Служивший в Инспекторском управлении КГБ полковник Иосиф Иосифович Леган пишет о том, как бригада инспекторов приехала в Горьковскую область — проверить работу чекистов городка Дзержинский. И выяснилось, чем занимались местные чекисты, выполняя указание областного управления.

«Горотдел, — вспоминает Леган, — информировал горком партии, горисполком о сборе и вывозе на колхозные и совхозные поля куриного помета, ремонте тракторов и другой техники». Бригада пришла к выводу, что горотдел занимается «вопросами, которые не относились к компетенции органов государственной безопасности».

Начальник Горьковского областного управления генерал-лейтенант Юрий Георгиевич Данилов с мнением столичных проверяющих не согласился. Он упрекал их в том, что они «не понимают политику партии в отношении развития сельского хозяйства»:

— Невывоз куриного помета с птицефабрики приводит к тому, что куры отравляются и подыхают, скорлупа яиц становится тонкой, из-за этого случается большой процент их боя…

Александр Владимирович Мазаев, секретарь Рязанского обкома партии по сельскому хозяйству, вспоминал, как на бюро обкома отчитывался о развитии животноводства:

«Начальник управления КГБ по Рязанской области генерал Сергей Георгиевич Сазонов, словно проснувшись, решил как кандидат в члены бюро довольно оригинально проявить свою активность.

— Почему допущен большой падеж свиней?

— Причина — в отсутствии сбалансированных кормов, в примитивной технологии содержания огромного свинопоголовья, — ответил я. — А вот я вам, Сергей Георгиевич, в свою очередь, тоже могу задать вопрос: почему управление КГБ за полтора года не выявило ни одного шпиона иностранной разведки?

И Сазонов, и члены бюро обкома, как в гоголевском “Ревизоре”, застыли в оцепенении. Конечно, может, с моей стороны это было и некорректно, но уж очень трудно оказалось сдержать обиду. Ну почему кто по делу, а кто и без всякой надобности пытались поучать нас, селян, уму-разуму? Тем более человек, совершенно не сведущий в том, о чем говорит?»

Андропов не только хотел показать чекистам, что сделает все для усиления роли и процветания комитета. Он считал необходимым усиление контроля над всей страной, восстановление структуры, существовавшей при Сталине. Главное, что сделал Андропов, — вернул ведомству всеобъемлющий характер. Восстановил численность и затем еще больше увеличил аппарат комитета. Комитет вновь обрел ту тайную власть, которая была подорвана пренебрежительным отношением Хрущева к чекистам и их ведомству.

До Андропова КГБ был госкомитетом при Совете министров. Он добился повышения статуса своего ведомства. 5 июля 1978 года указом Президиума Верховного Совета СССР КГБ при Совете министров СССР был окончательно выведен из подчинения правительству, получил особый надведомственный статус и стал называться просто: КГБ СССР. Указания КГБ стали обязательными для всех учреждений страны.

Служба в КГБ стала завидной. Платили неплохую зарплату, давали квартиры, продовольственные заказы, у КГБ были свои поликлиники, госпитали, ателье, дома отдыха и санатории, куда ездили практически бесплатно.

Начальник военной контрразведки генерал-лейтенант Иван Лаврентьевич Устинов пожаловался Андропову, что его офицеры не получают надбавку за воинское звание (см.: Красная звезда. 2004. 11 июня). Зато оклады особистов были выше, чем у остальных офицеров. Но генерал Устинов доказывал Андропову, что отсутствие надбавки — это безобразие, компрометация, моральное давление на его работников:

— Приходит наш товарищ к начфину и видит, что другим офицерам деньги за звание дают, а ему нет! Хотя вместе служат, вместе все вопросы решают…

Сопротивлялось управление кадров КГБ: нельзя платить за звание только особистам, другие офицеры госбезопасности обидятся. Тогда Андропов добился, чтобы ввели денежное довольствие за звания всем офицерам системы госбезопасности. В результате особисты стали получать значительно больше армейских и флотских офицеров, среди которых они служили. Симпатий это контрразведчикам не прибавило.

В системе военной контрразведки почти все должности начальников отделов преобразовали в генеральские, такого не было даже во время войны. У Андропова четыре заместителя стали генералами армии. Это полководческое звание — не все знаменитые генералы времен Великой Отечественной его получили, а на Лубянке звезды раздавались щедро.

Брежнев поставил на важнейший пост полностью лояльного к нему человека. С этого направления Брежневу до самых последних дней ничего не угрожало. Леонид Ильич полностью доверял Андропову. Тем не менее он ввел в руководство КГБ группу генералов, которые имели прямой доступ к генеральному секретарю и докладывали ему обо всем, что происходит в комитете. Они следили за своим начальником Юрием Андроповым и друг за другом. Таким образом, Брежнев обезопасил себя от КГБ.

Главными ставленниками генерального секретаря в комитете были Георгий Карпович Цинев, входивший в могущественный «днепропетровский клан», и Семен Кузьмич Цвигун, который работал с Леонидом Ильичом в Молдавии. Зять Брежнева генерал-полковник Юрий Михайлович Чурбанов вспоминал, что Цвигун и Цинев часто бывали на даче у Брежнева: «Они пользовались особым расположением Леонида Ильича». Два генерала повсюду сопровождали Андропова. Конечно, они не просто так вокруг Андропова крутились. Леонид Ильич знал каждый его шаг…

— Я бы поставил вопрос принципиально: или этих уберите, или я уйду, — говорил мне Семичастный.

Андропов такого вопроса перед Брежневым не ставил, молчал, мирился с тем, что два его заместителя пересказывают Брежневу всё, что происходит в комитете. Цинев с Цвигуном следили за тем, кого принимал Андропов, и без приглашения являлись к нему в кабинет на третьем этаже с высоким потолком и бюстом Дзержинского, когда к председателю приезжали такие влиятельные люди, как секретарь ЦК, а потом министр обороны Дмитрий Федорович Устинов или начальник 4-го Главного управления при Министерстве здравоохранения академик Евгений Иванович Чазов.

Заместитель начальника внешней разведки генерал Вадим Алексеевич Кирпиченко писал, что постоянное присутствие Цвигуна и Цинева ставило Андропова в сложное положение. Он должен был на них оглядываться, искать к ним особые подходы, заниматься дипломатией, вместо того чтобы требовать результатов в работе.

Его предшественник Семичастный рассказывал:

— Я как-то выехал за пределы Москвы, дозвониться из машины было невозможно. Потом подъехал поближе к городу, звоню своему первому заместителю Захарову — его нет. На работу приехал — его все нет. Потом появляется.

— Николай Степанович, ты где был?

— Я был в ЦК.

— Так, только я за порог, а ты в ЦК? Зайди ко мне и скажи, по какому вопросу.

Заходит:

— У меня был один вопрос, чтобы вас наградили.

— Кто тебя просил? Николай Степанович, мы работаем на доверии. Я уезжаю, оставляю тебя исполнять обязанности — пожалуйста, иди в ЦК. Но когда я в Москве, а ты бегаешь в ЦК, у меня возникает вопрос: в чем дело? Я что-то не доложил или у тебя есть особые вопросы?..

Больше таких проблем у нас не возникало.

А Юрий Владимирович терпел, не позволил себе поссориться со своими заместителями. Сознавал, что за каждым его шагом присматривают.

Он неплохо относился к своему бывшему подчиненному по отделу ЦК Александру Евгеньевичу Бовину. Но когда КГБ перехватил письмо отдыхавшего на юге Бовина, который жаловался, что вынужден тратить свой талант на службу ничтожествам (то есть в первую очередь генеральному секретарю), Юрий Владимирович поспешил доложить о письме Брежневу.

