рюмки. Расслабившись, читал стихи. Сын Шелеста находился в командировке в Африке.

Брежнев широким жестом пообещал его жене устроить поездку к мужу, добавил:

— И тебе это ничего не будет стоить.

Трапеза затянулась. Когда вышли на улицу, уже темнело. После выпитого разговор принял более откровенный характер.

— Ты, Петро, должен нам помочь, поддержать нас! — горячо сказал Брежнев.

Шелест не спешил с окончательным ответом:

— Не понимаю, в чем вас и кого именно поддерживать? Расскажи, в чем суть вопроса.

— Так, как мы работаем, — это невозможно, — пустился в объяснения Брежнев. — Хрущев с нами не считается, грубит, дает нам прозвища и приклеивает ярлыки. Он самостоятельно принимает решения. Он недавно заявил, что руководство наше старое и его надо омолодить. Он собирается нас всех разогнать.

Леонид Ильич не лукавил. Шелест сам слышал от Хрущева фразу, что «в Президиуме ЦК собрались старики».

— А тебе сколько лет? — поинтересовался Брежнев.

— Пошел пятьдесят пятый.

— Так ты тоже старик, по мнению Хрущева.

— Хрущев беспокоится об омоложении кадров. Это хорошо, должна быть преемственность. — Шелест продолжал играть, выбирая линию поведения.

— Ты меня неправильно понял, — втолковывал ему Брежнев. — Надо же понимать, что он только прикрывается омоложением кадров, а на самом деле хочет разогнать опытные кадры, чтобы самому вершить все дела...

Недовольно заметил:

— Ты не хочешь меня понять. А наш разговор нужно держать в тайне. Шелест не выдержал:

— Если вы мне не доверяете, то нечего было вам ко мне ехать и вести разговор, а о конфиденциальности прошу мне лишний раз не напоминать.

Брежнев спохватился — пережимать не следует:

— Ты, Петро, правильно меня пойми. Мне тяжело все это говорить, но другого выхода у нас нет. Хрущев над нами издевается — жизни нет.

На глазах у него появились слезы.

— Без тебя, без такой крупной организации, как Компартия Украины, мы не можем предпринять что-либо.

— Вам всем надо собраться и откровенно поговорить с Никитой Сергеевичем о недостатках, — посоветовал Шелест. — Мне кажется, с Никитой Сергеевичем можно вести такой разговор. Он поймет.

— Ты это предлагаешь потому, что не знаешь истинного положения дел, — остановил его Брежнев. — Если мы попытаемся это сделать, он нас всех поразгоняет.

Они вернулись на дачу, перекусили и еще выпили. Брежнев обнял Шелеста, расцеловал и многозначительно произнес:

— Петро, мы на тебя очень надеемся.

Московский гость уехал. Глава Украины долго не мог успокоиться. Почти до рассвета бродил по набережной, прикидывая, как ему быть и чью сторону занять. Шелест сам побаивался непредсказуемости Хрущева, ему тоже надоело постоянное недовольство неуемного первого секретаря. Никита Сергеевич с удовольствием приезжал в Киев, выступал на Пленуме ЦК КПУ и распекал местное начальство:

— Украина сдала свои позиции, положение дел вызывает беспокойство... Плохо стали работать... Я уже критиковал украинское руководство, но за обедом, когда критикуешь, с них как с гуся вода, а вот когда при народе критикуешь, я вижу — они ежиться начинают. Последние годы, как лето, так руководители все от мала до велика стараются не упустить лучший сезон купания в Черном море. Благо вы теперь Крым получили[31], поэтому есть куда ехать. Товарищи, кто со мной работал на Украине, тот знает, я проработал 13 лет на Украине и за эти 13 лет только раз был в отпуску.

Шелест и другие украинские вожди вынуждены были на глазах своих подчиненных, кисло улыбаясь, аплодировать Никите Сергеевичу.

Наутро первым делом Петр Ефимович позвонил Н. В. Подгорному в Мухолатку, сообщил, что накануне был Брежнев. Николай Викторович поинтересовался:

— Чем занимаешься?

