Кстати, он вел себя безупречно – прибежав с работы, тут же хватал Мальчика на руки. Пытался накормить, пел песенки, ставил пластинки, рассказывал сказки. Но на маленьком личике сына не было ни единой эмоции. Хотя Анне казалось, что он ее узнает. Нет, вряд ли, ей просто хотелось так думать. Никакой радости узнавания у него не было. Правда, и испуга не было. Ничего на его личике не было – ни испуга, ни радости, ни улыбки.
Ни-че-го.
Она вспоминала соседского мальчика-дауна: тот улыбался, ходил, самостоятельно ел, громко плакал. Любил мороженое и вафли с карамелью, после которых облизывал пальцы. Он обожал мать и стремился к другим детишкам. А у них с Мареком никогда не будет и этого…
А Марек верил. Верил и надеялся, что все как-то выправится. Лучшие врачи, самые знаменитые светила, грязевые курорты, бесконечные массажи и упражнения, и все по кругу, по кругу…
– Медицина идет вперед, – храбрился он. – И я уверен…
– Пожалуйста, хватит! – перебивала его Анна. – Я не могу это слышать! Неужели ты действительно веришь? Неужели ты не понимаешь? Не понимаешь, что он… он растение!
И все-таки каждый шажок, минимальный, мизерный, они считали великой победой. Мальчик взял ложку, и ерунда, что ложка упала. Он смог удержать ее пару секунд! Не без помощи, но все равно. Мальчик поставил кубик на кубик. Мальчик полусидит в подушках и почти не заваливается. Кажется, Мальчик узнал мелодию и обрадовался. Или им показалось? Мальчик лизнул мороженое и захотел еще. Мальчик любит клюквенный кисель. Требует – показывает глазами – в кровать любимого плюшевого слоника. Это был не просто прогресс – это была победа.
На все курорты ездили вместе, Марек ни разу не отпросился в отпуск с друзьями. Не сбегал в компании, перестал ходить в кино и в гости. Зато гордо выгуливал коляску с ребенком на улице. Он не стеснялся его, а Анна… Анна терялась среди людей, тушевалась и опускала глаза.
Мама помогала. Приходила и приносила то суп, то гуляш, то кастрюлю с бигосом. Это здорово выручало. Но на руки Мальчика не брала – боялась. Или брезговала? Подойдет, глянет издали и с тяжелым вздохом отходит. На его успехи реагировала вяло. «Я рада», – отвечала она, не проявляя ни малейшей радости. Наверное, ей эти победы казались настолько незначительными, что не о чем и говорить. Когда Анна с Мареком радовались, бурно обсуждая достижения Мальчика, пани Малиновски смотрела на них с такой жалостью, с которой смотрят на душевнобольных.
Марек и Анна совсем не ссорились. Спорили иногда, но не ссорились. Видя, как она устает, он обнимал ее и целовал ее волосы.
– Как я люблю твои кудряшки! – Он гладил ее по голове. – Шелковые и нежные, как ты сама.
Она ни разу не усомнилась в нем, ни разу ни в чем не заподозрила, ни разу не заревновала. Они по-прежнему были единым целым, этакой глыбой, непробиваемой скалой, которая устоит перед всем, перед самым опасным и сложным, потому что глыба эта, эта скала, состоящая из двух молодых, усталых, замученных и неопытных людей, не имеет зазоров, разломов и трещин.
А вот в постели все изменилось – Анна не могла оставаться прежней. Она не могла горячо, как раньше, ласкать его, стонать от наслаждения, шептать «ужасные» слова. Она понимала, что ему это нужно. Он молодой и здоровый мужчина, она не может, не должна ему отказывать. Но не получалось. Он обнимал ее, а она думала о сыне. Как они могут заниматься этим, когда за стеной спит их Мальчик? Она всегда думала о Мальчике, каждую минуту. И еще – о той несправедливости, которая выпала на их долю.
Амалия приходила редко и только по вечерам, зная, что племянник уже спит. В детскую не заходила, заводила разговор ни о чем – о новом платье, о замшевых ботиках. «Цена тааакая!» – Амалия закатывала глаза. Еще она жаловалась на коллег, на мать, ставшую к старости страшно занудной, критиковала знакомых, рассказывала про новинки кино. И лишь перед самым уходом нехотя спрашивала:
– Ну а что у тебя? Все нормально?
Анна понимала: сестра боится, что она начнет жаловаться, плакать, проклинать и рассказывать про свою жизнь. Она улыбалась и повторяла за сестрой:
– Да, у нас все нормально, не беспокойся.
Можно подумать, Амалия беспокоилась! Со вздохом облегчения сестра убегала.
«Не на что обижаться, – уговаривала себя Анна. – Во-первых, Амалия есть Амалия. А во‐вторых, никто не хочет слушать про чужое горе. И видеть его – тем более».
Свекровь пришла к ним спустя год после рождения Мальчика. Пани Эстер молча подошла к детской кроватке, отодвинула полог, чуть наклонилась, чтобы получше разглядеть внука. Ее лицо исказилось гримасой боли.
– За что? – шептала она. – Ты мало у нас отнял? Тебе было мало Бейлки, Моше, Иосифа и Рахель? Ты, видно, забыл про Марека – конечно, – ему было всего три месяца! Я думала, мы с тобой давно рассчитались. А нет, ты хочешь еще! Еще и этого ребенка, все тебе мало. Я проклинаю тебя!
Анна вздрогнула.
Не снимая черного бархатного плаща и крохотной шляпки с вуалью, сидя на краешке стула и прижав к лицу руки в кружевных перчатках, Эстер повторяла, как умалишенная:
– Мало! Все тебе мало! Когда же ты успокоишься! Бедные мои дети! За что это вам? Ладно мне, но вам?
Пытаясь успокоить мать, Марек обнимал ее, совал стакан с водой, но она отталкивала его руки и продолжала причитать.
– Пани Эстер, – дрогнувшим голосом заговорила Анна. – Не стоит так реагировать. Мы… мы так любим его! И мы даже… счастливы.
– Дура, – коротко бросила свекровь. – Счастлива? А мой сын? Он тоже счастлив?
Анна посмотрела на мужа.
Тот скорчил мину, дескать, не обращай внимания! Ты все знаешь про эту актрису!
Но потом случилась странная и почти необъяснимая история. Эстер не смогла полюбить единственного сына, красавца и умницу, здорового и крепкого ребенка, а к внуку она привязалась. Почти каждый день являлась в их дом, хватала на руки Мальчика, и на ее бледном, печальном, не знавшем улыбки лице расцветала счастливая улыбка. Помощи от нее, разумеется, не было. Да ее никто и не ждал. Хотя нет, не так: то, что она полюбила Мальчика, было больше чем помощь, хотя ее ежедневные визиты раздражали даже спокойную и выдержанную Анну, что говорить про Марека. Но Анна всегда встречала ее с улыбкой: видела, чувствовала, это была настоящая, глубокая привязанность и любовь.
– Какой он милый, – без конца повторяла пани Эстер. – Нет, Анна, ты посмотри! Он меня узнает! Ты не веришь? Смотри – он улыбается!
Стараясь сдержать вздох, Анна, конечно, кивала. Улыбка… Какая улыбка? Гримаски, толкуй их как хочешь.
Возясь на кухне, она слышала нежные причитания и в который раз поражалась.
– Радость моя ненаглядная! Солнышко ясное! Ах, какой чудный мальчик! Ни у кого нет такого чудесного мальчика!
А Марек ревновал – вот дурачок! Ревновал и раздражался:
– Представляю, как она тебе надоела! Выдержать мою матушку – дело нелегкое. Очень сочувствую! – И добавлял с тяжелым вздохом: – Ну ты же знаешь, она человек нездоровый…
Все так. Но Анна искренне радовалась, что бедная Эстер была способна на чувства. Значит, не все выгорело в ее несчастной душе, что-то осталось.
Через пару лет они ко всему почти привыкли. Им выпала такая судьба, что поделать. Значит, надо жить и по возможности радоваться. Или по крайней мере стараться не падать духом. Делали вид, что у них все так же, как в обычных, нормальных семьях. Иначе никак.
Они отмечали дни рождения Мальчика, и бабушки приносили подарки. Мама пекла свои знаменитые пироги и эклеры. Иногда заезжал, вернее заскакивал, свекор – коротенько, на двадцать минут. Торопливо выпивал рюмку коньяка, закусывал пирожком, желал всем здоровья и исчезал: «Дела, извините!» На Мальчика он не смотрел. Увидев мужа, Эстер опускала голову, да и он делал вид, что ее и вовсе нет в этой комнате. После его ухода все переглядывались, понимали – отношений там нет никаких, кроме соседских.
Пан доктор все еще был очень хорош собой, подтянут, строен и моложав, всегда загорелый и модно, с иголочки одет. Словом, красавчик. Все знали, что у него молодые любовницы. Эстер это не интересовало, и она, и муж жили своей жизнью. Только раньше ее жизнь не имела смысла, а теперь в ней были и смысл, и радость – ее обожаемый Мальчик.
Именно Эстер нашла знаменитого профессора в Швейцарии, господина Бойца, специалиста по нервным болезням, списалась с ним и договорилась, что они привезут к нему ребенка.
В январе поехали в Базель. Анна, Эстер и Мальчик. Марек не смог отпроситься с работы. Швейцария поразила Анну чистотой, кукольностью, ненастоящестью, сказочной, словно нарисованной, красотой. Горы и поля, леса и реки, бесконечные озера – все казалось игрушечным. Разместившись в отеле и передохнув, они заказали такси и отправились на прием.
Профессор Бойц был немолод и нехорош собой – огромный, сизый, как слива, нос нависал над большой оттопыренной губой. Но был он мил и любезен – внимательно осматривал Мальчика, проверял на рефлексы, гугукал и улыбался, словно пытался его рассмешить. Затаив дыхание женщины ждали заключения профессора. Им казалось, что они ждут приговора. Впрочем, так оно и было – приговору швейцарского профессора можно было верить.
Наконец он уселся в глубокое, блестящее, малиновой кожи кресло, снял очки, протер их белейшим носовым платком, снова надел на толстый сизый нос и поднял глаза на двух замерших, перепуганных женщин.
Увы, его вердикт был невеселым.
– Да, малые подвижки есть, вы героические женщины, массажи и прочее продолжать, курортами не пренебрегать, но это лишь для поддержания состояния, но никак не для его улучшения. Все, что можно, вы уже сделали. И, увы, вряд ли сможете сделать что-то еще. Главное – удержать то, чего вы достигли. А достигли вы многого! Я впервые вижу такую самоотверженность и такую волю, дорогие дамы! Я выпишу вам витамины, советую купить их здесь, а не в Польше. Нашей фармакологии я доверяю больше. И еще, – он поднялся из скрипучего кресла, – я желаю вам сил. Сил и терпения. Ваш путь труден, а результат стараний, к сожалению, минимален. И все-таки рук не опускайте. Когда бессильна медицина, тогда помогает любовь, поверьте моему опыту. И можно совет?
Анна кивнула. Застывшая Эстер сидела с прямой спиной и смотрела в стену.
Профессор улыбнулся:
– Оставайтесь на пару дней в Базеле, милые дамы! Прогуляйтесь по магазинам, посидите в кафе. Как вы знаете, у нас лучший в мире шоколад. Пообедайте в ресторанчике у озера, там подают великолепную форель. Сделайте себе подарок. Поверьте, это придаст вам сил и улучшит настроение. И еще – прошу меня извинить…
– За что? – удивилась Анна.
– За то, что не смог вас обрадовать…
В Базеле они провели еще два дня, Анна торопилась к мужу.
Четко выполнили пожелания профессора – гуляли по улицам, пили кофе в маленьких кафе, ели шоколад и пирожные, пообедали в ресторанчике у озера.
Почти все время Эстер молчала. Пытаясь ее разговорить и хоть как-то оживить, Анна предлагала ей зайти в магазины.
– Ах, какая милая шляпка, а какие изящные полуботинки! – пыталась щебетать она, ни черта не понимая ни в шляпках, ни в обуви. Не глядя на витрины, Эстер проходила мимо. В поезде, уставившись в темное, почти черное окно, она даже не прилегла.
Анна с тревогой подумала, что по приезде надо обратиться к лечащему врачу. Видимо, у бедной свекрови от расстройства началось обострение. После поездки в Базель Эстер пролежала в больнице почти два месяца.
А жизнь текла своим чередом. Анна давно привыкла к ее размеренности: все четко, по расписанию. Умывание, завтрак, гимнастика, массаж. Прогулка, обед, дневной сон, книжка на ночь, колыбельная и пластинка классической музыки. Ей казалось, что Мальчику нравился Моцарт. Вернее, ей очень хотелось в это поверить.
Они давно привыкли к своей жизни. Привыкли обходиться без шумных молодежных компаний, вернее – отвыкли от них. Отвыкли ходить в гости, ездить в отпуск вдвоем. Не на детский грязевой курорт, а именно в отпуск, на море. Иногда отпускала мама, и они выбирались в кино. Но там было нервно и беспокойно – как дома, все ли в порядке? И на обратном пути они почти бежали. А так хотелось пройтись спокойным, размеренным, прогулочным шагом, в погожий день посидеть на скамейке, зайти в кафе, съесть мороженое. Как хотелось оказаться в шумной компании сверстников, среди молодежи, их громкого смеха, свежих анекдотов и новостей. Выпить вина, охмелеть и хотя бы на пару часов забыться. Забыть.
Но нет, ничего этого не было. Марек ходил на работу – какая-то передышка, общение с людьми, другая обстановка.
У Анны ничего этого не было. Спасали только книги – счастье, что она любила читать. На час или два, погружаясь в мир чужой жизни, она забывала о своей. И, конечно, цветы! Цветы тоже были спасением – пока Мальчик спал в кресле, она возилась с цветами: подрезала, окучивала, удобряла, рассаживала, пересаживала, и это давало ей силы.
После больницы Эстер вновь стала бывать у них в доме. Анне казалось, что свекровь не может смириться с тем, что ее обожаемый внук никогда не поправится, никогда не сможет ходить, самостоятельно есть, принимать душ. Не сможет понимать то, что написано в книгах, общаться с другими детьми, ходить в школу. И еще куча всяческих «никогда», которые ей не давали покоя.
Эстер продолжала искать медицинских светил, читать медицинские журналы, писать письма врачам. Анна понимала: все бесполезно. То, чего они сумели достичь, – вершина. И на этой вершине им предстояло одно – удержаться.
Сидя у кроватки Мальчика, свекровь застывала, словно спала с открытыми глазами.
В ней больше и больше проявлялись различные странности – на вопросы она отвечала не сразу, отрывисто и часто невпопад, ела меньше, чем обычно, не обращая внимания на то, что лежит у нее в тарелке. И главное – Эстер окончательно потеряла интерес к своей прежней светской жизни: оборвала связи с подругами, перестала ходить в театр и радоваться нарядам, могла неделями ходить в одном платье, чего раньше с ней никогда не было.
У Анны рвалось сердце.
– Мальчик – это все, что я люблю на этом свете, – однажды сказала свекровь.
Анна принялась ее горячо убеждать, что есть Марек, прекрасный, здоровый, красивый и умный сын, что есть она, Анна, любящая ее искренне и нежно.
Но Эстер сказала, грустно улыбнувшись:
– Вы оба в моей любви не нуждаетесь. А Мальчик… Ему она необходима, как ты этого не понимаешь?
С Мареком все было по-прежнему. Он был нежен с Анной, приходя с работы, бросался к сыну и, кажется, стал наконец жалеть свою мать.
Ночами они разговаривали. Как всегда – обо всем. Он рассказывал ей смешные истории про коллег, про дурака-начальника, про немолодую, кокетливую, мечтающую выйти замуж секретаршу, про своих товарищей – словом, про все.
Анна слушала и думала: «А ведь где-то есть жизнь, сплетни, разговоры, шутки, походы на обед и на кофе, споры о политике, о книгах и фильмах. Люди планируют покупки, отпуска, путешествия. Ходят в гости и в театры – в общем, живут. Живут все, кроме меня, даже Марек и его мать. Даже у них есть что-то личное». Но тут же стыдилась своих мыслей и ругала себя.
Она жалела себя, еще как жалела! В сотый, в тысячный раз задавая один и тот же вопрос: почему? Почему это случилось именно с ними? Ответа по-прежнему не было. Только вспоминались мамины слова:
– У всех свои беды. Ты думаешь, мне было легко, когда не стало отца? Две маленькие девочки и я без специальности. Как жить, что делать? Я ничего не понимала. Но ничего, справилась – глажку брала на дом, ходила на уборки, много чего было, вспоминать неохота. Спасибо одной доброй женщине – посоветовала окончить курсы бухгалтеров, никогда ее не забуду. Знаешь, сколько я выла в подушку – так было плохо! Одиночество, Анна. Ничего нет страшнее. А у тебя есть Марек! И это ой как много, Аннушка! А тогда всем было несладко – война. Столько вдов, столько сирот…
Анна кивала:
– Я знаю, мама. Но у тебя были две здоровые девочки! А это немного другое.
Мама разводила руками.
Да, Марек был Анне другом. Самым большим другом. Опорой и помощником. Отцом, старшим братом, любимым, мужем – он был всем. Только перестал быть любовником.
Тонкое женское устройство. Не женское – материнское.
Однажды сестрица спросила:
– Слушай, Анна. А ты спишь с мужем?
От неожиданности Анна растерялась.
– А тебя это очень волнует? – дрогнувшим голосом спросила она.
– Меня нет, – усмехнулась Амалия. – Это тебя, моя милая, должно волновать. Молодой и красивый муж у тебя, а не у меня!
– Все завидуешь, – вздохнула Анна. – Ну да, есть чему позавидовать…
– Да брось! – ответила сестра. – Завидую! Да, ты права – завидовать тебе было бы странно. Нет, Анна, я не завидую. Просто, прости, у него голодный глаз. Понимаю, тебе не до того и ты этого не замечаешь. А я-то вижу. Он и на меня смотрит, как голодная собака на кусок колбасы. Хотя у нас с ним отношения так себе, я знаю, что он меня не жалует. Это я так, по-родственному, предупреждаю, чтобы ты была осторожнее.
– По-родственному, – не сдержавшись, с сарказмом повторила Анна. – Ну да, ты же у нас красавица – самая сексапильная женщина Кракова! И самый аппетитный кусок колбасы!
Амалия пожала плечами:
– Ну смотри, дело твое. Просто все эти командировки, девицы… Сытый не устоит, а уж голодный…
Анна злилась на сестрицу, но понимала – права. И про командировки права, и про красивых девиц, которых вокруг было в избытке – польки всегда славились красотой. Только ей не повезло – красотой она не блистала. Да и никогда не считала, что это главное. Что делать, вот в чем вопрос… Изображать желание и страсть Анна не умела и считала это обманом. К тому же актрисой она была никудышной. Но над словами сестры призадумалась.
В конце концов, если у него и бывают случайные связи, она это поймет. Конечно, ей лучше не знать! Но если узнает, точно простит! Простит, потому что чувствует свою вину. А если связь окажется неслучайной? Если он влюбится? Марек порядочный, честный и ответственный человек. Но мужчинам часто сносит голову от хорошего секса, это факт известный, и никто от этого не застрахован. Ну, если случится, значит, Анна его поймет и отпустит. Да, точно отпустит, не будет удерживать.
Правда, после того разговора с Амалией она стала внимательнее – присматривалась, даже принюхивалась: не пахнет ли от него другой женщиной? Заглядывала в глаза, наблюдала. Была уверена, что что-то заметит.
Но нет, ничего этого не происходило: муж по-прежнему приходил вовремя, минута в минуту, из командировок торопился домой и всегда возвращался с букетом цветов и коробкой конфет. У двери сжимал Анну в объятиях, зарывался в ее волосы, громко вдыхая их запах, и шептал, что соскучился. Вряд ли он был хорошим актером… А уж лжецом точно не был.
Ну и вообще тему эту она скоро оставила, мудро решив, что будет как будет. Не до того ей, проблем столько… справиться бы.
* * *
На завтрак Марек опоздал. Явился хмурый, небритый, насупленный.
Анна вопросов не задавала. Наверняка что-то в семье, а значит, не ее дело. И пусть он всегда говорит, что они самые близкие люди, ближайшие родственники и Анна его лучший друг, без спросу на его территорию она не ступала. Все так, да, родственники, друзья, и все же там давно другая семья. И она, Анна, не имеет к ней отношения.
Завтрак прошел в молчании.
Выпив кофе, Марек откинулся на спинку стула.
– Шира вывихнула ногу. Сильно. – Он снова нахмурился. – Идиотка! Сколько раз я ей говорил, чтобы не надевала высокие каблуки, но нет же, какое! Сама как пожарная каланча, а тут еще каблук в десять сантиметров, чтобы на мужиков смотреть свысока, – хмыкнул он, – точно тебе говорю!
– Брось, – ответила Анна, – женщина на каблуках – это красиво. Ноги здорово удлиняет. Впрочем, твоей жене удлинять ноги не надо, – улыбнулась она, – у нее и так все в порядке.
– С ногами да, – буркнул он, – а вот с головой… Плачет от боли и тут же кричит: у меня важное собрание, мне надо было выглядеть!
– Она молодая женщина, – мягко сказала Анна, – и ее это волнует, ты должен ее понять. Ну бывает, не повезло. Наложат шину или еще что-нибудь, возьмет болеутоляющее, отлежится пару недель. Отдохнет! Поспит, почитает. А тут и нога пройдет!
– Две недели? – он вытаращил глаза. – Ты шутишь?
Анна еле сдержалась, чтобы не рассмеяться:
– Как минимум.
Марек покачал головой:
– Нет, невозможно. Две недели, господи! Да я чокнусь за две недели! – И тут же хитро подмигнул: – Не-а, не чокнусь. Придумал – уеду к Йосе в кибуц, давно собирался, а все никак! А вот и причина! – И, облегченно выдохнув, довольный своим прекрасным решением, разулыбался.
– А ухаживать за больной супругой? Подавать ей чай, бутерброд, яблоко? Ты не прав! Некрасиво. Ты должен быть рядом. А к Йосе еще съездишь, сколько там ехать? Сорок минут?
Марек махнул рукой и посмотрел в сторону.
– Что ты вообще знаешь, – проворчал он, – чтобы судить…
– А я и знать не хочу, – рассмеялась Анна. – Это твой прайд и твоя территория!
В общем, похоже, они немного поссорились. Анна ушла к бассейну, Марек, кажется, в номер.
«Не все так спокойно в Датском королевстве, – думала Анна. – Шира человек сложный, с сильным характером. Мареку непросто. Но это его выбор и его семья. В конце концов, они прожили много лет, родили и вырастили двоих детей, и коней на переправе не меняют. Так что терпи, мой дорогой, у всех своя ноша».
Встретились в обед. Марек был по-прежнему раздражен, хотя изо всех сил и пытался это скрыть. Осталось два дня! Да и ссориться с Анной? Их ссоры – вернее короткие разногласия – можно было пересчитать по пальцам. Обычно они спокойно, без криков спорили – Анна и скандал вещи несовместимые, – и все, тут же забывали. Или сделали вид, что забывали. В сердце уж точно не оставалось ни обид, ни претензий. Только сожаление, что он ее расстроил.
Анна никогда не напоминала о разногласиях, в ее лексиконе не было слов «я была права, я тебе говорила, я предупреждала». Ей были чужды эти обычные женские штучки – укорить, подцепить, задеть и напомнить. Ни разу она не напомнила о его не очень симпатичных поступках или высказываниях.
Анна великий миротворец и примиритель, Анна за мир во всем мире, а уж в семье… Это она, Анна, научила его жалеть и прощать его несчастную мать.
Более миролюбивого и мягкого человека он не встречал. Миролюбивого, терпеливого и незлопамятного.
По крайней мере он не встречал. Правда, опыт, если честно, был небольшим. Но твердо знал – таких, как Анна, нет, не бывает.
Почему так безжалостно распорядилась судьба? Почему эта чертова жизнь развела его с Анной? Почему уготовила им такие испытания? Ведь если бы все было нормально, как бы спокойно и счастливо они прожили свою жизнь – в любви и понимании, в полном единении душ. Или он сам во всем виноват? Да, скорее всего. Но ведь Анна тогда поддержала его, сказав, что он прав и она с ним согласна! Это она настояла! Если не она, он бы не уехал!
Анна сильная. А он – слабак, тряпка, легко согласился. Даже не смог сдержать выдох облегчения – как хорошо все сложилось! Но он и вправду не мог. Не мог оставаться. Не мог жить в этом доме, есть, спать. Видеть каждый день ее больные глаза, трясущиеся руки, растерянность.
Она все понимала и отпустила его.
Ее великодушие и благородство безразмерно. Как и ее самоотверженность, нравственное величие. Да, звучит выспренно, но это чистая правда. Чище человека не было в его жизни. Чище и тоньше.
А теперь он, болван, портит ей настроение, срывается, укоряет. Кретин и эгоист. Дуться на Анну – ничего глупее и отвратительнее и не придумаешь!
Пройдясь по парку и кое-как успокоившись, он пошел в город и купил огромный букет кремовых роз. Бордовые, красные и прочие она не любила. Только кремовые, кажется, они называются чайные. Пахли они восхитительно.
В номере он побрился, надел свежую тенниску, побрызгался одеколоном, взял букет и пошел в ресторан – подошло время обеда. На него оборачивались все: и официанты, и гости, провожая его удивленными взглядами.
– Я похож на человека, идущего делать предложение? – пошутил он, наклонившись к соседнему столику, за которым сидела пожилая и очевидно богатая арабская пара.
Те страшно смутились, и дама извинилась по-французски. Поклонившись, Марек ответил также по-французски, арабская дама зааплодировала. За другими столиками тоже раздались хлопки. Он глянул на Анну. Та была смущена и испугана.
– Это тебе! – галантно поклонившись, он преподнес ей букет.
Растерянная Анна оглянулась, словно ища поддержки. Кто-то снова захлопал в ладоши.
Она пробурчала:
– Вот уж не думала, что к старости ты станешь пижоном и полюбишь театральные эффекты.
Марек со вздохом развел руками.
Но в целом все получилось – настроение у Анны было прекрасным, ужин удался, и они выпили по бокалу белого вина – на горячее была рыба, а с кофе позволили себе по кусочку шоколадного торта.
– И все-таки вкуснее, чем пекла твоя мама, я ничего не ел ни во Франции, ни в Италии! Пироги пани Терезы! Со сливами, вишнями, яблоками, эклеры с шоколадным кремом и трубочки со сливочным! Это шедевры, Аннушка!
Анна вздохнула.
– Только жаль, что я не любила сладкое. А кулинаркой мама и вправду была непревзойденной.
После ужина они долго сидели в парке, не возвращаясь к сложным проблемам, болтали по пустякам.
Хватит печалей и жалоб, в конце концов, у них остался всего один день! А про свою прошлую жизнь они когда-то дали слово не вспоминать. Правда, не всегда получалось, но старались изо всех сил.
Они прошлись по парку, где потрясающе пахло свежескошенной и политой травой, кустовой розой, оплетающей ограду, жасмином и липой. С Карпатских гор тянуло прохладой, вечерней свежестью и сыростью леса. Вдоль дорожек горели фонари, а мальчики-амуры из серого гранита были, как всегда, улыбчивы и веселы.
– Расскажи мне что-нибудь еще, – попросил он, – про Краков, про нашу улицу, наш – прости, твой – дом! Про наших соседей, про твою дуру сестрицу! Про все, что мы когда-то любили. Знаешь, я так скучаю по всему этому.
– Когда-то? – растерянно повторила она. – Ну почему же? Я и сейчас все это люблю. Но что рассказывать, Марек? Я тебе все сто раз рассказала! Повторюсь – какие у меня новости? Да никаких. Старость, болячки, что интересного? Ты бы приехал! Ну и…
– Мне тяжело, Анна, – перебил ее он. – Всегда тяжело туда возвращаться. Да и дела… все уже стало непросто. – Он усмехнулся: – Сама говоришь, старость, болячки!
– Ну, это не про тебя, – улыбнулась она, поплевав через плечо. – Тьфу-тьфу, не дай бог!
Как водится, он проводил ее до номера и, привычно чмокнув в щеку, погладил по волосам.
– Завтра последний день, – сказал он, пристально глядя ей в глаза. – Как быстро все пролетело!
– Как все хорошее, – улыбнулась Анна, – но спасибо, что было, правда? И в конце концов, мы едем домой. Я в свою любимую избушку, ты – в свой прекрасный дом. У тебя еще несколько месяцев будет море, а у меня, надеюсь, теплое лето. Тебя ждет семья, а меня – покой и уединение, то, к чему я привыкла и так полюбила. Жизнь войдет в привычное русло, и это прекрасно. А на следующий год, – улыбнулась Анна, – дай бог, мы встретимся снова. Здесь или в другом месте – какая разница? Если ты, конечно, не передумаешь, – рассмеялась она. – Но я все же надеюсь.
– Анна, – хрипло сказал он. – Ну что за дурацкая жизнь? Почему мы опять расстаемся на год?
– Дурацкая? – искренне удивилась она. – Что ты, Марек! Она прекрасна, эта жизнь! Прекрасна и удивительна. О чем ты! А наши встречи? Разве это не чудо?
Словно видя впервые, он внимательно смотрел на нее:
– Нет, все-таки ты, Аннушка, удивительный человек. Это тебя прекрасней нет, моя дорогая! Щедрей и прекрасней!
Махнув рукой, Анна смущенно рассмеялась:
– О да, куда там, прекрасная! Старуха в морщинах с костылем – лучшее из того, что ты видел!
– Лучшее, – без доли иронии кивнул он. – Самое лучшее.
– Все, все, – смущенно забормотала она. – Хватит, ей-богу! Лично я – спать! А ты, – она хитро прищурилась, – ты еще можешь порассуждать о чем-то подобном, но уже без меня, извини!
Поцеловав ей руку, он развернулся и пошел к себе.
В номере Анна села в кресло. Сильно дрожали руки и ломило затылок, хорошо бы померить давление. Кажется, высоковато… Но сил не было. Скинув блузку и брюки, Анна легла на кровать.
На тумбочке в высокой прозрачной вазе, издавая тонкий и деликатный запах, стояли чайные розы. Анна осторожно погладила нежные распустившиеся бутоны. И вдруг ей остро захотелось домой. Домой, в тишину, в одиночество, в привычный и знакомый по минутам распорядок и ритм: позднее пробуждение – сколько лет она не могла себе это позволить, – завтрак с кофе и булочкой, легкая уборка и, наконец, сад. Ее любимый сад, который спасал ее, лечил, давал силы. Сад, без которого она не представляла своей жизни. Ее цветы, кустарники, деревья, которые она знала наперечет, как знают семью и самых близких, с которыми она разговаривала, здоровалась и прощалась и по которым скучала в отъезде. Да, сад, ее сад. Ну и дальше по расписанию – в среду поход в магазин, в четверг, если есть настроение, небольшая готовка дня на четыре. В субботу по плану был рынок – домашний сыр, деревенские яйца, творог, сметана. В воскресенье кофе с Амалией в любимом кафе. В середине месяца, пятнадцатого или шестнадцатого, поездка на кладбище. Редко с сестрой, чаще в одиночестве. К этому пункту надо было готовиться – морально и физически. В понедельник – пылесос и мытье полов, тяжеловато, но пока по силам. Вечерами – книги, радио, иногда телевизор. И тишина, полная тишина. И еще свобода. Как ни крути, а свобода – это, знаете, счастье…
Как хорошо, что добираться до дома недолго – три с лишним часа в очень комфортном автобусе, а там полчаса на такси, и она дома! Как хорошо, что в Европе все близко! И как хорошо, что она так любит свой дом! Спасибо Эстер.
Да, скорее бы домой.
Что говорить, даже такие путешествия для нее тяжеловаты, даже такие близкие и такие чудесные. Да все, если честно, стало непросто.
Впрочем, когда было просто? Да и кто нам это обещал?
Последний день решили провести спокойно – процедуры, бассейн, послеобеденный отдых, сбор чемоданов и максимум – максимум! – прогулка по парку и бокал легкого вина отметить прекрасный отпуск.
Сборы Анну не волновали: четыре пары брюк – юбок она давно не носила, – несколько блузок и две пары обуви собрать минут десять, не больше. Разумеется, мешочек с таблетками, кое-что из ухода за кожей. Хотя это, право, смешно – она не из тех, кто следит за новинками и покупает дорогие кремы. Лучше всего, по совету опытной сестрицы, кремы аптечные, натуральные, безо всяких отдушек и добавок. Анну не волновали вредные отдушки и добавки, ей просто было удобно покупать кремы в аптеке – аптека пана Чижика находилась напротив, две минуты ходьбы. Знакомы они были тысячу лет, с молодого возраста. Если ей нездоровилось, она звонила пану Чижику, и он, перебегая дорогу, с удовольствием приносил ей лекарства.
Кстати, когда старый друг овдовел, а случилось это лет десять назад, он пришел к Анне и заговорил о «совместном проживании, чтобы украсить и облегчить оставшиеся годы». Анна еле сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Лысый и круглый как шар – казалось, он не идет, а катится, – вечно красный и потный пан Чижик! Вот это жених! Правда, потом стало стыдно: можно подумать, она большая красавица.
– А зачем? – осторожно осведомилась она. – Зачем нам с вами это нужно?
Утирая платком мокрое от волнения лицо, смущенный аптекарь удивленно и недоуменно захлопал глазами:
– Как же, пани Анна? А быт? А материальная составляющая? А помощь друг другу? Вдвоем всегда легче. И спокойнее, не так ли? Вам станет нехорошо – не дай бог, конечно! – я вызову «Скорую помощь». Мне – вызовете вы! Клянусь, я совсем не избалованный и не капризный, моя Зосенька, – всхлипнул он, вспомнив супругу, – готовила просто. Да и я ничего такого не требовал. Рубашки глажу сам, стиральной машиной и пылесосом пользоваться умею, в продуктах разбираюсь! Я не буду вам обузой, поверьте! Просто, – он громко вздохнул, – я совсем не переношу одиночества. Захожу в дом после работы, а там темнота. Это ужасно! И не с кем поговорить, совершенно не с кем! С сыном все коротко, он вечно занят. Друзья… Их почти не осталось. А поговорить хочется. Пожаловаться, поделиться. Человек должен общаться!
– Милый пан Чижик, – как можно мягче ответила Анна. – Это я стану вам обузой, уж поверьте. За все эти годы я так разленилась – сплю до полудня, в еде неприхотлива и почти не готовлю, целыми днями могу провозиться в саду, да и болтать – уж простите – отвыкла. По вечерам я читаю или слушаю музыку. В общем, жена из меня, – махнула рукой Анна, – так себе, честное слово. А собеседник тем более.
Казалось, пан Чижик вот-вот расплачется. И Анна поторопилась его утешить:
– Пан Чижик, – затараторила она, – вы замечательный человек и завидный жених. Обернитесь – вокруг море одиноких и тоскующих женщин! И каждая, уверяю вас – каждая! – будет счастлива составить вам пару. А меня вы простите. Я так привыкла к своему одиночеству, что не променяю его на самого лучшего мужа.
Пан Чижик все так же молча хлопал глазами. Вид у него был расстроенный.
– И я надеюсь, – вдохновенно продолжила Анна, – что вы на меня не в обиде и мы по-прежнему будем дружить.
– Что вы! – Он отчаянно замахал маленькими пухлыми ручками. – Конечно, будем, какие обиды, пани Анна? Просто… – Уголки губ опустились. – Просто я вас так хорошо знаю, вы порядочная и приличная женщина и вообще ответственный человек, а это я ценю больше всего! А искать, – он покачал головой. – Нет, дорогая. Не стану. Мало ли что? Мы с Зосенькой прожили чудесную жизнь. А тут еще нарвешься на какую-нибудь стервозу.
Нарвался. Бедный пан Чижик, все получилось как по сценарию! Как обхаживали его местные вдовушки и разведенки! Так нет, кривил рот: эта старая, эта страшная, у этой куча внуков и детей. В общем, выбрал он молодуху, немного за тридцать, работающую сиделкой у знакомой старой дамы. Узнав, что пан Чижик хочет жениться, девица изо всех сил стала его обхаживать. Еще бы – своя аптека, свой дом, машина. Ну и попался старый дурак. За год толстяк похудел на двадцать килограммов. Нет, ему это шло, да и для здоровья полезно. Постройнел «молодой», похорошел, надел джинсы, на этом дело и кончилось – женушка изменила ему с молодым и сделала ручкой.
Бракоразводный процесс длился долго. Соседи ходили на слушанья и божились, что сиделка преследовала только корыстные цели. Аптекарь нанял дорогого адвоката. Но все же молодая стерва отсудила машину и загородный дом, хорошо хоть не тронули городской дом и аптеку.
– Это ты во всем виновата, – смеялась Амалия. – Приняла бы предложение – ничего бы не случилось.
Анне смешно не было – она не Амалия, – и бедного Чижика было искренне жаль.
Господи, что за чушь лезет в голову! Да, чемодан она соберет за полчаса, это Марек пижон, обожает красивые вещи и умеет их носить, до сих пор ведь хорош, по сей день дамы смотрят вслед.
Лежали у бассейна и болтали. Настроение – Анна это чувствовала – у Марека было так себе, но он как мог это скрывал. И вправду, зачем Анне его семейные проблемы? Мужской эгоизм.
– Ты давно была у мамы? – наконец спросил он.
Анна ждала этого вопроса.
– Недавно, – ответила она. – Прибралась, положила свежие цветы. Мальчику – ромашки, а Эстер – белые лилии. Ты же знаешь, других она не признавала. Посижу, поговорю, и становится легче.
– На следующий год я обязательно выберусь, – не очень уверенно сказал он и добавил: – Да, обязательно. Давно я не был. Давно.
– Давно, – кивнула Анна. – Конечно, выберешься, – поддержала его она. – Я в этом уверена.
– Знаешь, – после долгого молчания проговорил Марек, – я ведь всегда скучаю по Кракову, сколько лет он мне снится. Старый город, наша улица, наши места. А приезжаю – и такая тоска. Вернее, печаль, так будет точнее. Но и тоска тоже, да… Сколько лет я там не живу, а не отпускает. Хотя говорят, родина там, где твой дом и твоя семья. Но ведь и там, в Кракове, мой дом, и ты тоже моя семья. Вот так и живу, сердце пополам. Всю жизнь, Аннушка, всю…
– Это нормально, – кивнула она. – Там детство, молодость. Молодые родители. Твой первый дом, друзья по школе, коллеги. Там было много хорошего.
– Там была ты, – глухо ответил он. – Ты и мы. Ладно, закончили! Пора на обед. – И он резко поднялся с шезлонга.
Вернувшись в номер, Анна в бессилии села на кровать.
Их совместное времяпрепровождение было прекрасным. Весь год она ждала этой встречи. Никого у нее ближе не было, ближе, чем он. Ближе, роднее, понятнее. Но при этом она понимала и ощущала, что эти встречи ее опустошают. Марек и их прошлая жизнь неразделимы. Их безмерное счастье и безмерное горе.
И всегда – всегда! – когда видит его, она вспоминает их прошлую жизнь. Хотя вряд ли она ее забыла – все это с ней навсегда, каждый день и каждую ночь. Да, у них был договор: на отдыхе об этом не говорить. Они и не говорили. Но это был театр, фарс. Находясь вместе, они не могли не думать об их общей жизни. Общем счастье и общей беде, которая была с ними, пока они живы, как ни крути, ни притворяйся и ни делай вид, что все в далеком прошлом.
И они знали, что это «далекое прошлое» их никогда не отпустит.
На ужине – конечно, с бокалом вина – он сообщил, что отвезет ее в Братиславу.
Анна замахала руками:
– Даже не стану об этом слушать! Приедет такси, мой автобус рано утром, твой – в ночи, и что? Тебе, немолодому человеку, болтаться туда-сюда, терять день? Нет и нет. Ты останешься здесь, поплаваешь в бассейне, отдохнешь днем, спокойно и вкусно поужинаешь и спокойно поедешь в аэропорт, сытый и отоспавшийся. Тебе и так предстоит «веселая» ночка. Марек, и думать не смей! Да и вообще, какой в этом смысл? Не люблю дурацкие поступки.
– Что-то вы раскомандовались, пани Ванькович! Разбушевались. И голос звучит о-го-го! Не ожидал от вас такой прыти! – рассмеялся он и со вздохом добавил: – Какой смысл, говоришь? Да простой, Аннушка. Побыть с тобой еще пару часов.
– Я, Марек, не люблю нелогичные поступки, – повторила она.
Кажется, он немного обиделся. Ну и ладно. В конце концов, это он раскомандовался. Пусть командует своей Широй и своими детьми.
– Ладно, – миролюбиво заключил он. – Понимаю, устала от моего общества. Старик-зануда не самый приятный партнер.
– Ты – старик? – искренне рассмеялась Анна. – Кокетничаете, пан! Это слово к тебе неприменимо. – И Анна подняла указательный палец. – Посмотри вокруг, все по-прежнему от тебя в восторге.
Он посмотрел на часы.
– Ладно, Аннушка. Осталось совсем мало времени. Может, пройдемся по парку? Вечер сегодня шикарный! – И он втянул носом свежайший горный воздух. – А завтра снова в жару. В зной. Правда, море. Это единственное, что примиряет с нашим климатом.
– Но зато у вас теплые зимы, – ответила Анна, – ни слякоти, ни снега, ни холодов!
– Ну да, – усмехнулся он, – как зарядят дожди, из дома не выйдешь. Ладно, все. Не скулю. А то вправду ворчащий и нудный старикашка.
Вечер был прохладным, и Анна быстро замерзла.
Захотелось в номер, в теплый душ и в теплую кровать. Проверить чемодан, полчаса почитать, написать эсэмэс Амелии и принять снотворное. В ночь перед отъездом без таблетки ей точно не уснуть: как-никак волнение. Дорога всегда волнение, а уж в ее возрасте… Да что говорить.
Дороги она всегда побаивалась, трусиха, заячья душа. Это Марек думает, что она великан. Какой там великан? Пожилая, одинокая, нездоровая и трусливая женщина. Вернее, старуха.
В семь утра он постучал в ее номер.
Анна сидела в полной готовности – свободные брюки, широкая майка, кроссовки. В дороге одежда должна быть удобной. На коленях сумочка с водой, лекарствами, расческой, леденцами, кошельком с деньгами и кредитные карты: одна – ее пенсионная, вторая – та, что сделал Марек и куда он ежемесячно отправлял ей довольно приличную сумму.
Сколько лет она с ним ругалась! Сколько билась! Как горячо и искренне убеждала его, что ей на все хватает. Обижалась, переставала отвечать на его звонки. Не помогало. Деньги поступали с завидной точностью. Потом силы кончились и Анна сдалась. Понимала, что бесполезно. Упрямый осел, не зря его так называла Эстер.
– Вот скажи, – говорила она, – что мне с ними делать? Тряпки мне не нужны, шкаф забит. Ем я скромно и мало, ты знаешь. Путешествовать одна боюсь, возраст не тот. Компаньонки у меня нет, Амалия не в счет, она не может уехать из-за мужа. Ну и что? Что мне с ними делать? Если только отдать на благотворительность?
– Делай что хочешь, – был ответ. – И вообще, отстань от меня с этими чертовыми деньгами. А мне куда их девать? Только не говори, что у меня дети! У этих детей есть все и даже больше! Я небедный человек, ты это знаешь. Только не знаешь, насколько небедный! В общем, так, Анна, считай, что я покупаю свое спокойствие. Такой вариант тебя устраивает?
Что оставалось делать? Только смириться.
– Готова? – улыбнулся он. – Ну что ты психуешь? Давай отменим машину, со мной тебе будет спокойнее?
Анна замотала головой:
– Нет и нет. И вообще, с чего ты взял, что я нервничаю?
– Ну да, – усмехнулся он, – ты, верно, позабыла, дорогая, что мы очень близко знакомы и что я вижу тебя насквозь. Ладно, упрямица. Выпьем кофе, и посажу тебя в машину.
Кофе выпили. От еды Анна решительно отказалась, но два сэндвича, которые Марек попросил официанта сделать в дорогу, ворча, засунула в сумку.
– А вода? – озабоченно спросил он. – У тебя есть вода?
Анна раскрыла сумку и показала ему бутылку.
Служащий взял ее чемодан, и, попрощавшись с заспанной девушкой на рецепции, они вышли на улицу. Такси стояло у входа, шофер тут же выскочил и принял чемодан, услужливо распахнул заднюю дверь – отель дорогой, публика отдыхает небедная, а значит, есть надежда на хорошие чаевые. Правда, с виду бабуля уж слишком скромная. Но это ничего не значит – миллионерши одеваются еще скромнее. В такси он давно, всякого повидал. И миллионерш в том числе.
– Ну, – сказал Марек, – будем прощаться?
Анна на минуту прижалась к нему и тут же отпрянула. Закинув голову, посмотрела ему в глаза:
– Береги себя, Марек! Это единственное, о чем я прошу!
– К тебе такая же просьба.
Потом взял ее под локоть и бережно усадил в машину. С шофером расплатился сам, не разочаровав его чаевыми. Тот едва не присвистнул и со счастливой улыбкой слишком рьяно рванул с места, но, тут же взяв себя в руки, выровнял ход, и машина плавно и величаво выехала с ухоженной территории пятизвездного отеля. Разноцветные флаги Евросоюза, России, Израиля и арабских стран мирно колыхались на ветру.
Марек стоял до тех пор, пока белое такси «Мерседес» не скрылось из вида.
Вмиг поникший и постаревший, красивый и видный пожилой мужчина по-стариковски зашаркал по выстеленным красной ковровой дорожкой ступеням. Он пошел в ресторан, но есть не хотелось: два двойных эспрессо, надкусанный круассан.
За окном начинался мелкий дождик. Анна всегда говорила, что дождь в дорогу – это прекрасно.
Марек в приметы не верил и тут же разнервничался. Скользкое шоссе, удлиненный тормозной путь. И почему в голову всегда лезут самые отвратные мысли? Почему он так устроен? Анна говорила, что это национальная особенность – повышенная тревожность. «Ваш народ пережил слишком много, немыслимо много, как ни один народ в мире. Ваша кровь навсегда отравлена беспокойством за своих родных. В ваших сердцах и памяти отпечатались такие страшные вещи, что вы не можете быть другими». Наверное, она права. Точно так было с детьми и женой – если нет связи или кто-то задерживается, у него в голове возникали самые страшные картины.
– Психопат, – говорила Шира. – Я тоже еврейка, но, когда наши дети отрываются на дискотеках, я сплю по ночам, а не торчу у окна.
– Сравнила, – возражал Марек. – Ты родилась здесь, у тебя всегда была родина. Да, история твоей и моей страны тоже невероятно трудна и кровава. И все-таки ты не сравнивай вас и нас, европейцев, переживших войну и Холокост, ты же знаешь историю моей матери и моих предков.
Он посмотрел на часы – прошло двадцать минут. Надо выдержать хотя бы еще пятнадцать, а уж потом позвонить. Шира права, он законченный психопат.
Дождь чуть покрапал, и на небо снова вывалилось огромное желтое солнце.
Анна смотрела в окно. Поля, лесочки, милые, ухоженные деревушки. Не пейзаж – услада для глаз! Ах, как хочется домой!
К своим милым и старым вещам, к пластинкам, чашке с дурацким розовым кальмаром, как хочется нарвать цветов и поставить их в любимую синюю вазу!
Хочется в свое кресло, немного потрепанное с боков, но удобнее его нет, на свою крошечную кухоньку, к своим чугункам и кастрюлькам. И еще хочется сварить холодник, настоящий холодник с огурцом, яйцом и сметаной, кисловато-сладкий, ярко-бордовый, к нему кусок ржаного хлеба с селедкой. И да, у нее припасена бутылка сладкой вишневки. Две рюмочки обязательно, за возвращение.
Как она скучает по своему шкафу с любимыми книгами и старыми журналами, по фотографиям на стенах, по картинкам, купленным у уличных художников, по фарфоровым фигуркам собак, которые она собирала когда-то.
В свой милый сад, в свое плетеное кресло! Флоксы уже отцветают, но их нежный, устойчивый запах будет держаться еще какое-то время. Не успеешь оглянуться, как придет время гладиолусов, астр и георгинов. Золотые шары почти закроют забор. Черноплодная рябина согнется под тяжестью веток, усыпанных ягодами. А яблоки? Прошлый год был слабенький, неурожайный. С одной стороны, это радовало – вечная мука с этими яблоками: пару корзин сестре, корзинку врачу, корзину пану Чижику, ну а дальше? Дальше приходилось придумывать: резать на дольки, сушить в духовке. Процесс долгий и муторный, на маленьком огне пять, а то и шесть часов! А ведь давно собиралась купить сушку для фруктов. Конечно, повидло – такое густое, хоть режь! Если есть настроение, можно испечь рогалики с повидлом, кстати, отличная штука – такое повидло вполне заменяет мармелад. А можно сделать и мармелад, и даже пастилу. Соседки варят, и получается превосходно. Но Анна не сластена, да и времени жалко. Сок, компот – тоже хлопотно. Да и кто все это съест и выпьет? Она точно нет. В общем, проблема. А яблоки у нее отменных сортов – айдорет, ее любимый лигол, декоста, чемпион. А какая вкусная груша конференц, лучший из сортов. А сливы, ренклод и венгерка? Любимое лакомство – джем из венгерки. А сочный и сладкий ренклод хорош на еду.
Анна представила свежую крку или рогалик, густо намазанные густющим сливовым джемом, и поняла, что проголодалась. Вспомнив про сэндвичи, заботливо положенные Мареком, она осторожно, словно воровка, приоткрыла сумочку и отщипнула кусок хлеба с ветчиной. Но от острого глаза шофера укрыться не удалось.
– Пани, – обратился он к ней, – хотите остановимся на заправке, и я куплю вам кофе?
Смущенная, Анна отказалась:
– Сойдет и так, большое спасибо! Кофе я выпью на автобусной станции, все равно надо как-то убить время, верно?
Он глянул на навигатор:
– Двадцать минут, пани! Двадцать минут, и мы будем на месте.
«Странно, что он не звонит, – подумала Анна. – Наверное, пошел в номер и уснул. Ну и слава богу». В первый раз он позвонил, когда она была в дороге, и еще пару раз когда уже была на автобусной станции в Братиславе. Анна злилась и отчитывала его, но он оставался непреклонен. Стоило об этом подумать, как раздалось пиликанье телефона.
– Все нормально, – монотонно отчитывалась она, – и даже отлично. Дождь? А, ну да, был. Минут десять, не больше. Сейчас ясно и сухо. Осталось совсем немного, минут пятнадцать. Послушай, занимайся своими делами! Кстати, как ты, позавтракал? Вот и иди отдыхать! Снова дождь? Замечательно! Слаще, чем в дождь, не спится! Иди в номер и ложись! А что с чемоданом? Еще не приступал? Как вы, мужчины, беспечны! Проверь все шкафы, не забудь про подарки и сейф! Все, все, отстала! Это тебе моя месть, – рассмеялась она. – Ну все, Марек, все. Нет, больше звонить не буду. Когда доберусь, напишу сообщение. Ну конечно, из Кракова, Марек! Три с половиной часа, ты о чем? Сесть, подремать, если получится, поглазеть в окно – и все, я дома! Конечно, домой на такси! С этим, слава богу, проблем нет. Да, да, все прекрасно! Голова? А почему она должна болеть? Нервничаю? Ничего я не нервничаю! Да, у меня все прекрасно, и настроение в том числе. Все, Марек, кажется, мы подъезжаем. Не волнуйся и не названивай, я тебя умоляю! Да, когда прилетишь, напиши. Сразу, слышишь? Ну все, пока. И еще раз большое спасибо! Все было чудесно!
Анне досталось место у окна, и она, задернув шторку, тут же задремала.
От дождя настроение совсем упало, и Марек окончательно расклеился.
Целый день торчать тут одному, практически до ночи. Он ненавидел одиночество. Это Анна привыкла к нему и даже получает удовольствие. А он нет – он от одиночества страдает. В номере он завалился в кровать. Скинул только кроссовки – черт с ним, с бельем, последний день.
Дождь то усиливался, то затихал. Он задремал, но вскоре проснулся. Разболелась голова, таблетки у него не было. «А надо бы, – подумал он. – Все кажусь себе молодым, а на деле… Как там Анна?» Он схватил телефон: уфф, слава богу, висело эсэмэс, что дорога была легкой, она дома и у нее все хорошо. Анна в Кракове, можно расслабиться. В городе, по которому он так скучал и в который боялся возвращаться.
* * *
Марек лежал и вспоминал картины из прошлого. Детство, мать, отец, большая и красивая квартира доктора Ваньковича.
Отец всегда безупречен: стрижка волосок к волоску, хороший одеколон, идеальные ногти, дорогой костюм и дорогие туфли – денди. Отец всегда выдержан и спокоен, никогда не повышает голоса, но почему-то маленький Марек его побаивается. Он какой-то чужой. И еще он вечно занят.
Мама… Красивая, тонкая, хрупкая. Узкие кисти рук, огромные черные глаза, тонкий нос с изящной горбинкой. Мама красавица. И большая модница. Какие у нее платья, какая обувь! Мама – сама элегантность. У нее всего в избытке: нарядов, духов, украшений. У нее есть прислуга. Мама – фея! Представить ее с веником в руках? Смешно. Мама – это ванна с душистой пеной, запах гиацинтов из ее комнаты, пушистые и легкие меха, в которые она кутает свои острые плечи. Мама – это театр, концерты классической музыки, кофе с пирожными, запах духов. Мама – это строгость, даже суровость и полное отсутствие ласки. Никаких поцелуев, никаких объятий. Мама сдержанна и строга, в этом они так похожи с отцом. Марека никто не целует, ни папа, ни мама. И еще маму почему-то все время жалко. Она красивая, богатая, но все равно какая-то несчастная – не может забыть того, что случилось с ее семьей. Мама не спит по ночам и часто болеет. Мамы часто нет в доме – мама то на курорте, то в клинике. Мама нездорова, это видно по ее глазам, печальным, тревожным, беспокойным, с навсегда застывшей тоской. Красивый сын, успешный муж, большая квартира, много денег – чего ей не хватает для счастья?
Она почти не обращает на сына внимания. В зоосад он идет с няней, а все дети с мамами и папами. По улицам тоже гуляет с няней. Няня хорошая, добрая, но ему хочется с мамой.
У них почти не бывает гостей – тогда для чего в столовой такой огромный стол?
У мамы есть несколько подружек, но эти дамы ему не нравятся – они вечно приподнимают холеными пальцами его подбородок и небрежно похлопывают по щекам.
Вечерами, после семейного ужина, проходящего в звенящей тишине, все расходятся по своим комнатам. Марек тоже плетется в свою. Там есть все – кровать, письменный стол, книжный шкаф и куча игрушек. Там пахнет мастикой от недавно натертого пола, и он ненавидит этот запах. В его комнате одиноко и грустно. Но друзей звать не разрешают – будет шумно, а у мамы часто болит голова.
Хорошо, что его отпускают к друзьям, Милошу или Йосе. И там, и там весело, шумно и светло. А у Ваньковичей же всегда горят только торшеры или настольные лампы, верхний свет мама не переносит, отец раздражается и говорит, что они как в кротовьей норе.
У Милоша веселая и добрая мама, она печет печенье с корицей и зовет их пить чай. Мама Йосика много работает, приходит усталая, но всегда приносит мороженое. И никто, никто не говорит им «потише» и не делает замечаний.
Лет в двенадцать он начинает кое-что понимать. После пережитого у мамы нервное расстройство и меланхолия, хандра и нарушение сна, маме снятся кошмары. От этого пережитого все проблемы.
У папы много работы и есть женщины. Это он узнает, приложив ухо к двери, где родители выясняют отношения. В смысле – ссорятся.
Мама говорит папе, что все знает про его «штучки», а папа отвечает, что имеет на это право.
– С такой жизнью, какую ты мне устроила, – шепотом кричит отец, – я имею право на все! И да, – охрипшим голосом говорит он, – умерь свои расходы и потребности! Второе кольцо за месяц, не многовато?
– Забери его, – спокойно и равнодушно отвечает мама, – оба забери. Мне они не нужны. Забери и сдай в магазин. И наконец спи спокойно! – И она смеется страшноватым и хриплым смехом. – Мне они не нужны, – повторяет она, – так, развлекаюсь. На пару часов хватает.
Так мама шутит. А вообще в их доме никто не смеется.
Однажды в кино он встречает отца и прячется за колонной. С отцом женщина. Наверное, именно про эти «штучки» говорила мама. Женщина молода и красива. Пожалуй, только сильно накрашена и полновата. Громко хрустя фольгой, пани ест шоколад и заливисто хохочет. На ее белых и пухлых руках много блестящих и крупных колец. Она вульгарна – он вспоминает это слово и наконец понимает, что это такое.