Еще один бывший подчиненный Андропова академик Георгий Арбатов пытался разубедить председателя КГБ: зачем нести письмо генеральному?

Юрий Владимирович объяснил:

— А я не уверен, что копия этого письма уже не передана Брежневу. Ведь КГБ — сложное учреждение, и за председателем тоже присматривают. Найдутся люди, которые доложат Леониду Ильичу, что председатель КГБ утаил нечто, касающееся лично генерального секретаря.

Бовина убрали из аппарата ЦК.

Начальником Управления кадров КГБ взяли человека со стороны.

Летом 1967 года второго секретаря Днепропетровского обкома партии Виктора Михайловича Чебрикова неожиданно вызвали в Москву, ничего не объяснив. Он решил, что его перебросят в другой обком. До вечера бродил по коридорам на Старой площади, ожидая решения своей судьбы. В девять вечера его принял Иван Васильевич Капитонов, секретарь ЦК по кадрам, проверил, все ли в анкете указано правильно, и велел ждать в приемной. В одиннадцатом часу вечера Капитонов повел его к Брежневу. Чебриков, как он сам вспоминал, «обомлел» от неожиданности.

Леонид Ильич прочитал анкету Чебрикова, которая ему понравилась: фронтовик, выходец из Днепропетровска, на партийную работу пришел с производства. Брежнев задал несколько вопросов о делах в области и доверительно объяснил:

— Юрия мы направили в КГБ. Нужно несколько человек, чтобы помочь ему и укрепить органы.

— Леонид Ильич, — робко возразил Чебриков, — я же никогда в КГБ не работал.

Брежнев отмахнулся:

— Освоишь это дело. У тебя опыт есть, воевал.

21 июля 1967 года постановлением Совета министров Чебриков был утвержден членом коллегии КГБ, через три дня приказом по КГБ назначен начальником Управления кадров. Только формально его новый пост казался невысоким — начальник управления в одном из ведомств. В реальности главный кадровик КГБ — ключевая должность. Одновременно в КГБ прислали еще несколько партийных работников из разных областей и с разных должностей.

Брежнев придавал особое значение кадрам госбезопасности, сам отбирал туда людей, находил время побеседовать не только с руководителями комитета, но и с членами коллегии КГБ, начальниками управлений.

Тогдашний начальник Управления КГБ по Москве и Московской области генерал Виктор Алидин вспоминал, как у него возникла серьезная проблема, решить которую мог только генеральный секретарь. Алидин знал Брежнева еще с тех времен, когда оба работали на Украине. Позвонил Леониду Ильичу и попросил о приеме. Тот сразу сказал:

— Приходи завтра утром часам к десяти…

Леонид Ильич встретил его радушно, по-товарищески приветливо. Вышел из-за стола, тепло обнял гостя. Они расцеловались… Брежнев был внимателен и откровенен. Провожая Алидина, сказал:

— Виктор Иванович, если что понадобится, звони, приходи ко мне. Всегда помогу.

Леонид Ильич прежде всего ценил преданность.

Когда Чебрикова выдвинули зампредом КГБ, начальником Управления кадров стал Владимир Петрович Пирожков. Он тоже был взят с партийной работы — с должности второго секретаря Алтайского крайкома. Потом Пирожкова самого произвели в зампреды и на кадры поставили Гения Евгеньевича Агеева. Тот до перехода в госбезопасность был вторым секретарем Иркутского горкома партии, хорошо играл в баскетбол и волейбол и неплохо в шахматы. Гения Агеева летом 1974 года утвердили освобожденным секретарем парткома КГБ, а кадры поручили Василию Яковлевичу Лежепекову. Тот прежде был вторым секретарем Минского обкома партии, несколько лет прослужил начальником политуправления пограничных войск.

Иначе говоря, кадровики были недавними партийными работниками, причем именно вторыми секретарями, которые по распределению обязанностей ведали организационно-кадровыми вопросами. Это был один из способов контроля партийного аппарата над чекистами. Приходящие со стороны партийные секретари были чужаками в КГБ и должны были присматривать за тем, что происходило внутри системы госбезопасности.

В 1975 году приняли секретное постановление Секретариата ЦК об «отборе партийных, советских и комсомольских работников на руководящую работу в органах государственной безопасности». Возраст — до сорока лет. Должность — заведующие и заместители заведующих отделами ЦК нацреспублик, обкомов и крайкомов, секретари горкомов и райкомов, председатели городских и районных Советов народных депутатов, первые и вторые секретари ЦК нацреспублик, обкомов и крайкомов ВЛКСМ.

Всех отобранных отправили на двухгодичные курсы подготовки руководящего состава в Высшей школе КГБ имени Ф. Э. Дзержинского.

В феврале 1977 года Андропов доложил в ЦК:

«За сравнительно короткий срок выпускники курсов положительно зарекомендовали себя на руководящей работе. Многие из них получили повышение по службе: двенадцать человек назначены начальниками территориальных органов КГБ и их заместителями, двое — избраны освобожденными секретарями парткомов, трое — являются заместителями начальников управлений 15-го Главного управления, восемь — работают начальниками и заместителями начальников отделов подразделений центрального аппарата КГБ».

В январе 1980 года провели еще один набор. И в последние годы советской власти партийных и комсомольских секретарей регулярно переводили в КГБ.

Генерал Валерий Павлович Воротников пришел в областное управление КГБ с должности второго секретаря Свердловского обкома комсомола. Потом его перевели в Москву — руководить Управлением по защите конституционного строя.

Генерал Дмитрий Алексеевич Лукин, бывший секретарь Архангельского обкома комсомола, руководил Управлением госбезопасности в Мурманске, а в центральном аппарате принял Управление по борьбе с организованной преступностью.

Генерал Эдмунд Ёхансон, бывший комсомольский работник, стал председателем КГБ Латвии.

Генерал Александр Иванович Фокин, начинавший на комсомольской работе в Крыму, возглавил важнейший 10-й (учетно-архивный) отдел. Его называли главным хранителем чекистских секретов.

Генерал Вагиф Гусейнов, бывший секретарь ЦК ВЛКСМ, возглавил КГБ родного Азербайджана…

Комитет рождал не смертельный, как когда-то, но все равно страх. Партийная власть не была такой страшной. Она была более открытой. Партийным чиновникам можно было попытаться что-то доказать. С тайной властью спорить невозможно. Человека признавали преступником, но это делала невидимая власть. Оправдываться, возражать, доказывать свою правоту было некому и негде. КГБ никогда и ни в чем не признавался.

На пленуме ЦК в апреле 1973 года Брежнев, отступив от текста, счел необходимым поддержать Андропова:

— Мне хотелось бы особо сказать два слова о Комитете госбезопасности, чтобы положить конец представлениям (я имею в виду не членов ЦК, а отдельных товарищей вне этого зала), будто Комитет государственной безопасности только и занимается тем, что хватает и сажает людей. Ничего подобного. КГБ под руководством Юрия Владимировича оказывает огромную помощь политбюро во внешней политике. КГБ — это прежде всего огромная и опасная загранработа. И надо обладать способностями и характером. Не каждый может не продать, не предать, устоять перед соблазнами. Это вам не так чтобы… с чистенькими ручками. Тут надо большое мужество и большая преданность.

На пленуме получил слово и председатель КГБ. Он поблагодарил Леонида Ильича:

— Теплые слова, которые были сказаны сегодня товарищем Брежневым, отношение политбюро и всего пленума Центрального комитета к органам государственной безопасности мы воспринимаем как высокое доверие и как большой аванс.

На пленуме Брежнев ввел Андропова в политбюро. Он стал первым после Берии руководителем органов госбезопасности, возведенным на политический Олимп. К шестидесятилетию, в 1974 году, Юрий Владимирович получил «Золотую Звезду» Героя Социалистического Труда. 17 декабря 1973 года председатель КГБ, который, как и некоторые его предшественники, и дня не служил в армии (получил белый билет из-за плохого зрения), был произведен сразу в генерал-полковники. Через три года, 10 сентября 1976 года, Андропова произвели в генералы армии.

В эти дни он разговаривал с известным дипломатом Олегом Александровичем Трояновским. Они были в хороших отношениях еще с тех пор, как Трояновский был помощником Хрущева по международным делам. Андропов с некоторой обидой спросил Трояновского:

— Олег Александрович, что же вы меня не поздравляете?

— С чем, Юрий Владимирович?

— Ну как же? Мне присвоили звание генерала армии.

Обходительный Олег Александрович проявил невиданное фрондерство:

— А мне кажется, что тут нет предмета для поздравления. Вы — политический деятель, а не военный. Зачем вам генеральские чины?

Тут Трояновский, пожалуй, дал маху. Андропов с удовольствием позировал в генеральском мундире. За звание и выслугу лет он получал четыреста рублей прибавки к семистам министерского жалованья. Правда, особых возможностей потратить деньги у него, как и у остальных членов политбюро, не было. Деньги за генеральское звание он перечислял в детский дом.

В начале 1980-х годов Советский Союз вошел в полосу тяжелого и необратимого кризиса. Зато империя госбезопасности достигла расцвета. Система территориальных органов охватила всю страну — чекисты обосновались даже в практически необитаемых районах, где не только иностранных шпионов, но и собственных граждан практически не было. Структуры КГБ охватывали все отрасли экономики и общественной жизни страны.

Член политбюро Виктор Гришин вспоминал:

«Андропов отменил все меры по демократизации и некоторой гласности в работе госбезопасности, осуществленные Хрущевым. По существу, восстановил все, что было во время Сталина (кроме, конечно, массовых репрессий)…

Он добился восстановления управлений госбезопасности во всех городах и районах, назначения работников госбезопасности в НИИ, на предприятия и учреждения, имеющие оборонное или какое-либо другое важное значение. Органы госбезопасности были восстановлены на железнодорожном, морском и воздушном транспорте…

Вновь стали просматриваться письма людей, почта различных организаций. Восстановлена система “активистов”, “информаторов”, а проще доносчиков в коллективах предприятий, учреждений, по месту жительства. Опять началось прослушивание телефонных разговоров, как местных, так и междугородних».

Изменился характер взаимоотношений между партийными структурами и госбезопасностью. Формально всё оставалось по-прежнему: КГБ работает под руководством партии. Сам Андропов по каждому поводу писал записку в ЦК и просил санкции. Приказ о назначении начальника областного управлении госбезопасности издавался только после того, как его кандидатуру одобряло бюро обкома партии. Разумеется, эта процедура носила чисто формальный характер, но теоретически первый секретарь обкома мог попросить прислать к нему кого-то другого.

На практике КГБ становился все более самостоятельным. Андропов подчинялся только Брежневу. Остальные члены политбюро не имели права вмешиваться в дела Комитета госбезопасности. Суслов, Косыгин или Кириленко как самые влиятельные руководители партии и правительства могли на заседании политбюро оспорить какие-то слова Андропова, в чем-то ему отказать. Но делали это крайне редко.

«Косыгин чем-то отличался, — вспоминал Даниил Александрович Гранин. — Пожалуй, его отличала хмурость. Он ее не скрывал, и это привлекало. Хмурость его шла как бы наперекор общему славословию, болтовне, обещаниям скорых успехов. Из мельчайших черточек, смутных ощущений мы, ни о чем не ведающие винтики, накапливали симпатию к этому озабоченному работяге, который силится и так и этак вытащить воз на дорогу».

Но когда Даниил Гранин встретился с Косыгиным, то увидел, что его сдержанность, самоконтроль, привычка не говорить лишнего слова рождены вовсе не презрением к тому, что он наблюдает при Брежневе, это — наследие сталинских лет:

«Усвоено, стало привычкой, вошло в кровь. Любые сомнения в правоте вождя опасны. Чем выше поднимаешься, тем осмотрительнее надо держаться, тем продуманнее вести себя. Взвешивай каждый жест, взгляд. Оплошка приводила к падению, а то и к гибели».

Основания для осторожности у главы правительства явно были.

«Все встречи Косыгина находились под системным контролем, — вспоминал тогдашний начальник 3-го главка госбезопасности генерал-лейтенант Илья Устинов. — За Косыгиным был установлен постоянный контроль по линии 7-го (это наружное наблюдение) и 16-го (это прослушка, в том числе переговоров по правительственной ВЧ-линии) управлений КГБ СССР».

КГБ — прерогатива генерального секретаря, и Брежнев не любил, когда вмешивались в его дела. Даже члены политбюро знали не так уж много о работе комитета и остерегались выказывать свой интерес.

В республиках и областях существовал некий паритет влияния партийного хозяина и местного руководителя госбезопасности. Первый секретарь обкома или крайкома подозревал, что начальник областного (краевого) управления присматривает за ним и обо всем сообщает в Москву. Но местный чекист понимал, что он должен быть аккуратен и демонстрировать партийному руководителю уважение. Если он допустит ошибку и партийный секретарь на него пожалуется, Андропов за него не вступится. Председатель КГБ неизменно демонстрировал почтение к партийному руководству.

Первый секретарь обкома или крайкома, пока он пользовался благоволением Москвы, был полным хозяином, и, конечно, руководитель чекистского аппарата стремился установить какие-то неформальные отношения с партийным руководителем. Как правило, первые секретари охотно приближали к себе чекистов: мало ли чего они настучат. Были редкие исключения, когда возникали острые конфликты между руководителями органов КГБ и партийными секретарями.

Чекисты жаловались, что им запрещено прослушивать телефоны в зданиях райкомов партии и райисполкомов. Оперативные мероприятия в отношении партработника — только с разрешения высшего партийного начальства.

Один из ленинградских чекистов вспоминал, как в декабре 1981 года к ним в райотдел приехал заместитель начальника областного управления полковник Анатолий Алексеевич Курков (см.: Марков А. Генерал из элиты КГБ. СПб., 2002). Собрали оперативных работников. Каждый отчитывался. Один из них поспешил порадовать начальство:

— Появилась возможность отслеживать обстановку в райкоме партии. Получена первичная информация об аморальном поведении и стяжательстве отдельных работников партаппарата.

Курков остановил его:

— Кто дал вам право заниматься этим?

— Характер нашей работы, — неуверенно ответил молодой оперативник, — ведь враг, как нас учили на курсах, ориентируется именно на таких людей.

— Органы государственной безопасности, — сурово сказал Курков, понимая, чем все это может закончиться, — это вам не полиция нравов, а партийные органы — не объект нашего контрразведывательного внимания. Я вам приказываю эту вашу задумку немедленно выбросить из головы и прекратить сбор такого рода информации, а начальнику райотдела завтра мне лично доложить, что у вас отсутствуют такие возможности в райкоме.

«С областным управлением КГБ у меня сложились нормальные отношения, — вспоминал Борис Николаевич Ельцин свою работу в Свердловске. — Начальник управления Корнилов как кандидат в члены бюро участвовал в его заседаниях. Я часто бывал в этом ведомстве, просил информацию о работе КГБ…

Однажды у нас произошел трагический случай, связанный с сибирской язвой. Для проверки, выяснения обстоятельств в Свердловск приехал заместитель председателя КГБ Владимир Петрович Пирожков. Это было в первые годы моей работы. Сидели у меня втроем — я, Пирожков, Корнилов. Шла спокойная беседа, и Корнилов между прочим сказал, что управление КГБ работает дружно с обкомом партии. И вдруг Пирожков рявкнул:

— Генерал Корнилов, встать!

Тот вскочил, руки по швам. Я тоже в недоумении.

Пирожков, чеканя каждую фразу, произнес:

— Зарубите себе на носу, генерал, во всей своей деятельности вы должны не дружно работать с партийными органами, а вы обязаны работать под их руководством, и только…

Надо сказать, за все десять лет, что я работал первым секретарем, ни одного шпиона не нашли, как ни старались».

Генерал Корнилов по этому поводу сильно сокрушался:

— В такой области хоть бы один шпион попался!

КГБ мог заниматься сколь угодно высокими лицами, только на проведение разработки руководящего работника надо было получить санкцию в ЦК.

В каждом министерстве, ведомстве, научном и учебном заведении сидели официальные сотрудники комитета или чаще офицеры действующего резерва. Это понятие нуждается в объяснении. Так называли сотрудников КГБ, которых командировали для работы за пределами органов и войск КГБ. В отличие от вооруженных сил они не отправлялись в запас, а оставались на службе, но действовали под прикрытием.

Скажем, появилось Всесоюзное агентство по авторским правам (ВААП). Назначенному его руководителем известному журналисту Борису Дмитриевичу Панкину секретарь ЦК Суслов объяснил, что это будет своего рода министерство иностранных дел в области культуры — развитие контактов с творческой интеллигенцией всего мира и продвижение за рубеж советских авторов.

Постановлением политбюро был установлен список должностей, замещаемых в агентстве по авторским правам сотрудниками КГБ. Заместителем председателя ВААП стал «широко известный в узких кругах» полковник Василий Романович Ситников из службы «А» — активные мероприятия за рубежом (это подразделение разведки превратилось в мощную службу дезинформации и влияния на мировое общественное мнение). И внутри каждого управления ВААП один из заместителей начальника представлял интересы Комитета госбезопасности. Формально они занимались работой по прикрытию, фактически исполняли указания КГБ.

В 1980 году в Госплане создали службу безопасности, укомплектованную сотрудниками КГБ. Начальником сделали бывшего руководителя военной контрразведки генерал-лейтенанта Ивана Лаврентьевича Устинова.

«В 1981 году начальник Второго главного управления генерал Г. Ф. Григоренко, приезжавший в служебную командировку в ГДР, передал мне от имени Юрия Владимировича Андропова предложение о переходе в действующий резерв КГБ и назначении меня на вновь введенную должность советника по проблемам безопасности при председателе Госплана, — рассказывал Устинов в «Красной звезде». — В качестве помощников советника было введено в штат Госплана десять сотрудников КГБ. В таком составе под официальным названием Службы безопасности начало работу сформированное оперативное подразделение…»

Подлинную цель создания службы объяснил Устинову председатель КГБ. Андропов пригласил генерала и сказал:

— Обстановка в стране сложная, и я должен иметь достоверную информацию, что же у нас творится, особенно на экономическом фронте.

Иначе говоря, это была не инициатива Госплана, не объективная потребность, а разведка КГБ внутри Госплана. Устинов докладывал председателю КГБ, «что происходило в Госплане, какие проблемы в стране, каковы предложения, перспективные разработки».

Такие же службы появились и в других ведомствах, в том числе в Министерстве иностранных дел. Едва ли Андрею Андреевичу Громыко это нравилось, но и он, член политбюро, ничего не мог поделать. Ничего подобного прежде не было. Чекисты сидели в отделах кадров, в первых отделах, в отделах внешних сношений, которые занимались оформлением командировок за границу и приемом иностранных гостей. В оборонных министерствах один из заместителей министра представлял КГБ. Они только формально подчинялись руководителю ведомства. В реальности исполняли указания Андропова и сообщали ему о ситуации внутри того или иного министерства.

29 июля 1980 года секретным решением Секретариата ЦК ввели дополнительные должности:

в азербайджанский республиканский Совет по делам иностранных учащихся — заместитель ответственного секретаря;

в Совет по делам религии при Совете министров СССР по Грузинской ССР — заместитель уполномоченного;

в Совет по делам религии при Совете министров СССР по Латвийской ССР — заместитель уполномоченного;

в Министерство культуры Украинской ССР — старшего референта министра;

в Государственный комитет Эстонской ССР по телевидению и радиовещанию — заведующий сектором внешних связей;

в Главное управление здравоохранения исполкома Ленинградского городского Совета народных депутатов — заместитель начальника управления по международным связям.

Министерству финансов СССР поручили изыскать в бюджете деньги и выделить необходимые ассигнования на содержание указанных должностей. И отметили главное — зачем это сделано: «Установить, что указанные должности замещаются сотрудниками КГБ СССР с зачислением их в действующий резерв КГБ СССР».

Шпионы попадались очень редко (тем более далеко от Москвы), терроризма еще практически не существовало. Гигантский механизм прокручивался впустую, но создавал у Андропова ощущение полного контроля над страной. Получаемой информацией он делился с генеральным секретарем и частично с другими членами политбюро.

Часов в одиннадцать утра председатель КГБ знакомился с предназначенными для членов политбюро особыми, сверхсекретными материалами разведки и контрразведки, после чего лично подписывал их. Вечером он подписывал вторую порцию спецсообщений для политбюро. Их доставляли в запечатанных конвертах. Вскрывать и читать их не имели права даже помощники членов политбюро.

Бумаги председатель КГБ рассылал по разной разметке: общую информацию всем членам политбюро для расширения кругозора, более узкую тем, кто курировал направление, о котором шла речь. Когда информация касалась внешней политики — обязательно Суслову и Громыко. Все, что относилось к социалистическим странам, своему преемнику на Старой площади — Константину Викторовичу Русакову, секретарю ЦК.

За разметкой спецсообщений следила аналитическая служба 1-го Главного управления. Аналитики разведки предлагали, кому и какую информацию послать, учитывали, кому она раньше посылалась, чтобы не получилось так, что члена политбюро оповестили о начале каких-то событий, а уведомить об окончании забыли. Председатель КГБ вносил коррективы, иногда говорил: давайте расширим круг получателей информации или, наоборот, сузим…

Мой отец совсем молодым человеком работал помощником кандидата в члены политбюро, секретаря ЦК и первого секретаря МГК КПСС Петра Ниловича Демичева. Он рассказывал:

«Фельдъегерь принес срочные документы к Секретариату ЦК, в том числе конверт с грифом “Особая папка”. Не понимая, что это значит, я разрезал все пакеты, как всегда, подчеркнул главное и отнес всю пачку первому.

Через пять минут он меня вызвал:

— Вы прочитали материал “Особой папки”?

— Да, конечно.

— Понимаете ли вы, что это государственная тайна?

Тоже мне тайна: в одном из западных посольств КГБ установил подслушивающее устройство, и оно успешно функционировало.

— Конечно, понимаю, Петр Нилович, я знаю много тайн…

— Это верно…»

Ощущение власти, собственной значимости, высокого положения в стране наложило отпечаток на личность, манеры и даже выражение лица Андропова.

«Лицо волевое, холодное, губы тонкие, опущенные по краям, — таким запомнил его известный дипломат Олег Алексеевич Гриневский. — Но главное — это прозрачно-голубого, ледяного цвета глаза, которые придавали острую пронзительность его взгляду.

В разговоре с подчиненными держался спокойно, холодно. Мог улыбаться, беседуя с иностранцами. Но взгляд его всегда оставался проницательно-изучающим. Даже когда Андропов смеялся. Такие ледяные глаза я видел еще только у одного человека — президента Ирака Саддама Хусейна».

Ходят разговоры о том, что у Андропова были собственная разведка и личная агентура, с которой он встречался на конспиративных квартирах. И будто бы эта глубоко законспирированная структура и расчищала Андропову дорогу к власти. Сведений о личной разведке Андропова не обнаружено. Но он действительно с некоторыми людьми предпочитал встречаться на конспиративных квартирах Комитета госбезопасности в центре Москвы.

Наверное, ему надоедал скучно и казенно обставленный служебный кабинет. Понимал, что кому-то из его собеседников будет не по себе в здании на Лубянке. На конспиративной квартире ничто не мешало разговору, который приобретал более свободный и неофициальный характер. К тому же ему не всегда хотелось, чтобы подчиненные фиксировали, с кем он встречается. А он приглашал пообедать людей, находившихся вне привычного круга общения, — из среды научной и творческой интеллигенции. Таким путем Юрий Владимирович пытался расширить свои представления о настроениях в обществе, формировавшиеся исключительно служебными сводками.

А может быть, чем черт не шутит, Юрий Владимирович и в самом деле хотел ощутить себя настоящим разведчиком, который проводит вербовочные беседы и получает интересующую его информацию… Во всяком случае, шутки у него стали специфическими.

Однажды он позвонил дипломату Олегу Трояновскому:

— Олег Александрович, что же вы исчезли? Приезжайте к нам, посадим вас (председатель КГБ сделал многозначительную паузу), напоим чаем.

Запугав всех, Андропов и сам боялся собственного аппарата.

Не позволял себе ничего, что могло бы повредить его репутации, что не понравилось бы Леониду Ильичу.

Когда Михаила Сергеевича Горбачева сделали членом политбюро и он обосновался на даче рядом с Андроповым, то осмелился позвонить ему в воскресенье:

— Сегодня у нас ставропольский стол. И, как в старое доброе время, приглашаю вас с Татьяной Филипповной на обед.

— Да, хорошее было время, — согласился Андропов. — Но сейчас, Михаил, я должен отказаться от приглашения.

— Почему? — искренне удивился Горбачев.

— Если я к тебе пойду, завтра же начнутся пересуды: кто, где, зачем, что обсуждали? Мы с Татьяной Филипповной еще будем идти к тебе, а Леониду Ильичу уже начнут докладывать. Говорю это, Михаил, прежде всего для тебя.

Генерал Вадим Кирпиченко отмечал, что Андропов был человеком очень осторожным. Не брал на себя лишней ответственности, чтобы не создавалось впечатления, что он превышает свои полномочия. По всем мало-мальски серьезным вопросам писал бумагу в ЦК…

Андропов не хотел рисковать расположением Брежнева, а Леонид Ильич не любил, когда между членами политбюро возникали дружеские отношения, и уж тем более не хотел, чтобы у председателя КГБ появлялись политические союзники.

Внеслужебные отношения на трех верхних этажах власти — члены политбюро, кандидаты в члены, секретари ЦК — исключались. Личного общения между руководителями партии практически не было. Они недолюбливали друг друга и, безусловно, никому не доверяли. Сталин не любил, когда члены политбюро собирались за его спиной, и страх перед гневом генерального сохранился. Никто ни с кем без дела не встречался.

Избранный секретарем ЦК Николай Иванович Рыжков спросил у Владимира Ивановича Долгих, который уже десять лет как входил в высшее партийное руководство: как, мол, у вас проходят праздники, как их отмечают, где собираются, можно ли с женами?

Долгих с удивлением посмотрел на новичка:

— Никто ни с кем не собирается. Забудь об этом.

ФЕДОРЧУК. ОСОБИСТЫ НА ОЛИМПЕ

В один из последних майских дней 1982 года я зашел в редакцию журнала «Пограничник», от которого несколько раз ездил в командировки на дальние заставы. Журналисты в зеленых фуражках, сами несколько изумленные, встретили меня новой ведомственной шуткой:

— Мы теперь не просто чекисты, а федорчукисты!

Журнал принадлежал политуправлению пограничных войск, входивших в состав КГБ СССР, но и служившие там полковники и подполковники впервые услышали о Виталии Васильевиче Федорчуке, внезапно переведенном в Москву с Украины и назначенном председателем КГБ вместо Андропова.

25 января 1982 года умер Михаил Андреевич Суслов, который был секретарем ЦК тридцать пять лет. Пока Суслов сидел на Старой площади, Андропову не было хода наверх. Суслов не любил Андропова. А теперь освободился кабинет номер два на пятом этаже в первом подъезде основного здания ЦК КПСС. На этом этаже только два кабинета — генерального секретаря и второго человека в партии. Все ждали, кто его займет.

Когда академик Чазов сообщил Брежневу о смерти Михаила Андреевича, генеральный секретарь спокойно сказал:

— Замена ему есть. Лучше Юрия нет никого.

Но Брежнев почему-то медлил с окончательным решением. Андропов переживал, думая, что это интриги Черненко. Академик Чазов даже поинтересовался у Андропова, отчего задержка с переходом на Старую площадь?

— А вы что думаете, меня с радостью ждут в ЦК? — огорченно ответил Юрий Владимирович. — Кириленко мне однажды сказал: если ты придешь в ЦК, то ты всех нас разгонишь.

Андрей Павлович оказался прав: Андропов, став генеральным секретарем, помня о старых обидах, первым отправил на пенсию члена политбюро Кириленко, к тому времени тяжелобольного человека. Впрочем, Андропов был немногим здоровее…

Предложение перейти в ЦК вызвало у Юрия Владимировича смешанную реакцию. Он привык к КГБ, боялся лишиться реальной власти, потому что официальной должности второго секретаря ЦК в партии не было. А Брежнев не уточнил, каким будет объем его полномочий. Действительно ли он хочет, чтобы Андропов заменил Суслова, или же ему нужен просто еще один секретарь ЦК. А может, это просто предлог, чтобы убрать его из КГБ? Вдруг Леонид Ильич к нему переменился?

Возможно, у Брежнева была и другая причина для колебаний, кого посадить в кресло председателя КГБ. В личной преданности Андропова Леонид Ильич не сомневался. А как поведет себя новый человек? Цвигун уже ушел из жизни. Цинев был серьезно болен.

На переход Андропова в ЦК и поиски нового хозяина Лубянки ушло несколько месяцев. Суслов умер в январе 1982 года, Андропова избрали секретарем ЦК 24 мая. Он попрощался с коллегией КГБ и перебрался на Старую площадь.

Через несколько дней в газетах появилась короткая информационная заметка, в которой говорилось, что председателем Комитета государственной безопасности назначен генерал-полковник Виталий Васильевич Федорчук (в декабре он станет генералом армии).

Сам Федорчук рассказал в газетном интервью, как все это произошло. Ему позвонил первый секретарь ЦК компартии Украины Владимир Васильевич Щербицкий и предупредил:

— Не отходи от телефона.

Вскоре раздался звонок по ВЧ — соединили с Брежневым. Он предложил стать председателем КГБ вместо уходящего в ЦК Андропова.

— Справлюсь ли? — невольно вырвалось у Федорчука.

— Справишься, — произнес Брежнев сердито. — Завтра пришлю самолет.

Через день Федорчук уже сел в кресло Андропова.

Андропов, уходя с Лубянки, предпочел бы оставить в своем кабинете Виктора Михайловича Чебрикова. Но Андропов был бесконечно осторожен, не хотел, чтобы генеральный решил, будто он проталкивает верного человека, и не назвал свою кандидатуру в разговоре с Брежневым. Леонид Ильич прямо спросил, кого он предлагает вместо себя. Юрий Владимирович от ответа ушел:

— Это вопрос генерального секретаря.

Брежнев предложил Федорчука. Андропову было совершенно очевидно, что предложение исходило от Цинева.

Георгий Карпович Цинев принадлежал к кругу личных друзей генерального секретаря. Цинев родился в Екатеринославе (Днепропетровск) по соседству с Брежневым. Они были почти ровесниками. Окончил в Днепропетровске Металлургический институт. После института недолго работал на заводе имени Карла Либкнехта в Нижнє Днепропетровске. Как и Брежнев, перешел на партийную работу. В 1939 году его поставили заведовать отделом металлургической промышленности Днепропетровского горкома, потом избрали первым секретарем райкома, а затем сделали секретарем горкома по кадрам. А секретарем обкома был Леонид Ильич Брежнев…

В 1941 году они оба ушли на фронт. Оба стали политработниками. Но в отличие от Брежнева Цинев остался в армии и после войны. В 1951 году поступил в Высшую военную академию имени К. Е. Ворошилова. Окончил он академию уже после смерти Сталина и ареста Берии. Когда МВД очищали от бериевских кадров, Цинева как опытного политработника распределили в военную контрразведку. Пять лет он провел в Берлине начальником Особого отдела Группы советских войск в Германии. Два года руководил Военным институтом КГБ, а с октября 1960 года служил в 3-м управлении Комитета госбезопасности.

Когда Брежнев встал во главе партии, генерал-лейтенант Цинев стал начальником военной контрразведки. Но жаждал повышения, и Андропов освободил ему должность начальника 2-го Главного управления (контрразведка). А на свое место в военной контрразведке Цинев посадил Виталия Васильевича Федорчука. Тот проработал в 3-м Главном управлении до 1970 года, когда его назначили председателем КГБ Украины.

Георгий Карпович быстро стал первым заместителем председателя КГБ, генералом армии, членом ЦК, Героем Социалистического Труда. Во всем комитете один только Цинев, разговаривая по телефону, не называл себя, требуя, чтобы подчиненные узнавали его по голосу. Став первым замом, он покрикивал и на заместителей председателя КГБ, и на простых генералов. Цинева многие в комитете ненавидели. Он не задумываясь ломал людям судьбы.

Председатель украинского КГБ не входил в число любимцев Андропова. Назначение Федорчука было неприятно для Андропова.

Михаил Сергеевич Горбачев вспоминал:

«Когда я спрашивал Юрия Владимировича, как работает его преемник, он нехотя отвечал:

— Знаешь, я разговариваю с ним только тогда, когда он мне звонит. Но это бывает крайне редко. Говорят, поставил под сомнение кое-какие реорганизации, которые я провел в комитете. В общем, демонстрирует самостоятельность, хотя, как мне передают, очень сориентирован на руководство Украины. Но я не влезаю.

И это понятно, потому что председатель КГБ выходил прямо на генсека, да и выбор Федорчука был сделан самим Брежневым».

Выбор сделал Цинев. Почему он сам не пересел в кабинет председателя? Ему уже исполнилось семьдесят пять, и он болел.

Виталий Васильевич Федорчук родился в Житомирской области в крестьянской семье 27 декабря 1918 года. После семилетки захотел стать журналистом. В 1934 году его взяли в многотиражку, потом он поработал в районных газетах в Житомирской и Киевской областях. В 1936-м поступил в Киевское военное училище связи и с тех пор не снимал погоны. После училища его взяли в военную контрразведку. Он успел попасть на Халхин-Гол, где шли бои с японцами.

Военная контрразведка была недреманным оком госбезопасности в войсках. Агенты иностранных разведок военным контрразведчикам попадались редко и обычно в Москве, где у агента есть возможность вступить в контакт со своими нанимателями. В армейских частях, раскиданных по всей стране, расквартированных в медвежьих углах, шпионы не водились. Поэтому контрразведчики следили за порядком, за поведением офицеров на службе и дома — благо жилой городок рядом с частью.

Контрразведчики носили форму того рода войск, в которых служили, но, за редким исключением, строевые и штабные офицеры своими их не считали. Кому нравится неотступно следящий за тобой контролер? Сотрудники районного или городского отдела КГБ были известны только местному начальству и собственной агентуре. А в воинской части все знали, кто строевой командир, кто штабист, а кто — особист.

Сотрудник районного или городского отдела КГБ при всем желании не в состоянии был охватить вниманием каждого жителя своего района. А у особиста круг опекаемых меньше, и он вполне мог испортить жизнь любому солдату или офицеру в своей части. Так что служба в военной контрразведке накладывала на офицеров определенный отпечаток: они привыкли, что товарищи по службе считают их церберами и не любят.

Кроме того, суровый армейский быт и простота гарнизонных нравов лишали особистов того лоска, который присутствовал у чекистов в других оперативных управлениях, где учили умению найти подход к человеку, расположить его к себе, улыбаться и рассказывать анекдоты. Впрочем, это не означает, что все офицеры плохо относились к сотрудникам особых отделов.

Виталий Васильевич Федорчук успешно продвигался по служебной лестнице, но карьерный взлет начался, когда он подружился с Циневым.

Отправленный в Киев председателем КГБ Украины Виталий Федорчук вел себя крайне жестко.

«Принял Федорчука, — записал в дневнике первый секретарь ЦК Петр Шелест. — Он начал заниматься несвойственными делами: превышением власти, контрольными функциями за советским и партийным аппаратом. Звонит утром на работу министрам и проверяет, находятся ли они на работе. Проверяет, как поставлена учеба министров и какая тематика занятий.

Думаю и уверен, что действует он не по своей инициативе — не такой он “герой”. Он явно имеет “директиву” комитета, а комитет без одобрения и прямого указания и санкции Брежнева не мог пойти на такой шаг. Брежнев делает ставку на КГБ как “орудие” всесторонней информации и укрепления своего личного авторитета в партии…

За всем следят, все доносят, даже ты сам не знаешь, кто это может сделать. Установлена сплошная агентура и слежка. Как это все отвратительно!»

Вскоре Щербицкий сменил Шелеста на посту первого секретаря ЦК компартии Украины. Новый хозяин Украины Владимир Щербицкий, друг Брежнева, должен был испытывать симпатию к Федорчуку. В реальности он чувствовал, что и сам в определенной мере находится «под колпаком» КГБ.

Федорчук проработал на Украине почти двенадцать лет. Андропов не спешил представлять его к званию генерал-полковника. Брежнев напомнил Юрию Владимировичу, что пора это сделать…

Может быть, Андропов был слишком мнителен, но он, видимо, полагал, что у него есть основания остерегаться своего преемника. Бывший секретарь ЦК КПСС Валентин Михайлович Фалин вспоминал, что, «переселившись в бывший кабинет Суслова, Андропов некоторое время остерегался вести в нем, особенно вблизи телефонных аппаратов, разговоры, задевавшие персоналии. Он даже объяснял в доверительной беседе почему: со сменой председателя КГБ новые люди пришли также и в правительственную связь. Похоже, Андропов обладал кое-какими познаниями насчет возможностей, которыми располагала эта служба для негласного снятия информации».

Все изменилось 10 ноября 1982 года, когда Леонид Ильич Брежнев ушел в мир иной.

ЩЕЛОКОВ. ПРОТИВОСТОЯНИЕ КГБ И МВД

Много позже, в новой России, сняли художественный фильм «Убийство на Ждановской» — о том, как столичные милиционеры в декабре 1980 года зверски убили заместителя начальника секретариата КГБ СССР майора КГБ Вячеслава Васильевича Афанасьева. Он возвращался домой на метро и вез дефицитные — в советское время! — продукты: коньяк, копченую колбасу.

Подвыпившие милиционеры, хотя они в принципе не имели права задерживать сотрудника Комитета госбезопасности, отняли у майора продукты и забили его до смерти. Начальник отделения велел вывезти тело за город и там бросить. Исчезновение майора госбезопасности стало поводом для масштабного расследования. Убийц нашли, судили и расстреляли. Эта трагическая история еще больше ухудшила отношения между двумя силовыми ведомствами — МВД и КГБ.

Через день после смерти Брежнева, 12 ноября 1982 года, пленум ЦК КПСС избрал новым генеральным секретарем Юрия Владимировича Андропова. Поздно вечером, после пленума на дачу к новому генсеку приехали его личный врач и начальник кремлевской медицины академик Чазов.

Первые слова Андропова касались судьбы министра внутренних дел генерала армии Николая Анисимовича Щелокова:

— Чебрикова поставим во главе КГБ. Федорчука переведем министром внутренних дел. Он человек жесткий, может навести порядок. Щелокова пока освободим от занимаемой должности.

Помощники Андропова предлагали перевести Щелокова председателем одной из палат Верховного Совета СССР — пост безвластный, но приятный. По словам помощника генсека по международным делам Андрея Михайловича Александрова-Агентова, Юрий Владимирович ответил жестко:

— Это же настоящий, прожженный жулик, разве вы не понимаете?

Щелоков сам позвонил Андропову. Его немедленно соединили. Андропов сказал, что Николаю Анисимовичу пора покинуть министерство. Одним выстрелом Юрий Владимирович убил трех зайцев: положил конец блистательной карьере Щелокова, которого ненавидел, убрал из КГБ Федорчука, который не был его человеком, и сделал хозяином Лубянки лично преданного ему Виктора Михайловича Чебрикова.

Николай Анисимович Щелоков проработал министром внутренних дел шестнадцать лет — это абсолютный рекорд для МВД.

В августе 1978 года Яков Петрович Рябов, новый секретарь ЦК КПСС, курировавший отдел административных органов, пригласил к себе Щелокова и провел с ним трехчасовой разговор о ситуации с преступностью в стране. К удивлению Рябова, Щелоков не возражал против критических замечаний и обещал исправить положение. Прощаясь, поблагодарил Якова Петровича за принципиальный разговор и ценные замечания:

— Двенадцать лет работаю министром, и вот в первый раз меня заслушали у секретаря ЦК.

Рябов был доволен. Но заведующий отделом административных органов ЦК Николай Иванович Савинкин рассказал потом Рябову, что Щелоков сразу поднялся на пятый этаж и получил аудиенцию у Леонида Ильича. Министр был вне себя и жаловался генеральному секретарю:

— Что это такое, Леонид Ильич? Почему меня вызывает Рябов, воспитывает, рассказывает, как мне надо работать?

Яков Рябов, переведенный в Москву из Свердловска, недолго проработал секретарем ЦК.

Личные отношения с генеральным создавали Николаю Анисимовичу особое положение в стране. Щелоков любил в нужный момент сослаться на Брежнева: вот я был у Леонида Ильича, мы этот вопрос уже обсудили… Впрочем, так поступал не он один. Тогдашний председатель Гостелерадио Сергей Георгиевич Лапин тоже не упускал случая заметить: я тут обедал с Леонидом Ильичом… В такой ситуации спорить с ним решался только тот, кто успел позавтракать с Брежневым.

Николай Анисимович мог бы благополучно перейти на пенсию или числиться консультантом МВД и нянчить внуков, если бы не Андропов. Юрий Владимирович ненавидел Щелокова. Соратники председателя КГБ уверяют, что министра внутренних дел Андропов в своем кругу именовал не иначе как «жуликом» и «проходимцем».

В чем причина ненависти Андропова к Щелокову? Желание покарать коррупцию, которая расцвела при Щелокове? Или это было соперничество двух силовых ведомств?

Николай Анисимович придерживался куда более либеральных взглядов, чем председатель КГБ. Когда в ноябре 1970 года Юрий Андропов вместе с генеральным прокурором Романом Руденко предложил лишить писателя Александра Солженицына гражданства и выслать из страны, Щелоков обратился к Брежневу с личным письмом.

Он напоминал о множестве ошибок, совершенных в отношении талантливых людей. Назвал имя поэта Бориса Леонидовича Пастернака, отмеченного Нобелевской премией, за что его буквально травили и сильно сократили его земной срок…

«Надо не публично казнить врагов, а душить их в своих объятиях, — советовал Щелоков генеральному секретарю. — Это элементарная истина, которую бы следовало знать тем товарищам, которые руководят литературой… За Солженицына надо бороться, а не выбрасывать его. Бороться за Солженицына, а не против Солженицына».

Вмешательство министра внутренних дел в дела, которые Андропов считал своей прерогативой, да еще с «голубиных» позиций, Щелокову даром не прошло.

Николай Анисимович покончил с остатками сталинского крепостничества.

Постановлением ЦИК и Совнаркома от 27 декабря 1932 года крестьянам запрещалось покидать деревню, им не давали паспортов. А без паспорта нельзя было устроиться ни на учебу, ни на работу. Крестьянин мог уехать, только получив справку из сельсовета или от председателя колхоза. Только в 1958 году стали давать временные паспорта. Окончательно право на паспорт крестьяне получили, когда 28 августа 1974 года по инициативе Щелокова появилось постановление ЦК и Совмина «О мерах по дальнейшему совершенствованию паспортной системы в СССР».

Но главное не в этом.

Юрию Владимировичу не нравилось, что долгие годы рядом с ним существовал другой центр силы, неподконтрольный КГБ. Щелоков тоже имел прямой выход на Брежнева и старался ни в чем не отставать от Андропова.

Когда в 1966 году восстановили союзное Министерство внутренних дел, то в решении политбюро не указали, что Комитет государственной безопасности берет на себя «контрразведывательное обслуживание» органов внутренних дел. Особисты получили право действовать только во внутренних войсках МВД. Еще сохранялась инерция хрущевского пренебрежения органами госбезопасности, да и тогдашний председатель КГБ Владимир Семичастный — в отличие от своего преемника — не был сторонником тотального контроля.

Министерство внутренних дел формально оказалось вне зоны действия Комитета госбезопасности. Чекисты не имели права следить за тем, что происходит внутри МВД, заводить там агентуру.

Когда КГБ возглавил Андропов, он поставил вопрос о том, что Министерству внутренних дел «нужно помогать».

Но Щелоков, пользуясь особыми отношениями с Брежневым, успешно отбивал атаки КГБ. Говорил, что министерство само в состоянии проследить за порядком в собственном хозяйстве. Однажды Щелокову даже пришлось поставить этот вопрос на коллегии МВД: может быть, нам нужна помощь товарищей из КГБ? Почти все выступили против, считая это возвращением к методам 1937 года.

Много лет Андропов тщетно добивался, чтобы КГБ получил право «контрразведывательного обеспечения органов внутренних дел», то есть контролировать министерство так же, как комитет контролирует вооруженные силы. Но в составе министерства приказом брежневского зятя Юрия Чурбанова было создано Управление особых отделов МВД, своего рода служба собственной безопасности, единственная, к которой КГБ не имел отношения.

Андропова и его подчиненных бесила независимость Щелокова. Юрий Владимирович жаловался, что Брежнев запретил ему докладывать вопросы, связанные с Щелоковым и Министерством внутренних дел.

В июне 1969 года министр Щелоков отправил секретарю ЦК по идеологии Петру Ниловичу Демичеву жалобу на киностудию «Ленфильм», где сняли картину «Амнистии не подлежит».

«В качества матерого врага Советской власти, — писал Щелоков, — предателя Родины, резидента иностранной разведки в этом фильме выступает начальник районного отдела милиции. Вызывает справедливое возмущение не только злостное искажение облика работника милиции, но и очевидная фальсификация действительности. В истории советской милиции не было случая, чтобы ее руководящий работник стал бы агентом империалистической разведки.

Обращает на себя внимание вредная тенденция сюжета, которая фактически противопоставляет органы КГБ, разоблачившие предательскую деятельность работника милиции, органам внутренних дел…»

Демичев поручил отделу культуры ЦК разобраться, и Комитет по делам кинематографии приказал киностудии «Ленфильм» переделать картину в соответствии с замечаниями министра внутренних дел. Фильм вышел на следующий год под другим названием.

Леонид Митрофанович Замятин, заведовавший отделом внешнеполитической пропаганды ЦК, рассказывал мне, как он ждал приема у Брежнева. У него был срочный вопрос к генеральному секретарю. Из кабинета вышел Константин Устинович Черненко, сказал Замятину:

— Подожди, пусть Леонид Ильич со Щелоковым поговорит.

Замятин озабоченно спросил:

— Что-то случилось?

Черненко хмыкнул:

— Он просит у Леонида Ильича место секретаря ЦК.

Замятин засмеялся:

— Зачем ему? Он же министр внутренних дел.

Черненко объяснил Замятину:

— Щелоков просит Брежнева сделать его секретарем ЦК, чтобы поскорее уйти из МВД. Что-то у него там не так…

Но Брежнев не сделал Щелокова секретарем ЦК.

Рассказывали мне и другую историю.

В отделе административных органов ЦК составили проект решения политбюро о назначении Щелокова заместителем председателя Совета министров СССР. Брежнев с ним разговаривал, и Николай Анисимович принял предложение с воодушевлением. Ему собирались — чтобы разгрузить Леонида Ильича — передать кураторство над всеми силовыми ведомствами, кроме, разумеется, КГБ и Министерства обороны, ими занимался сам генеральный секретарь. Но Брежнев умер раньше, чем это решение было принято.

О смерти своего покровителя 10 ноября 1982 года Щелоков узнал одним из первых. Ему позвонил секретарь ЦК Михаил Васильевич Зимянин и приказал отменить праздничный концерт. Выступая по случаю Дня милиции, министр уже не упомянул Леонида Ильича.

Через месяц после прихода Андропова к власти, 17 декабря, Щелоков перестал быть министром. Его определили в группу генеральных инспекторов Министерства обороны. Он имел на это право как генерал армии. Это была не работа, а синекура. За маршалами и генералами армии сохраняли прежнее содержание, кабинет, машину, дачу, адъютанта, и они могли писать мемуары. Но Николай Анисимович не успел насладиться своим новым местом. Новый генеральный секретарь приказал партийным инквизиторам и людям из КГБ заняться Щелоковым.

В июне 1983 года Главная военная прокуратура возбудила уголовное дело, основываясь на материалах ревизии Хозяйственного управления МВД. Следствие пришло к выводу, что начальник ХОЗУ генерал-майор Виктор Андреевич Калинин организовал «преступную группу расхитителей социалистической собственности и путем злоупотребления своим служебным положением систематически похищал государственное имущество, обращая его в свою собственность и собственность других лиц».

По материалам этого дела собирались посадить и Щелокова.

Секретарь ЦК Константин Устинович Черненко показал своему помощнику Виктору Васильевичу Прибыткову заключение Военной прокуратуры о Щелокове. Прибытков прочитал, что бывший министр «захапал в личное пользование несколько служебных “мерседесов”, что не брезговал забирать к себе домой и на дачу, а также раздавать близким родственникам арестованные милицией вещественные доказательства и конфискованные произведения искусства и антиквариата…

Члены семьи Щелоковых были замечены в обмене в банках огромных сумм в потертых, захватанных, довольно ветхих рублях… Щелоков и его семья не гнушались деньгами, которые следователи ОБХСС вытряхивали из чулок и закопанных в землю бидонов своих “криминальных подопечных”. Деньги, изъятые в “теневой экономике” у созревших раньше перестройки “цеховиков” и “рыночных воротил”, менялись на новые более крупные купюры, обращались в личный доход и без того не бедного министра…».

Щелоков обращался за помощью к Черненко. Он надеялся, что Константин Устинович не бросит его в трудную минуту, ведь они оба были брежневскими людьми. Черненко его принял, но в помощи отказал.

«Щелоков, — вспоминает Прибытков, — появился в дверях черненковского кабинета в привычном мундире. Он был весь увешан наградами. Медали и ордена тонко потренькивали при каждом его, как мне казалось, несколько неуверенном шаге. Лицо Щелокова, покрытое багровыми пятнами, все равно оставалось общего землисто-серого цвета. Бывший министр, кажется, не замечал ничего и никого вокруг: он шел к двери по будто бы начерченной прямой линии. Руки его дрожали…»

Щелоков приносил Черненко справку о том, что он оплатил через банк стоимость двух «мерседесов», предназначенных для МВД, но оказавшихся в личной собственности семьи министра.

— Этим он хочет сказать, что не надо рассматривать его вопрос на пленуме. — Черненко говорил с одышкой, его душила не столько астма, сколько гнев. — Как он мог? — несколько раз повторял Черненко один и тот же вопрос, горько качая головой…

Щелоков жил в доме 26 по Кутузовскому проспекту — в одном доме с председателем КГБ Андроповым. Говорили, что жена Щелокова в отместку подстерегла соседа на лестнице и выстрелила в него. Выстрел повредил почку, но Андропов выжил. А сама Светлана Щелокова выбросилась из окна…

В реальности в Андропова никто не стрелял. А Светлана Владимировна Щелокова покончила с собой за год до самоубийства мужа. 19 февраля 1983 года она выстрелила в себя из немецкого пистолета «ортгис», подаренного Щелокову ветеранами, после прогулки с мужем на государственной даче в Серебряном Бору. Это произошло через два месяца после того, как Андропов снял ее мужа с должности.

6 ноября 1984 года указом Президиума Верховного Совета СССР он был лишен воинского звания «генерал армии». 12 ноября в квартире Щелокова провели обыск. Изъяли сто двадцать четыре картины, в том числе полотна Саврасова, Бенуа, Куинджи…

7 декабря персональное дело бывшего министра рассматривалось на заседании Комитета партийного контроля при ЦК КПСС. Щелоков отрицал предъявленные ему обвинения. Но члены КПК проголосовали единогласно: «За грубое нарушение партийной и государственной дисциплины, принципов подбора, расстановки руководящих кадров, злоупотребление служебным положением в корыстных целях в бытность министром внутренних дел СССР члена КПСС Щелокова Николая Анисимовича из партии исключить».

Таков был порядок, унаследованный еще от сталинских времен: сначала отобрать партбилет, а потом сажать, чтобы за решеткой не оказался член партии… Председателю КПК Михаилу Сергеевичу Соломенцеву потом доложили, что Щелоков, выйдя из зала, зашел к нему в приемную, спросил у дежурного секретаря, вернется ли хозяин в свой кабинет после заседания. Видимо, хотел поговорить. Но ждать не стал, ушел.

12 декабря указом Президиума Верховного Совета Щелоков был лишен звания Героя Социалистического Труда и всех наград, кроме полученных на войне. Щелокову позвонили из наградного отдела Президиума Верховного Совета СССР и предупредили, что награды придется сдать. Николай Анисимович сказал, чтобы приходили в три часа.