— Переживаю вчерашние разговоры.

— Подъезжай ко мне, будем вместе переживать.

Шелест пересказал Подгорному разговор с Брежневым. Николай Викторович, внимательно выслушав, заметил:

— Мне все это известно.

Оказывается, Брежнев уже побывал у Подгорного и изложил ход разговора. Шелест удивился:

— Зачем же мне все было повторять?

Подгорный честно признался:

— А я не знал, все ли мне Брежнев рассказал.

Николай Викторович не слишком доверял Леониду Ильичу. Любой из заговорщиков мог в последний момент во всем признаться Хрущеву и погубить остальных.

Шелест осведомился, почему к нему приехал Брежнев, а не Подгорный.

— Так надо было, — таинственно ответил Николай Викторович. — Позже узнаешь.

Шелест мог бы и сам догадаться. Леонид Ильич тоже не слишком доверял Николаю Викторовичу и хотел не с его слов, а сам убедиться, на чьей стороне руководитель украинской парторганизации.

Подгорный заметил, что положение серьезное.

— Я понял, — заметил Шелест, — Брежнев в разговоре со мной даже расплакался.

— На самом деле? — иронически переспросил Подгорный.

— Точно, — подтвердил Петр Ефимович.

— Ты этому не очень доверяй, — предупредил Подгорный. — Есть пословица, что Москва слезам не верит.

С веранды второго этажа они увидели, что появился Брежнев.

Подгорный успел предупредить Шелеста:

— Ты только не подай вида, что знаешь, что он уже побывал у меня.

Брежнев опять завел разговор о том, как трудно работать с Хрущевым.

Перечислил его ошибки. Сельское хозяйство превратил в свою монополию. Проводит бесконечные реорганизации в народном хозяйстве. Разделил партийные организации на городские и сельские. Пренебрегает вопросами идеологии, говорит, что это болтовня, а нужна конкретная работа... Шелест повторил, что следует всем собраться и высказать свое мнение Хрущеву.

— Я же тебе говорю, что в откровенный разговор не верю, — не выдержал Брежнев. — Кто первый об этом заговорит, тот будет вышвырнут из состава руководства.

Шелест выразительно посмотрел на Брежнева, затем на Подгорного.

Николай Викторович вступил в игру :

— Довольно нам играть в жмурки. Ты, Петро, правильно пойми все, что делается. Чтобы решить вопрос, о котором говорим, надо выходить на Пленум ЦК. Без мнения Украины и членов ЦК, которые от Украины избраны, вопрос решить невозможно. Всем известно, что украинская партийная организация имеет большой вес и авторитет, да это и основная опора Хрущева. Поэтому тебе надо быть готовым повести откровенный, но осторожный разговор со всеми твоими товарищами, входящими в состав ЦК КПСС, а их на Украине немало — 36 человек. Возможно, поговорить надо с доверенным активом по всем вопросам, которые мы тебе изложили.

— Ради справедливого дела поговорить можно, — ответил Шелест, — хотя это очень рискованно и опасно. Но есть три человека, с которыми не могу вести никакого разговора, — это Сенин, Корнейчук и Иващенко. Эти люди в частном порядке могут сейчас же все передать Хрущеву.

Все трое, упомянутые Шелестом, считались личными друзьями Никиты Сергеевича. Секретарь ЦК КПУ Ольга Ильинична Иващенко курировала в ЦК Отдел оборонной промышленности; одна из немногих женщин на высших постах, она своей карьерой была обязана Никите Сергеевичу. Иван Семенович Сенин с 1953 года работал в Киеве первым заместителем главы республиканского правительства; с Хрущевым он учился в одной группе на рабфаке и дружил с юности. Известный драматург, Герой Социалистического Труда, обладатель пяти Сталинских премий и академик Александр Евдокимович Корнейчук в тот период не занимал административных постов, но со сталинских времен входил в состав ЦК КПСС.

Брежнев самонадеянно заявил, что берется переговорить с Ольгой Иващенко:

— Я с ихним братом умею вести беседы.

— Леня, ты не бери на себя слишком много, — посоветовал Подгорный, — а то с треском провалишься.

Шелест поехал с Брежневым по крымским хозяйствам. Осмотрели знаменитый тогда колхоз «Дружба народов». Председатель колхоза И. А. Егудин в честь высоких гостей устроил обед на открытом воздухе. Выпили. Брежнев стал спрашивать, как присутствующие смотрят на разделение обкомов и облисполкомов на городские и сельские — болезненный для аппарата вопрос. Раздел власти проходил сложно, тянул за собой всевозможные интриги и склоки и вызвал дополнительную ненависть к Хрущеву.

Все уходили от прямого ответа на брежневские вопросы. Лишь Илья Егудин откровенно сказал:

— Да нам все равно, лишь бы не мешали, меньше вмешивались в наши дела и обеспечивали всем необходимым — за наши же деньги.

Брежнев, надо понимать, рассчитывал услышать критику Хрущева.

Но сельчане не пожелали вступать в опасные политические разговоры:

— Вы же сами провели реорганизацию партийных, советских и хозяйственных органов. Вы и решайте, как дальше быть.

На обратном пути Брежнев спрашивал у Шелеста, отчего же «народ молчит»? Петр Ефимович резонно ответил:

— А почему вы в центре молчите, если считаете, что делается не так?

— Пойди поговори, — раздраженно пробормотал Брежнев.

Ольга Иващенко и Иван Сенин отдыхали в Алуште. Брежнев, Подгорный и Шелест поехали к ним. Все вместе погуляли в парке. Брежнев пытался остаться вдвоем с Иващенко, но не получалось. А к обеду приехала внучка Хрущева Юля с мужем. Откровенный разговор стал невозможен.

За обедом Брежнев провозгласил тост за здоровье Никиты Сергеевича.

На обратном пути Подгорный ехидно осведомился:

— Ну как, Леня, поговорил с Ольгой?

Брежнев буркнул:

— Вот проклятая баба.

П. Е. Шелест 12 августа по телефону доложил Хрущеву о делах в республике. Через день перезвонил Л. И. Брежнев, просил подробно пересказать беседу с первым секретарем. 21 августа в Киев прилетел Н. В. Подгорный. Шелест забеспокоился — дело затягивалось. Но если медлить, ситуация может стать опасной. Выяснилось, что «Подгорный тоже недоволен бездействием и инертностью Брежнева, и вообще не надежный он человек». Николай Викторович явно нервничал:

— Надо более решительно действовать, иначе нас могут предать.

Шелест спросил:

— Кто же это может сделать?

Подгорный только ухмыльнулся. Николай Викторович не питал иллюзий относительно морального облика товарищей по высшему партийному руководству.

— Когда вернусь в Москву, — твердо обещал он Шелесту, — буду штурмовать Леню. Он трусит.

В середине сентября в Киеве на несколько часов сделала остановку возвращавшаяся из Болгарии советская парламентская делегация во главе с Брежневым. Шелест встретил московских начальников в Бориспольском аэропорту. Забрал Леонида Ильича, привез в свой кабинет в здании ЦК и поделился своими тревогами:

— В дело посвящено слишком много людей, и промедление чревато большими неприятностями.

Брежнев уверенно ответил:

— Ты, Петро, не беспокойся. Мы принимаем все меры, но как подойти к решению этого «дела», еще не знаем, дополнительно будем советоваться.

Проводя перед своим отъездом в отпуск заседание Президиума

ЦК КПСС, 17 сентября Хрущев завел речь о том, что пора решать, когда собирать очередной съезд партии — в конце 1965-го или в начале 1966 года, и распорядился:

— Подбор людей теперь уже наметить.

Первый секретарь в который раз выразил недовольство тем, что в высшем эшелоне скопилось слишком много пожилых людей. Не предполагал тогда, что очередной съезд пройдет без него самого. Уже сговорившиеся между собой члены Президиума слушали Никиту

Сергеевича с повышенным вниманием. И месяца не пройдет, как Хрущева выставят из главного кремлевского кабинета.

Расширенное заседание Президиума ЦК КПСС собралось в Свердловском зале Сенатского дворца в Кремле 26 сентября. Обсуждался вопрос о семилетнем плане развития народного хозяйства. Многие присутствовавшие уже знали, что Хрущева намереваются убрать. «Но пока что никто точно не знал ни сроков, ни самой формы исполнения задуманного дела, — вспоминал П. Е. Шелест. — Даже сами организаторы находились еще в какой-то прострации, неуверенности и неопределенности».

Посему присутствовавшие демонстрировали Никите Сергеевичу полнейшую преданность и почтение. После заседания руководство страны в узком составе собралось в комнате Президиума ЦК за Свердловским залом. Хрущев всех опросил:

— Ну как, товарищи, ваше мнение о проведенном мероприятии и моем выступлении?

Члены Президиума наперебой заговорили, что все прошло просто отлично. Хрущев поручил секретарям ЦК готовить очередной Пленум. Сказал, что уходит в отпуск.

Через несколько дней самолет, на котором Н. В. Подгорный возвращался из заграничной поездки, сделал в Киеве «вынужденную посадку» по причине плохой погоды. Всю ночь Подгорный проговорил с Шелестом, который подробно пересказал, с кем из украинцев — членов ЦК он уже провел беседу. С многими сразу нашел взаимопонимание, но кто-то испугался, и разговор не получился. С некоторыми членами ЦК Шелест просто не решился завести критический разговор о Хрущеве.

Подгорный предупредил:

— Будь осторожнее.

Они по-прежнему боялись Хрущева .

«Одно его слово, — вспоминал Шелест, — и многие из нас были бы “обезврежены”, изолированы и даже уничтожены, ведь велся по существу и форме заговор против главы правительства, а чем это кончается, хорошо известно».

Но на сей раз Хрущев проявил излишнюю доверчивость, расслабился. После десяти лет руководства страной у него притупилась бдительность.

Николай Викторович поведал Шелесту, как идут дела в Москве. Некоторые члены Президиума все еще колеблются. Кого-то пришлось припугнуть, чтобы как минимум помалкивали...

Брежнев и Подгорный просили Петра Ефимовича прощупать председателя Президиума Верховного совета Украинской ССР Демьяна Сергеевича Коротченко, который многие годы работал с Хрущевым, еще в 1930-е годы был при нем секретарем Московского обкома партии. Более того, в годы массовых репрессий на Демьяна Сергеевича состряпали дело, готовился арест. Его спас Хрущев, вступился за него перед Сталиным.

Петр Шелест рискнул и открыл карты. Коротченко подумал, оценивая расклад сил, и принял решение:

— Я Никиту знаю давно. Он хороший организатор, преданный коммунист, но, очевидно, на этом посту зарвался — считает, что он уже вождь. Много натворил политических ляпов, организационной неразберихи в партии. Очевидно, будет лучше для него и для партии, когда он уйдет с этого поста, да и должности первого секретаря и председателя Совмина надо разделить. В 70 лет трудно руководить и управлять таким государством, как наша страна, да еще со старческим характером Никиты.

Шелест прямо спросил:

— Демьян Сергеевич, что мне передать Брежневу и Подгорному?

— Передай, что я с вами, и если это нужно, могу по этому вопросу выступить где угодно.

Еще один верный соратник Хрущева, многим ему обязанный, легко его предал... Но отнюдь не все шло гладко. Подгорный пожаловался Шелесту, что у них в Москве перед самым отъездом Хрущева в отпуск состоялся неприятный разговор. Никита Сергеевич пригласил Николая Викторовича в кабинет и прямо спросил:

— Что-то, товарищ Подгорный, идут разговоры, что существует какая-то группа, которая хочет меня убрать, и вы к этой группе причастны?

(«Представляешь мое состояние и положение?» — говорил Подгорный Шелесту.)

Николай Викторович собрался с силами и с деланым удивлением поинтересовался: