Роднее всех мне был Типач. Он был белобрысым, и его также называли Кяж. Типа Рыжий. Он жил со своей мамой Томой.

Тома

Это была незаурядная женщина, мать моего друга по двору Типача. Она была полькой по отцу. В нее и пошел Типач, голубоглазый и светлый. Тома была высокая, стройная, вульгарная женщина. Она сама имела мужиков, а не мужики ее. Во всяком случае, было такое впечатление. Толстозадые женщины-соседки, с которыми давно не спали мужья, завидовали Томе и ненавидели ее. Но она не замечала этого и со всеми была вежлива. Даже если ей фыркали вслед, она всем улыбалась.

Особенно во дворе тетя Тома любила меня.

Она курила, и часто ее можно было увидеть пьяной. Ее провожали домой мужики, и она этого не стеснялась, ей было плевать на общественное мнение. Для меня она была авторитетом, но я пока об этом не знал. Тома говорила, что ее сын Араик, он же Типач, – мой брат, потому что во дворе только у нас с ним были голубые глаза. Нам нравилось это слышать. Мама, естественно, была против этой дружбы и делала все, чтобы я с их семьей не имел ничего общего. Но чем больше мать протестовала, тем больше я убеждался, что мне тетя Тома нравится, что она клевая тетка и Типач мой друг – и все!

Тома часто оставляла Типача у нас дома и шла гулять с друзьями. Когда она воспитывала сына, это было слышно за квартал. У нее был низкий прокуренный голос и ненормативный лексикон. Мама ничего не могла поделать с этим, мы с Типачом дружили, ходили в ущелье и к ним домой. Дом у них был простенький: всего две комнаты, в углу стояли оранжевые пуфики, журнальный столик и мягкий диван, – во всяком случае, с нашей роскошью не сравнить. Зато было где бегать-играть. Мне у них дома было комфортно. Но иногда и я Типача приводил к нам домой, мама делала строгое лицо, но не могла нас не впустить. Тут в ней просыпался педагог, и, поскольку она начинала нас воспитывать, мы предпочитали играть или во дворе, или у него дома.

Однажды Тома оставила сына у нас и пошла в очередной раз гулять. Мы мирно играли, и мама начала нервничать, потому что было уже очень поздно, а от Томы никаких вестей. Мужа у нее, естественно, не было, и мама не знала, что делать. Вдруг слышим – скандал в подъезде. Тома блюет на дверь соседа этажом ниже и ругается матом. Араик стал жалобно ее звать. Вышла моя мать, что-то ей сказала. Наверное, что-то грубое. Тома маму выслушала, похлопала ее по плечу и повела сына за руку к себе на пятый этаж. Мама была в шоке. Она обвиняла отца, кричала на него, что тот не сказал Томе ни слова, даже не вышел на площадку, потому что ему наплевать на воспитание сына.

После этого случая мне запретили играть с Типачом. Я не понимал почему. Ведь это не он напился водки, не он ругался и блевал в подъезде. Мне запретили, и все. Но мы все равно играли во дворе.

Меня с Томой еще больше сблизил один случай. К нам во двор приходил один мальчик, у которого папа был не то вор в законе, не то закон в воре… в общем, авторитет, у которого был «мерседес», который, как говорили, он не то украл, не то купил у Владимира Высоцкого. Авторитета звали Ваник Козел. Я не понимал, как мог человек с кличкой Козел быть уважаемым. А его уважали и боялись. Его сын гордился отцом и всем говорил, что его отец – Ваник Козел. Притом сообщал это все с сакральным трепетом и уважением. Так вот – он, сын Ваника Козла, приходил к нам во двор, чтобы все испортить. Он ругался, просто так устраивал драки, цеплялся ко всем. У него была свита из таких же уродов. Он был прототипом олигархов девяностых годов. Тогда еще только заканчивались семидесятые, а иначе у него были бы все шансы попасть к нам в правительство.

Как-то нам это надоело, и я начал протестовать. Для сына Ваника Козла это было невероятным явлением, и меня вызвали в Разданское ущелье на разборку. Я уже пожалел обо всем, но делать было нечего: я принял вызов. Меня избили вдребезги, но не успокоились, как это обычно бывает у шакалов. Я стал как бы слабаком, и надо мной уже можно было издеваться. Как-то зимой сын Ваника Козла в очередной раз пришел к нам во двор и начал ко мне цепляться. Мы стали драться, и вдруг тетя Тома увидела это из окна пятого этажа и окликнула нас. Ребята сына Ваника Козла были наглые и взрослых не боялись. Они по-хамски ей ответили и стали ждать продолжения банкета. Тома спустилась в белых брюках, но не в сабо-каблуках, как обычно она одевалась, а в кедах. Она спросила, кто тут главный. Вышел сын Ваника Козла и нагло дунул ей сигаретным дымом в лицо. Тома развернулась и со всего маху ногой сбила ему шерсть с башки, потом ловко расправилась с остальными. Все опешили. Сын Ваника Козла был здоровым верзилой и старше нас. А Тома в этот момент была похожа на Брюса Ли или на Джеки Чана. Она уложила сразу троих. Я и не подозревал, что она знает столько приемов. Наверное, поэтому мужики ее сторонились. Главарь начал визжать, мол, он пожалуется отцу, самому Ванику Козлу! Тома выдала такой грязный пятиэтажный мат в адрес его отца и всех членов его семьи, что у нас отвисли челюсти. Потом она начала изощряться и показывать все руками. Мне стало смешно. Все убежали так быстро, как будто она все, что сказала, прямо сейчас на улице претворит в жизнь.

Она была красива и божественна. Хрупкая, высокая, в белых кедах на снегу, с крупными губами и львиным взглядом, с растрепанными светлыми волосами. У нее были голубые глаза, как у кошки, и грубые руки, как у мужика. Она была рыжей пантерой, у которой хотели украсть котенка. Тома меня подняла из снега, отряхнула, за руку повела к себе домой.

– Идем, мой Ёжик-джан. Сейчас придет Араик из магазина и принесет нам вкусную докторскую колбасу.

Мы ели колбасу с горячим хлебом-матнакашем. Пили сладкий чай. И я понял, что тетя Тома может все! И неважно, пьет она или гуляет направо-налево. Она наша тетя, моя тетя Тома – и все!

Спаситель

У нас в Разданском ущелье на берегу стояла электростанция. Говорят, она очень старая, чуть ли не первая в Ереване. Там работали милиционеры-сторожа, и они не пускали нас на берег реки. Надо было обходить по садам, спускаться. Мы каждый раз просили, но нас не пускали, мол, не положено – и все! Мне как-то это надоело, и я решил отомстить. Мы полезли обратно в гору. Сверху было видно, как милиционеры, сняв фуражки, мирно расположились посреди двора электростанции и играют в нарды. Я подобрал камень – килограммов на семь – и бросил в них. Почему-то мне казалось, что я должен обязательно попасть в нарды и доставить максимум удовольствия всем участникам выходки. Но я попал прямо одному милиционеру в лысую голову. Он вскочил, сделал несколько шагов и упал навзничь, мы испугались и дали деру. Разбежались по домам. Была суббота, помню как сейчас. Когда я пришел домой и сел за стол делать уроки, мама почувствовала что-то неладное. Ну кто делает уроки в субботу? Она подумала, что я болен, но я заверил, что просто хочу делать уроки. Бабуля бы на месте мамы перекрестилась. Но мама была неверующая и просто со своим подозрением неладного пошла на кухню. Ее предчувствия оправдались. Через час в дверь постучали, и в дом вошли милиционеры вместе с участковым дядей Ишханом. Мы его за это имя называли вареной рыбой.

Я из комнаты не высовывался, забился в угол и слушал. К ним вышел отец, быстро оделся и ушел с ними. Мама ничего не сказала, она сидела до ночи у окна и ждала отца. Я сидел в своей комнате, точно проглотив бревно. Папа вернулся наутро. Наконец меня позвали, я расплакался и все рассказал, чистосердечно раскаявшись, как перед расстрелом. Папа сказал, что этому милиционеру очень плохо и он может умереть. Если умрет, то папу посадят – я был несовершеннолетним. А если не умрет, то папа убьет меня. Так что в обоих случаях мне крышка. Мама плакала и просила папу что-то сделать, обо мне уже забыли, как будто я был где-то далеко. Папа начал звонить друзьям, врачам… Мама настаивала, чтобы он позвонил министру.

– Но даже если он не умрет, то уголовное дело возбудят за хулиганство, – говорил отец, сжав зубы.

В общем, хотя уже было светло, я лег спать – с тяжелым грязным камнем на сердце. Это был как будто тот самый камень, который угодил в голову несчастному милиционеру. Надо же… Еще вчера была суббота, мы хотели на речку и ничего не предвещало беды, а сейчас – полный кавардак, хаос, неведение… Как легко испортить жизнь и как трудно ее сделать лучше.

Я ждал приговора. Папы опять дома не было. Вдруг заходит он домой и спокойно говорит, что милиционер не умрет и дело замято. Папа сел на стул, мама дала ему воды и спросила:

– Ты что, министру позвонил? Или откупился?

Папа сказал, что нет, до министра и до взятки дело не дошло. Просто о происшедшем узнала соседка Тома. Араик ей все рассказал. Она позвонила куда надо, сказала кому надо и все уладила. Где это «куда надо», я так и не понял. Это было такое мистическое место, где решается все как надо, и в этом «куда надо» ей сказали, что все в порядке, милиционер не жалуется и это был несчастный случай. Милиция даже денег не захотела содрать с отца. А это было просто невероятно, чтобы менты отказались от папиных денег.

Мама была в шоке. Она была удивлена. Как это она – Тома, у которой нет ни золота, ни мужа, какая-то пьяница с сомнительным поведением – все уладила. Никакой справедливости. Я у мамы на лице увидел не спокойствие после бури, а гнев. Это был гнев советского человека. Гнев, в котором смешивалось личное с общественным, я бы сказал, с государственным. И не знаешь, что в этот момент важнее: то или другое. Мама была растеряна.

Месть

У нас во дворе был мальчик, которого звали Вреж. Много есть странных армянских имен, но имя Вреж означает «месть». Кстати, это распространенное имя в Армении. Думаю, это связано с тяжелой историей народа. Но здесь не будем об этом.

Его звали Вреж – и все. Мальчик был меньше нас. Мы редко его брали в футбольную команду, он разве что играл с нами в «казаки-разбойники», да и то на стороне девчонок. Вреж был нервным ребенком, постоянно устраивал истерики и еще был конфликтным, а я конфликтов всегда избегал. Мы почти не общались.

Его мать работала в гастрономе на первом этаже нашего здания: там мы покупали молоко, хлеб, там она нас обвешивала, когда брали сахарный песок или масло. Роптать на эту тему в Советском Союзе было не принято. У нас была магическая формула: все нынче воруют – и я ворую.

Ее муж, отец Врежа, был починителем телевизоров – так мы его называли. У него был маленький чемоданчик с инструментами, светлые кримпленовые брюки, сорочка всегда заправлена за пояс, и усы как у Марчелло Мастроянни. Он был очень худым, а его жена, продавщица Парандзем, весила около центнера. У нее были бицепсы и усики, почти как у мужа. Муж был тихим и трудолюбивым мужичком. У него в Разданском ущелье под нашим зданием был небольшой садик. Он весь день там копался, складывал красивые террасы из камней, ставя их друг на друга, сажал деревья, обрабатывал виноград, а утром шел на работу с чемоданчиком. Он даже сделал для нас всех бетонные ступеньки, по которым мы спускались к тутовым деревьям. Словом, был порядочным семьянином и трудягой.

Я ему часто помогал, он меня любил, и мы с ребятами много времени проводили в его саду. У нас с папой тоже был свой садик рядом с ним в ущелье, и мы помогали друг другу по хозяйству. Вреж в сад отца ходил нечасто, а продавщица была толстая, ей трудно было преодолевать ступеньки, которые сделал ее муж, и она всегда была в магазине. Звали мужичка Эрнест. Как-то по-американски. Они жили в соседнем подъезде, за нашей стеной.

Вместе с шишками, как видите, жили и простые трудящиеся.

Однажды случилась история, которая потрясла весь Ереван.

Рано утром приехала скорая, и из соседнего подъезда вынесли носилки, покрытые белой простыней. Держали носилки четыре мужика, из них двое – из соседнего подъезда. Я это видел из окна, которое смотрело во двор. Мама с ужасом узнала от соседей страшную историю про семью скромного починителя ламповых телевизоров Эрнеста.

Он ночью зарезал жену – стокилограммовую продавщицу гастронома Парандзем – и своего сына Врежа. Потом надел свои кримпленовые брюки, заправил в них сорочку и пошел в милицию сдаваться. Сперва ему не поверили, но когда он сказал, что сыну не отделил голову от тела, как жене, и его еще можно спасти, все зашевелились и поехали на место преступления.

Все наше здание было в шоке. Интернета тогда не было, и подобные новости в счастливой Советской стране не оглашались. Все перешептывались на эту тему. Молва поползла по городу. И когда я слышал эту историю уже где-то от посторонних людей, то с гордостью говорил, что это мои самые близкие соседи. И так все рассказывал, как будто сам в это время лежал у них на диване.

После этой странной истории мы Врежа не видели, но вроде бы он остался жив… Дом их опечатали, и там никто не жил. Пустая квартира маньяка-убийцы, да еще и нашего в прошлом хорошего приятеля и соседа, все манила нас с Типачом.

В один прекрасный день мы с ним выбрали момент, когда у меня дома никого не было. Мы решили перелезть через балкон и зайти к ним в спальню. Сперва полез я. Высоты я не боялся, мне часто приходилось лазить по скалам в ущелье, когда ловили змей. И вообще, после Африки я забирался на вековые тутовые деревья до самой макушки. За мною на балкон перелез Типач. Мы пригнулись, чтобы нас не было видно со двора, и подползли к балконной двери. Возле нее на балконе лежал старый приемник-проигрыватель, и на нем стояла большая прогнившая тыква, которую накануне преступления Эрнест бережно притащил домой со своего огорода вместе с другим урожаем. Я достал свой перочинный нож и открыл задвижку, мы вползли в спальню.

Мы надеялись увидеть что-то ужасное – ну, скажем, остатки крови или еще что-нибудь такое. Но все было чисто. Спальня выглядела так, будто люди просто на секунду вышли из нее, скажем, в туалет. Но мы с Типачом дрожали и жалели, что туда вошли. Нам слышались какие-то шорохи, бормотание. Я предложил пойти в другие комнаты, но нами овладел скотский страх. Было такое ощущение, что сейчас кто-то войдет и случится что-то ужасное. Мы озирались, глубоко дыша, и мечтали увидеть хотя бы нож, которым Эрнест зарезал сына и жену. Но спальня зловеще пустовала.

У кровати лежал чемоданчик с деталями лампового телевизора. Мы решили, что это бесценные улики, и рассовали по паре ламп по карманам. В доме журчали трубы и слышались еще какие-то непонятные звуки. Нам стало очень страшно. Бывает так, что летишь с американских горок и проклинаешь себя – ну почему ты вообще заплатил за этот идиотизм сорок долларов! – и ждешь, вжавшись в сиденье, когда закончится этот ад! Обещаешь себе, что больше никогда этого не сделаешь! Если останешься в живых.

Мы с Типачом, мешая друг другу и толкаясь, оказались на балконе и так быстро перелезли через перила обратно, что чуть не сорвались с пятого этажа. Мы уже были в маминой спальне, и вдруг открылась наша входная дверь. В квартиру вошла мама с сумками и удивилась, что это мы делаем в ее спальне. Я оправдался, что были на балконе. И вот только зашли домой. Типач покивал белобрысой головой и вышмыгнул вон. Мама подошла ко мне близко и, глядя мне в глаза, спросила, что случилось, почему я бледный. Потом проверила мой лоб губами на температуру и решила, что мне надо немедленно лечь в постель и завтра я не пойду в школу. Это было счастьем, бонусом за страдания, которые я сам навел на свою голову. Я принял это предложение, лег и попросил горячего чая с варениками по рецепту бабули Лизы. Правда, у мамы они не так вкусно получались, как у бабули. Но и на том спасибо…

Страшно было осознавать, что это все происходило у тебя за стеной. Наши все говорили, что нам повезло; что у этого шизофреника Эрнеста мог случиться приступ неистовства, скажем, днем, когда мы с ребятами играли у него в саду. Или в ту злую ночь ему могли послышаться звуки, он перебрался бы через перила на наш балкон и полез к нам в спальни. Чем черт не шутит!

Но постепенно мы начинали эту историю забывать, и больше не вспоминали даже о Вреже, которого родственники забрали в деревню сразу после реанимации.

Эрнест сидел в психушке на пожизненном лечении, и о нем тоже не было никаких вестей.

Однажды я услышал странный неприятный скрип за стеной спальни. Мне показалось, что опять пришли родственники несчастной Парандзем и что-то там делают. Но скрип был монотонный и продолжался довольно долго. Я сказал об этом нашим, отец вышел во двор, я – за ним. Мы пошли к соседу по площадке, и сосед тоже забеспокоился. Папа толкнул дверь в адову квартиру, и она без труда открылась. Мы вошли. На полу спальни зарезанной Парандзем сидел Эрнест, стекло на балкон было разбито. Странно, как это я не услышал.

Он сидел на полу, не смотрел на нас. И скоблил паркет. Папа решил с ним заговорить и поздоровался. Эрнест даже не повернулся и продолжал скоблить. Мне все казалось, что он сейчас на нас набросится с осколком. Потом папа спросил, что он делает. Тут Эрнест поднял глаза и сказал:

– Я должен убрать кровь.

И продолжил с характерной для него настырностью скоблить паркет. Тут я вспомнил, с каким упорством он работал у себя в саду и как он, такой маленький, сосредоточенно клал каменную кладку, делая террасы. Многие камни были в два раза тяжелее его, но он справлялся: ставил под них доски и медленно, но ловко подкатывал и клал их друг на друга. Так же сосредоточенно он долбил в больших камнях дырки и раскалывал, рвал эти глыбы на две части. Сад у него был очень красивый, ухоженный, а террасы были похожи на урартские крепостные стены. Вот и сейчас он сидел и с тем же выражением лица сосредоточенно отскребал кровь, которую давно смыли. А он ее видел, видел!

Я подумал, что ненормальные – это те, которые видят то, чего мы не видим.

Мы позвонили в скорую и вышли из квартиры.

Когда его, связанного белой рубашкой, грубо вталкивали в машину, он обернулся к нам. На его лице было написано: «Предатели!»

Школа

Меня отдали в русскую школу. По-другому и быть не могло – у нас в роду людей с армянским образованием не было. Честно говоря, в Советской Армении общество развивалось так, что в армянскую школу шли в основном дети рабочих и крестьян. Это были семьи без претензий на дальнейшее образование. Наши же мечтали, чтобы я продолжил учебу где-нибудь, скажем, в Москве, и стал бы человеком. Папа хотел, чтобы я потом работал в его сфере образования. Ну, потом поняли, что требовать это от своего чада абсурдно, и махнули на меня рукой. Я вообще не хотел кем-то становиться, я уже был тем, что есть, и это меня устраивало вплоть до армейского возраста. А пока я просто не имел никакого желания учиться.

Ну, в глубоком детстве я, конечно, кое о чем мечтал. Например, так как у бабули Лизы в здании не было газа и его нам приносили в баллонах, я хотел стать разносчиком газовых баллонов. Брал бабулилизинские длинные подушки, мутаки, и разносил их соседям, воображая, что это газовые баллоны. Притом делал это с усердием: показывая, что эти баллоны очень тяжелые, отдыхал на ступеньках и продолжал идти вперед, крича:

– Газ, газ идет!

Соседи решали не связываться со мной и подыгрывали, принимали подушки и даже платили всякими фантиками вместо бумажных купюр. Потом звонили бабуле Лизе, и она забирала подушки обратно – до следующей продажи.

Немного постарше, уже в Айгедзоре, я ловил лягушек и ставил на них опыты – это была неосознанная детская жестокость. И я думал, что хочу стать врачом.

Но все эти развлечения длились примерно по месяцу.

Довольно долго, с первого класса и до подросткового периода, я хотел стать универсальным поездом. Да, именно поездом, а не машинистом. Я любил ходить по бордюрам – это были воображаемые рельсы. Я перепрыгивал препятствия, воображая себя поездом, и даже придумал этой уникальной машине название. Вездеход-перепрыгивалка. Я об этом никому не рассказывал, видно понимал, что меня засмеют. Сейчас, на старости лет, я привык, что надо мной смеются, но у меня на это уже профиммунитет.

Это было моей интимной, очень личной игрой. Я и сейчас люблю ходить по бордюрам или по трубам. Но теперь я понимаю, что вездеходом-перепрыгивалкой мне уже не стать, да и равновесие держу уже не так, как раньше. Говорят, это признак старости. Странно как-то: мечта пропала, а привычка осталась. Вообще, как хорошо, что детские мечты не сбываются. Мечтать не вредно, конечно, но представляю, что бы нас всех ожидало, если бы сбылось хотя бы десять процентов того, о чем мы мечтали в детстве!

Как я уже сказал, меня отдали в русскую школу. Армянские мама презирала – говорила, что в них учатся только плебеи. Мама знала много ереванских школ. В студенческие годы они проходили там практику. К армянским у нее было особо плохое отношение. А в русских школах учились дети так называемой трудовой интеллигенции и служащих. Не знаю, под какую статью попадал я.

Говорить по-русски было модно, интеллигентно, а в особых случаях – даже необходимо. Это ханжество было оправдано тем, что подавляющее количество профессиональной литературы было на русском языке. Все бланки, заявления заполнялись на русском. Хотя армянский считался государственным языком.

В школе я сидел за первой партой. Во-первых, я был неуправляемым, а так за мной было легче следить. А во-вторых, у меня был маленький рост. Вот тут я понял, что надо было слушаться бабулю Лизу и хорошо есть, чтобы вырасти, но что уже можно было поделать? До десятого класса на физкультуре я стоял в строю последним.

Учителя у меня были, наверное, хорошие, но я этого не чувствовал. Я не учился – и все! В диктантах у меня было по сорок ошибок, притом на всех языках. Что греха таить, я и сейчас пишу очень неграмотно. Математику не понимаю до сих пор. Как бы я хотел сейчас увидеть своих учителей по математике, но это, видно, произойдет уже на том свете. Я бы сунул им в глаз свой сотовый телефон, где есть калькулятор, чтобы они успокоились, что я так и не выучил таблицу умножения. Хотя они наверняка в раю, а я там вряд ли окажусь.

Я любил только историю Древнего мира, и то не учить, а слушать рассказы учителей про Тутанхамонов и Тиглатпаласаров. Ненавидел органическую и прочую химию – моя учительница была наполовину немка с черствым характером эсэсовца. И вечно меня доставала формулами, которые сейчас приходится видеть на этикетках всяких продуктов. Все опыты с марганцовкой я уже прошел сам в квартире у бабули Лизы. И гвозди варил, и бумагу-промокашку жевал с чернилами. Довольно! Все эти таблицы и формулы для меня были диким лесом. Я понимал свою ущербность, но, наблюдая за нашими отличниками учебы, еще более отдалялся от уроков. Отличники все были ябедами, и их всегда ставили мне в пример. Подумаешь, они, видите ли, знают Некрасова наизусть. А я еще в десять лет мог закинуть камень на крышу пятого этажа и умею писать в писсуар с трех метров!

Кстати, я научился этому приему в первом классе. У нас в школе туалеты для мальчиков были с писсуарами. В первый же день, как только дед меня привел в школу, я пошел на перемене в туалет пописать. Когда увидел писсуар, очень обрадовался. Дело в том, что однажды, когда я был совсем маленьким, дед Айк меня повел в оперу на какой-то детский спектакль. В перерыве мы пошли в туалет, и дед сказал, что я маленький и до писсуара не дотянусь. Меня заставили пописать на трап! Еще и сесть на корточки, как девочка, чтобы не обмочить брюки. Это было очень оскорбительно. Ладно, допустим, завязываете мне бантики – но пописать-то как мальчик я ведь могу! А здесь выдался случай. Я подошел к писсуару, где стояли старшеклассники, достал все, что у меня было, и помочился, как мог, обмочив белую сорочку и брюки. Старшеклассники смеялись. А я гордо застегнулся, сжал кулаки и понял, что надо работать в этом направлении. И начал тренироваться на больших переменах. Потом меня ребята просили, чтобы я показывал, как это у меня получается. Слетались все самцы школы, и я солировал. Попадал в писсуар тонкой струей с двух, а то и с трех метров! Мне нравилось, когда на меня смотрели, удивлялись, и я был в центре внимания. И неважно, что я при этом делал.

Как видите, в школе меня интересовало все, кроме уроков. Я ждал, когда они закончатся и я опять пойду в наш садик в Айгедзоре, на краю Разданского ущелья. Я хотел дворовых игр, а не утомительных уроков. Мама страдала неимоверно. Она – специалист русского языка и литературы. У папы, хоть он и рабиз, все же врожденная грамотность, и он – соавтор какой-то книги по грамматике русского языка. А я – урод. Меня интересует только эта ужасная рок-музыка, которую я ловлю по радио «Свобода» из Америки, и выращивание помидоров на огороде. Я там, кстати, выращивал и другие культуры, и в сезон у нас дома была свежая, без ядохимикатов зелень и прочие овощи. Я даже как-то папу попросил купить мне мешок цемента: решил в саду на скале построить маленький домик и переселиться туда. Мама смотрела на меня с ужасом и говорила:

– Боже, когда же ты все же вырастешь? Вон твои друзья уже мечтают стать космонавтами и врачами, а ты – деревня. Тебе бы только капусту выращивать и шляться с хулиганами по ущелью! Все же гены берут свое! Макаренко и Сухомлинский тут отдыхают.

Я сменил три школы. Сперва, в первый класс, меня отдали в Чеховскую – престижную, как говорила мама. Туда меня отвел дед Айк. Он очень гордился, что именно он отвел меня в первый класс. Меня посадили на первую парту вместе с одним чудом – русской девочкой Зуевой Ларисой. У нее были веснушки и два белых бантика, фартук черный, как полагалось советской школьнице. Она была очень агрессивной, говорить не умела, только орала. На переменах мы с ней бегали как угорелые. Я любил, когда в школьных коридорах мазали мастику. Во-первых, мне нравился этот запах. Во-вторых, мы скользили с разбегу по опилкам, которые разбрасывали по паркету. Учителя не приветствовали такое поведение, но я вообще никогда их не слушал.

Зуева Лариса была невыносимым ребенком – хуже, чем я. И постоянно доводила меня своими выходками. То щипала, то тянула за волосы. Я часто спал на уроках, и она меня постоянно будила. Хотелось ее просто пришлепнуть, как надоедливую осеннюю муху. Однажды я так и сделал.

После уроков, когда мы все играли в школьном дворе и ждали родителей, Зуева Лариса меня так ущипнула, что я взял откуда-то камень – размером примерно с тот, которым чуть не убил милиционера, – и заехал ей по чайнику. Кровь брызнула на нас обоих, и мы оба заревели, так что никто не понимал, кто из нас пострадал. Стоим посреди школьного двора и рыдаем. Нас отвели в медпункт, помыли и Зуеву, и меня, а ее еще и перевязали. Я хотел притвориться, мол, у меня тоже болит голова и меня тоже надо перевязать. Мне казалось, в этом случае меня не накажут или накажут меньше. Но мне не поверили и сказали, что меня от директора ждет жестокая кара! Пришел дед Айк с полковником, отцом Зуевой Ларисы. Мне простили преступление, я поклялся, что это больше не повторится. Дед уже мило беседовал с полковником Зуевым. Кадровый офицер и офицер в отставке, фронтовик, сразу нашли общий язык. Дети, мол! Что тут поделать, хорошо еще, что все так обошлось. Ну и пошли домой.

Нас с Зуевой во избежание следующей катастрофы рассадили. И мы все забыли, как будто и не было ничего. Об инциденте напоминала только перевязанная голова Зуевой и один – вместо двух – белый бантик, который гордо возвышался у нее на голове сбоку от повязки, как белая роза.

Демонстрация

В пятом классе мама решила перевести меня в другую школу, потому что учителя и директор начали жаловаться. Я был невыносимым ребенком. Так говорили все. Зимой я писал на паровой радиатор, и в классе воняло мочой так, что уроки отменяли или нас переселяли в другой класс. А как-то я этот радиатор просто отвинтил большим гаечным ключом и затопил нижний этаж. Все это делалось тайно, с такими же товарищами, как я, и никто не знал виновника, хотя подозрения были в мой адрес. Еще я целыми днями паясничал на уроках и смешил одноклассников. Срывал уроки. Меня постоянно выгоняли из класса, а мне это и было нужно. Я шел в туалет тренироваться и день за днем увеличивал расстояние от писсуара. Мама ругалась с отцом, что ему плевать на мое воспитание и я вырасту неграмотным, как его сестра и мать. И стану уголовником, как сын Софик, Армен, сосед по коммунальной квартире бабули Лизы. Ну, тот, у которого сопли свисали в рот. Мама говорила, что я с каждым днем становлюсь все больше и больше на него похожим.

– Только зеленых соплей не хватает, и то потому, что мы тебя кормим!

Девушки наши уже в пятом классе были выше мальчиков, развивались и росли, как овощи на селитре. Я никак не мог понять, почему они в пятом классе уже носят лифчики, а у меня еще не растет борода. Слышал, что для того, чтобы борода выросла, надо побриться. Но что брить, собственно? Долго смотрел в зеркало и разглядел среди своих прыщей что-то вроде рыжей поросли. Наверное, это и надо сбрить! Я взял папину бритву и принялся за дело. Лицо покраснело, его еще больше обсыпало, кожа раздражилась и стала как у общипанного гуся. Я вышел из ванной красный, как синьор Помидор из моего любимого мультика «Чиполлино».

Отец на меня посмотрел с удивлением и сказал, что я идиот. Я ничего не ответил. Потом он сказал, что если я буду бриться раньше времени и сбривать под глазами, стану обезьяной, когда вырасту. Не помню, проходили ли мы в пятом классе теорию Дарвина, но я испугался.

Кожа на лице успокоилась, через час совсем пришла в порядок, я ждал, что завтра у меня что-то вырастет. Но увы, пока росло только немножко под мышками и еще кое-где. Конечно, уже неплохо, но ведь никому не покажешь. Главное ведь – борода! Грустно.

Как-то я сидел на уроке, и моя одноклассница Гоар, которая уже год как носила лифчик, бросила записку Каре. Я ее перехватил. Гоар покраснела и потребовала, чтобы я записку вернул. Я, конечно же, зажал ее в ладони и попросился у учительницы выйти из класса. Кстати, меня всегда с удовольствием отпускали с глаз долой. Вышел в коридор, который вечно пах мастикой. Не терпелось прочесть, что же там написано. Хотел уже ее развернуть, как за мной вылетела Гоар, я побежал – конечно, в туалет для мальчиков. Там оказались друзья из параллельного пятого класса. Я открыл записку, за дверью скулила Гоар. Мы начали читать: «Кара! Началось, как у тебя, я маме сказала, она так обрадовалась, как будто я пятерку получила. Все, у меня тоже уже есть…»

– Менс-тур… менис-тру… менструация, – я еле прочел незнакомое слово.

И мы с мальчиками посмотрели друг на друга. У всех – вопросительные лица. Мы были похожи на овечек, которые перепутали и попали не в свой хлев. Я прочел еще раз, и еще… А что началось? Мы так и не поняли, что началось. Но было понятно, что это что-то грандиозное. Потому что Гоар дальше писала, что мама позвала свою сестру, отец побежал за вином. Гоар почему-то было стыдно, что у нее это что-то началось, но при этом еще и больно и страшно. Все это было таинственно и глупо. А я ведь думал, что это любовная записка. У нас в школе были практиканты. Я уже успел влюбиться в одну практикантку, и мы даже дрались во дворе с мальчиками, споря, кто ей сделает предложение, когда вырастет. В общем, я разочарованный вышел из туалета, там плакала бедная Гоар. Я подошел вернуть записку, а она как даст мне по башке! Я еле убежал. Гоар была сильна, как танк. Под мышками у нее всегда было мокро. И она хорошо играла в волейбол на физкультуре.

Я мучился целыми днями: что же все же началось у Танка Гоар? Спросить было некого, да и слово было какое-то непонятное. Я решил спросить маму.

– Мама! А что такое… – я долго пытался выговорить, и у меня получилось: – …демонстрация?

Мама ответила, что трудящиеся в нашей стране выходят на демонстрацию, например, Первого мая. И мы с дедом Айком неоднократно ходили на демонстрации. Особенно Девятого мая, в День Победы.

Я понял, что это совсем не то, что меня интересует, но не смог вспомнить нужное слово. Замял тему и не стал продолжать. На сердце было тревожно.

Правду я узнал примерно через год, от мальчишек постарше. Ну а в деталях – уже взрослым мужиком. Кстати, из реклам. Такие гинекологические подробности этого мудреного природного дела мне ни одна женщина не рассказывала. Но эти рекламы появились в телевизоре, когда мне было уже под тридцать, после того как Армения стала независимой. Мои сверстницы мне рассказывали, что помнят время, когда не было прокладок. В СССР. Это так, лирическое отступление для ностальгирующих. И информация молодым менструирующим. Можно представить, как изощрялись женщины. Но не будем приводить в ужас молодежь.

Этот случай в школе заставил меня, когда я уже вырос, думать, какие мужики все же беззащитные. Мы поздно развиваемся. Если вообще развиваемся. Мама говорила, что я старею – не расту. К сожалению, она была права. Я потом понял, почему во все игры на свете играют мужчины. Редко можно увидеть женщину за нардами или картами. Трудно представить женщин, сидящих в беседке во дворе дома и играющих в домино. Или на рыбалке, на охоте. Все эти забавы как будто только для мужиков. Меня, конечно, феминистки порвут, но я не брутальный мачо. Я послушаю, даже дам себя ударить, как дал это сделать Гоар в пятом классе. Но ничего от этого не поменяется. Кстати, я не играю ни в одну «мужскую» игру, не люблю охоту и рыбалку. Наверное, потому что меня воспитали женщины.

От чистого сердца

У нас была пара учителей, которые знали, что наши работали в Африке и при деньгах. Они клянчили у мамы дорогие подарки. Я об этом узнал, когда подрос. То на Восьмое марта, то на День учителя. Мать могла подарить все что угодно, но взятку дать – ни за что!

Феникс 2

Кстати, я много раз слышал в семье разговоры, как папе предлагались взятки. Мама говорила, что уйдет из дому или отравится, если отец себе позволит взять деньги. И в один прекрасный день, когда папа в очередной раз попросил какого-то ректора не то знакомому, не то родственнику поставить зачет, он принес домой ящик севанской рыбы. Тот, за кого он просил, оказался из деревни у озера Севан.

Мама посмотрела на папу, как прокурор. Папа сказал виновато:

– Ты ведь говорила, денег не бери, вот мне и послали, что имели. А не взять – жалко, человек принес от чистого сердца, не выбросишь же.

Глава 1

Так и договорились. Обижать никого не будут. За услуги папе носили и яблоки в сезон, и картошку, и мясо… В общем, решили, что это не взятка, и все!

Сколько времени, человек может прожить без еды? Две или три недели, не уверен в цифрах, зато без воды — считаные дни, разумеется, многое зависит от погодных условий.

Мама всегда говорила:

В локации я нахожусь пять дней и столько же ночей, пошёл отсчёт шестого дня. Вода закончилась вчера утром, как не тянул, конец был неизбежен. Еда и того раньше. С моим образом жизни, нужно питаться, не менее четырёх раз за сутки, и питаться качественно, потому как в движении я провожу большую часть этих самых суток.

– Деньги у нас есть! Заработанные честным трудом за границей! А несколько мешков картошки на зиму не помешают. Если, конечно, принесут добровольно, от чистого сердца. За доброе дело.

Так нам носили ящиками фрукты, хотя стоили они копейки. Так нам даже отстроили дачу, так нам делали ремонт дома, и машины мы так меняли вне очереди. Раньше, чтобы купить машину, надо было встать в очередь. А начальником милиции города был папин двоюродный брат. В общем, в СССР, если брали взятку деньгами, надо было делиться с начальством, и никто не знал, когда тебя все же поймают. Думаю, сейчас мало что поменялось. А вот натурпродукт всегда чист и от чистого сердца. Во всяком случае, наши выработали такую философию. В нее верил даже я.

Людей я так и не встретил, видел следы, частенько слышал стрельбу и взрывы, но до близких контактов пока не дошло. В общем-то, я не особо стремился, зная тягу человеческой расы к конфликтам, можно предположить, чем закончится первая встреча.

Мама забрала меня из Чеховской школы и перевела в другую, на краю города: там у нее подруга работала завучем.

Пятеро суток бесконечной беготни, со сном на полглаза и вот я, наконец, добрался до мегаполиса, признаться, надеялся, что это произойдёт гораздо раньше.

Вот и первый небоскрёб. Лёжа у окна соседнего здания, традиционно на втором этаже, я пытался рассмотреть хоть что-то. Матовый материал покрывал всю поверхность здания, создавалось впечатление, что небоскрёб собран из блоков как конструктор. То, что я принял за привычные окна, были просто грани, повёрнутые под углом. Небоскрёб имел пару отличительных особенностей, ширина и охрененная, нет охренительная высота, земным аналогам с ними не потягаться, верхняя часть пряталась где-то за облачным слоем.

Советские школы мало чем друг от друга отличались. Везде были завучи, которые каждое утро стояли с линейками перед входом в школу. И у кого, скажем, не было пионерского галстука, того не пускали в здание. Или, не дай бог, ты не надел школьную форму и пришел в чем-то своем. Форма у нас была для всех советских школ одна и имела какое-то сакральное значение. Это была государственная атрибутика, как, скажем, «октябреновский», «пионеровский» или комсомольский значки. У мальчиков – темно-синяя, с бесформенными брюками и таким же пиджаком. Под ним – белая сорочка и пионерский галстук, если ты уже пионер. Я костюмы не любил с детства и в форме себя чувствовал, как в смирительной рубашке. И сумки у всех были тяжелые. Туда клали не только книги и тетради, но и завтрак. Я ужасно не любил, когда в сумку клали еду. И не мог понять, зачем вообще это, ведь во всех школах были буфеты, весь первый этаж заманчиво пах вареными сосисками – а у тебя в сумке завтрак, завернутый в газету. Зачем? Этот вопрос я задавал родителям каждый день утром перед школой. Ведь это все через час начинало вонять. Особенно летом, особенно бабулины котлеты и нарезанные ломтиками яблоки. Мне всегда было неудобно открывать сумку. Хотя сумка воняла не только у меня. Дома мамины бутерброды я мог прятать под холодильник или в кухонный шкаф. А с завтраком в сумке что делать? Но мне клали и клали еду, еще и приговаривали, мол, я не один, может, кого-то надо будет угостить. И содержимое ранца наполовину состояло из еды. Такое ощущение, будто меня отправляли в поход на неделю. С родителями и с бабулей об этом говорить не имело смысла. Результативнее было бы поговорить на эту тему с богом.

Издалека мегаполис выглядел красивой картинкой из космического блокбастера, видно под этим впечатлением меня и потянула сюда. В реальности циклопические здания казались чуждыми заброшенками посреди полуразрушенного земного города.

Несмотря на порядочные пищевые запасы в моем ранце, я любил питаться в буфете. Самым вкусным там были котлеты буфетчицы тети Айкуш. Думаю, всех буфетчиц советских школ рожала одна и та же мать – все они были пухленькие, в белом халате, с короткими пальчиками и лукавым взглядом. Котлеты тети Айкуш имели одно преимущество перед бабулилизинскими котлетами: в них почти не было мяса. Они хрустели под зубами, были тонкими, как современные чипсы, и черно-коричневого цвета. А самое главное, ничем не воняли. У меня с детства слишком чуткое обоняние. Все остальные сигнальные системы в норме.

Создалось впечатление, что их втиснули или вырастили между земными зданиями. От этой мысли стало не по себе. Возможно, биомоды просто инопланетные захватчики? Хотя, с трудом верилось, что эти здания их жильё, скорее хозяев.

Питаться вне дома – на улице или в буфете – было в нашей семье не принято, даже в каких-то случаях считалось криминалом.

В очередной раз задумался: куда я попал? Это другая реальность или какая-то санитарная зона между мирами? И кто тогда я, санитар?

– Как?! Ты ел на улице? – выпучив глаза, ужасалась мама. – Как тебе не стыдно!

А есть ли смысл гадать? То, что меня усиливают не просто так и дураку понятно. И какова моя миссия?

Все это говорилось так, будто я публично справил нужду.

Так, что-то меня не туда понесло. Вернёмся к нашим баранам.

– Если кто-нибудь увидит, подумает, тебя дома не кормят! А самое главное, ты можешь подхватить желтуху или еще что похуже!

Где-то я читал, что фундамент таких зданий, едва ли не с сам небоскрёб. Скорее всего, преувеличение, роль играет сама конструкция и, наверное, плотность пород, на которых он стоит. Подземные уровни сто процентов есть. Соваться в них, зная текучесть местной фауны, желания не возникало.

Конечно, уровень государственного общепита в Советском Союзе мог бы быть и получше. Но у нас страх перед едой, приготовленной не дома, был патологическим.

Но двигаться куда-то всё равно надо, хотя бы для поиска воды и пропитания. Логика в моих действиях, конечно, хромает… Кто ищет воду в городе, зная, что коммуникаций нет? Дядя Дима, кто ещё!

Меня пугали всякими историями, мол, в школе можно съесть в крайнем случае коржик или булочку. Коржики я специально не покупал, чтобы не дразнили Ёжиком-Коржиком. Ёжиком-Серёжиком, кстати, меня прозвала мама. Она в этом призналась как-то.

По неясному ощущению времени, я пролежал больше часа. Видел трёх биомодов шатунов, уровни большие, с тридцать третьего по сорок пятый, последняя парочка прошла минут десять назад, спешили куда-то вглубь города. Разрушителей не заметил, ни единой лужицы, что ничего не значило, твари могут таиться внутри зданий или за ближайшим поворотом.

Было истинным счастьем, если кто-то уронит на пол коржик, а еще лучше – булочку с изюмом. Булочка сразу превращалась в футбольный мяч. Естественно, после пары ударов она разлеталась на многочисленные маленькие булочки, и у нас становилось все больше и больше футбольных мячиков. В основном это происходило на больших переменах. Учителя нас за это наказывали. И желали нам в своей жизни обязательно пережить ленинградскую блокаду или геноцид 15-го года, чтобы к хлебу относились трепетно и с уважением. Думаю, добрые пожелания наших чутких учителей сбылись: в восьмидесятых мы пережили Спитакское землетрясение, в девяностых – развал СССР и две голодные зимы без электричества и отопления. И, наконец, две войны в Арцахе. Саундтрек «Санты-Барбары» – скорее, позывные к началу сериала, который мама смотрела, подключив телевизор к аккумулятору, – до сих пор звучит у меня в ушах, когда мне холодно.

В любом случае валяться мне надоело. Хотел увидеть мегаполис? Нате вам, пожалуйста! Осталось пройти с полсотни метров, подняться этажей на тридцать, сорок и увидишь. А потом можно валить в свой лабиринт, там хотя бы жратва есть. Признаться, я уже заглядывался на книжку со всеядностью, останавливало предупреждение.

Все, что варилось или тем более жарилось вне дома, есть было опасно, можно было умереть. Во всяком случае, мне так говорили. Что же касается пирожков, которые продавали у школы, или кваса… осмелиться это съесть или выпить было настоящим преступлением перед родителями! Потому что в пирожках кошачье мясо, притом преимущественно мясо тех кошек, которые попали под машину: таких легче перемалывать в мясорубке. В «квасовой» бочке держали лягушек, чтобы он оставался холодным. А дед Айк говорил, что продавщица там иногда еще и ноги моет. Он это объяснял тем, что у нее мозоли на ногах, а квас – отменное средство, чтобы эти мозоли размякли.

Изменятся восприятие вкусовых качеств еды. То есть жрать я смогу что угодно, хоть падаль трёхдневной давности. Возникает вопрос, что я буду чувствовать во рту, деликатес? Или несвежее дерьмо? Вот это и останавливало.

Дед говорил:

Бросив последний взгляд по сторонам, я спустился на улицу, пересёк дорогу. Передо мной возвышалась громадина небоскрёба. Подойдя вплотную, коснулся поверхности. Это явно не камень или бетон, больше смахивало на пластик. Вход искать не пришлось, я его заприметил ещё из укрытия — парадный, с разбитыми дверьми.

– Она садится на бочку ночью, чтоб никто не видел, и свешивает туда ноги, и сидит до утра.

Как я и предполагал, внутреннее убранство покорителя местных небес, ничем не отличалось от сотен виденных мной зданий: та же пустота, никаких следов мебели, если только высота первого этажа не меньше четырёх метров. Несколько лифтовых проёмов, как я их определил, самих канатов не наблюдалось, как и подъёмных механизмов.

Дед Айк был виртуозом-сочинителем. Например, в школе нельзя было есть котлеты тети Айкуш не потому, что бабулины полезнее и вкуснее, нет. Их нельзя было есть, потому что тетя Айкуш сморкается в свою мясорубку перед тем, как перемолоть мясо, а делает это она для того, чтобы мясо лучше лепилось. Да и соль добавлять уже не надо. В общем, нас пугали как могли, делали все, чтобы мы ели дома.

Поднялся на второй, благо присутствовала привычная лестница. Увидел повторение первого этажа, только коридоры был намного шире и уходили в кромешную тьму. Сквозь проёмы в стенах просачивался свет, высвечивая коридорные перекрёстки. Всё же подобие окон было, что не особо спасало ситуацию угрюмой обстановки.

В школе самым суровым наказанием было, когда классный руководитель вызывал родителей, чтобы их отчитать.

На пятом этаже пришлось замедлиться, не понравился слабый шум сверху. Сам я, благодаря зельям и некоторым вещам, поднимался абсолютно бесшумно, так мне казалось. Этажом или двумя выше опять что-то зашуршало…

Подняв небольшой осколок, похожий на стекло, кинул его вниз по лестнице с расчётом, что тот упадёт на ступеньки пройденного этажа, а сам приготовив секиру, шагнул за проём, прислонился к стене.

Папа рассказывал, что в детстве директор его школы в Ленинакане как-то вызвал его родителей. Папин отец погиб на фронте, а матери он не хотел говорить. Она, моя бабка Вардануш, пережила все несчастья двадцатого века. И еще смерть мужа, потерю молодого сына… в общем, все видела. Папа решил ее не расстраивать, поймал на улице кого-то, дал ему рубль и попросил, чтобы тот сходил на родительское собрание вместо его родителей. Так этот несчастный мужик выбежал из школы через пятнадцать минут, плюнул ему в лицо, бросил рубль и, ругаясь, удалился. Что папа натворил, он не помнил, но историю эту на радость детям рассказывал неоднократно. Потом делал серьезное лицо и говорил:

Реакция последовала мгновенно. Цокот когтей, еле слышное подвывание, ко мне спускался кто-то голодный и шустрый. Тварь быстро определила место падения осколка и почти проскочила мимо.

– Ладно, я без отца рос, как беспризорник, а тебе чего не хватает? Почему ты такой урод?

Я сам своей наглости удивился, ну или безрассудству. Прыжок из-за угла, взмах секирой, лезвие угодило по горбатому позвоночнику. Шатун, а это был именно он, уже раскрыл пасть, чтобы как следует взреветь, но я успел проскользнуть меж длинных лап и рубануть по глотке, тут же отскакивая вниз по лестнице, тем самым избегая брызнувшего потока белой крови.

Мама сразу вставляла, что ребенок урод по двум причинам. Нельзя при собственных детях рассказывать о своем беспризорном детстве. И нельзя гордиться при детях своим плебейским происхождением. И еще во всем виновата его мать, что рожала детей и не воспитывала их. О генах мама вставляла потом, когда у отца уже поднималось от злости кровяное давление.

Шатун двадцать седьмого уровня, сумел лишь булькающее захрипеть и раскинув лапы, распластаться на лестничной площадке.

Я тоже это все выслушивал с трудом. Надо же, отец был хулиганом, но дослужился чуть ли не до министра. Но в моем случае быть хулиганом было нельзя. Мама говорила, что меня и в дворники не возьмут, потому что даже метлу не доверят!

Характеристики всё-таки великая сила. Прежний я, даже сбежать бы от этой твари не сумел, а не то, что в две плюхи завалить.

Как только меня перевели в другую школу, я вообще стал диким. За новой школой была железная дорога, и я убегал с уроков туда гулять. Я любил на рельсы класть копейку. Ждал, когда по ней проедет поезд и она расплющится. Копейки принимали овальную форму, всегда разную, и меня это забавляло. У меня даже была коллекция из таких копеек.

Получено 47000 единиц свободного опыта

Я убегал с уроков не один, а с друзьями, мы гуляли по шпалам и сводили с ума машинистов электропоездов. Когда состав с визгом приближался, я стоял между рельсами до того момента, пока это не становилось критическим. Мне не хватало адреналина и нравилось, что машинист гудит и машет руками. Когда оборачиваюсь в прошлое, удивляюсь, как я дожил до совершеннолетия. Теперь понимаю, что жизнь я любил, но она не должна была быть спокойной.

Получен предмет Малая Сума Торговца



Очень интересно, что это за сума такая, посмотреть можно и потом. В данный момент я хотел кое-что проверить, пока кто-нибудь не прибежал.



Отсёк жилистую конечность.

Интересно, шкура чёрная, а мясо белое с серыми прожилками. Хотя, что я понимаю в местной анатомии.

В школе у меня был один друг, русский мальчик Андрей. Хотя и не совсем русский: он был метис, как гордо называл себя сам. Фамилия у него была Саркисов, и я постоянно дразнил его, что он избегает быть армянином, но ему на это было наплевать. Он был идейным пионером, а потом и комсомольцем, и у него была философия коммунизма, что все нации должны слиться в одно общее. Так Андрей рассуждал в шестом классе. Он был вундеркиндом и уже в школе бегло читал по-английски. На армянском тоже читал, но не всегда понимал, что читает. Во всяком случае, я так думал. По-моему, он в армянском только и знал, что буквы, и выговаривал все с русским акцентом. Получалась совершеннейшая белиберда, но Андрея любили учителя – за то, что он был умным мальчиком. По мне, он был ни рыба ни мясо, но я с ним дружил, потому что чувствовал, что он, как и я, необычный. Просто сейчас уже понимаю, что его необычность была в сторону суперположительного. А я был необычным со знаком минус: беспробудный двоечник, которого терпели в школе только ради папы и мамы. Как видите, необычность дала свои плоды. Андрей сейчас профессор МГУ, а я – клоун, как говорила моя покойная мать.

Через пару лет я и этой школе надоел своими выходками, и директор попросил отца перевести меня еще куда-нибудь. Несмотря на то, что очень уважает моего отца. Но он не может убеждать своих коллег выдать мне аттестат зрелости. Его никто не поймет.

Мясом, я назвал по привычке, потому что когда срубаешь плоть с костями, так оно и бывает, а здесь канат какой-то и воняет кисло жжёным, однозначно не съедобно. А раз так, то хотя бы на крафт что-нибудь взять.

А мне кажется, и здесь они просто в очередной раз хотели попытаться с моих родителей содрать деньги за то, чтобы их сыну-дегенерату выдать аттестат. И мама решила меня опять перевести в другую школу, чтобы не было конфликта. Уже в третью.

Забрался на издохшую тушу, вспорол ножом бок. Пришлось браться за секиру и прорубать себе дорогу через рёбра, добравшись до внутренностей, срезал ножом первое, что попалось. Я уже знал, что это, некоторый опыт имелся, а органы были схожими по форме.

Я перешел туда в восьмом классе. И моим мучениям оставалось два года. Я ждал окончания школы, как пожизненно заключенный ждет амнистии. В том классе, куда меня перевели уже взрослым подростком, все давно передружились и меня просто не приняли. Я был изгоем. Долгое время присматривался, с кем можно завести отношения, и понял, что я совсем одинок. Учился я, как всегда, плохо, и не у кого было списывать диктанты и контрольные.

Девочки были совсем взрослые девицы. А я – все такой же маленький, и меня просто не воспринимали. Меня не звали на вечеринки, со мной не играли в футбол после уроков. Я был нулем. Или чем-то лишним. Оставалось ждать, когда кончатся уроки, чтобы побежать домой и спуститься во двор к своим хулиганам.

Модифицированное лёгкое

Чтобы как-то утвердиться в классе, я пустил в ход свои коронные номера – начал корчить рожи на уроках и смешил ребят идиотскими выходками. Это всем нравилось, но до поры до времени. Такое поведение подорвало мой авторитет окончательно, и однажды меня без причины, так, просто, за школьным зданием избили вдребезги. Я потом еле перешел улицу. Притом били меня коллективно, еще и такие ребята, которые вообще бегали за сигаретами для школьных авторитетов.

Принадлежность Биомод Шатун

Я понял, что меня не только не уважают, но и ненавидят. Но до сих пор так и не понял, за что. Может, они видели во мне соперника. А может, настолько я был чужой, что от меня просто хотели избавиться. Словом, я еле добрался домой – в изорванной школьной форме и с синяками по всему телу. Как только я вошел в дом, стало понятно невооруженным глазом, что меня избили. Был долгий разговор, и я объявил, что в школу больше не пойду.

Ограничения: Использование невозможно

Своим дворовым хулиганам я ничего не сказал. Во-первых, было стыдно, во-вторых, боялся продолжения. Но что греха таить, отомстить хотелось, не скрою. Папа пошел в милицию, и через пару дней начался кошмар. Теперь я еще и доносчик! В один прекрасный день меня вызвали в милицию с папой и мамой. Там была и та команда, которая меня избивала и унижала. Были и родители этих ребят. Милиционер начал толкать речь, что их всех исключат из школы и их ждет исправительная колония. Тут я понял, что в дело вмешался отец со своими связями. Я наконец поднял глаза. Все стояли с опущенными головами и с виноватым видом. Милиционер сказал, если я напишу жалобу, их будут судить. А если нет, то они отделаются выговором за хулиганское поведение. Я должен был почувствовать себя Цезарем, которому достаточно опустить палец – и моих врагов бросят ко львам. Но, к моему удивлению, мне было неприятно. И почему-то даже стыдно. И еще я очень захотел домой, в свою комнату, где был проигрыватель с моими любимыми виниловыми дисками, которые хорошо пахли. Я сказал, что ничего писать не буду. И вышел.

Что и требовалось доказать! С чем же вас скрещивали, раз так воняете?

Ко мне подходили родители этих мальчиков и говорили, какой я великодушный и добрый. А мне было настолько противно это слышать, что хотелось провалиться под паркет. Я просто хотел, чтобы этого не было, и все! Хотел все забыть.

Отбросив лёгкое в сторону, взялся ковырять тушу дальше. Извозившись едва ли не по пояс, достал сердце.

Модифицированное сердце

Прошел еще год. В классе я ни с кем не разговаривал, да и со мной никто не общался. Честно говоря, у меня и не было охоты с ними о чем-нибудь говорить. Но ненависти к ним тоже не было. Я просто ждал, когда окончу наконец школу. Она была только складом, где хранились мои психологические и физические травмы. Читать и кое-как писать я научился сам, когда понял, что есть интересные книжки вроде «Робинзона Крузо». На армянском читать и писать начал лет в двадцать, в институте. Читал по слогам исторические романы. А все другие науки мне были не нужны. Они для меня не существовали. Зачем я вообще потратил время в школе? Но его надо было пережить хотя бы для того, чтобы заполнить в своей книге еще несколько интересных страниц. Разве не так?

Принадлежность Биомод Шатун

Студент

Ограничения: Использование невозможно

И вот, наконец, десятый класс, осталось совсем немного. Последний звонок, выпускной вечер – все это по известным причинам прошло мимо меня. На выпускной я даже не пошел. А к нему готовились: девочки шили новые платья, мальчики ждали, что те будут с ними танцевать. И, может, даже целоваться.

С печенью и почками, вышло то же самое, а ведь я надеялся, зажарить что-нибудь на углях.

А я ждал, когда закончится этот ад. Я чувствовал себя гостем, которому уже все надоели, но выйти из-за стола пока нельзя. Еще пару идиотских тостов надо вытерпеть, и можно раскланяться. А тамада все тянет и тянет, у тебя рюмка на посошок, а он выносит мозг, несет ересь, вспоминает поименно умерших родственников, на которых тебе насрать, говорит о национальных ценностях, пьет за героев. Ты хочешь плюнуть ему в рожу и заорать: «Иди в жопу!» Но нельзя, не поймут тонкую душу. И вот он наконец выливает рюмку себе в горло и закатывает глаза. Ты вздыхаешь, идешь к выходу, не оборачиваясь, медленно надеваешь пальто и хочешь так хлопнуть дверью, чтобы с неба обвалилась голубая штукатурка со звездами, со всеми своими Сатурнами, Венерами, кольцами Юпитеров и прочей космической хренью! Но делаешь глубокий вдох и аккуратно закрываешь дверь за собой, думая при этом: «Я больше никогда сюда не вернусь».

Мысли сами по себе перескочили с крафта на еду. Что немудрено, полтора дня ни крошки во рту.

Но надо было еще выклянчить аттестат зрелости, ну хотя бы с четверочками. Тут вмешалась тяжелая артиллерия. Мама взяла отца за жабры, он, с трудом глотая воздух, сказал министру, министр сказал директору, директор сказал классному руководителю… И, несмотря на то что я, как говорили родители, урод, мне дали аттестат, притом неплохой: одни пятерки и четверки.

Обтерев руки о стены, об штаны воспитание не позволяло, я пошёл по ступеням наверх.

Я был бессовестным, так что и никаких угрызений совести у меня не было. Ведь у нас не может болеть, скажем, хвост. Да, по всем предметам у меня на самом деле были или двойки, или тройки. Но сын заслуженного педагога русского языка и литературы Нелли Гайковны и замминистра просвещения республики Даниела Варосовича не мог не получить аттестат. И все! Более того, он не мог не поступить в институт. Папа был в панике, потому что нужны были невероятные усилия, чтобы я прошел хотя бы в педагогический.

А в институт надо было поступить обязательно, чтобы не забрали в армию. В СССР был закон, который освобождал студентов от службы. Дело в том, что великой державой руководил тогда Леонид Ильич Брежнев. Он уже еле выговаривал свое имя, и все его окружение было «семьдесят плюс». Так вот, эти старики-разбойники решили объявить войну Афганистану. Было море крови. Объективная информация, естественно, скрывалась, но цинковые гробы приходили каждый месяц. В Афганистан посылали не только кадровых военных, но и призывников – как пушечное мясо. У мамы началась паника. Надо было сделать все, чтобы освободить меня от армии. И вообще, какой из меня воин? Худой доходяга, которого спасает от хулиганов тетя Тома и избивают в классе.

Дела мои не очень хороши, дальнейшее путешествие под большим вопросом. Я всё больше склонялся к возвращению в лабиринт, точнее, в родной мир. Запастись там провизией, насушить, наготовить лёгких полуфабрикатов, а уже потом возвращаться, предварительно подняв несколько уровней, разумеется. Глядишь, и крепость тела до второго уровня подтяну, за что полагается бонус, в виде прибавки к вместимости хранилища. Четыре кило, это четыре кило, можно забить такими продуктами, что хватит на столько же дней.

Итак, все ресурсы семьи, в том числе и финансовые, были брошены на достижение цели «ребенок в армию не пойдет»! Меня отдавали к репетиторам, я должен был за год выучить английский. Еще нужно было написать сочинение по русскому языку и сдать пару других гуманитарных дисциплин, а я – урод неграмотный, олух, у которого нет цели в жизни.

А ещё может выпасть малый камень хранилища, что намного приятнее, да хотя бы рюкзак захвачу или сумку удобную.

И вновь – волшебная палочка Даниела Варосовича. Папа сказал ректору, ректор сказал председателю комиссии, председатель комиссии сказал экзаменаторам, и – бац! Я прохожу по конкурсу. Я – студент педагогического института имени Брюсова.

Я остановился на восьмом этаже, не потому, что почуял опасность. Сыграли ассоциации, вспомнил о последнем трофее.

Я поступил на исторический факультет. Кстати, это был единственный факультет, где учились поровну мальчики и девочки. На остальных были почти одни девицы, особенно на филологическом. Почему-то о девушках из Брюсова в городе ходила плохая молва, мол, они легкого поведения. Даже у нас на факультете говорили. If you want to fuck and suck you must go to filfuck. Но лично я ничего такого в институте не видел. У нас были порядочные девушки из нормальных семей, и на притон институт не был похож.

Предмет представлял из себя кожаную сумку средних размеров, с длинной лямкой для удобной носки через плечо и клапаном на ремешках.

К своему удивлению и на радость родителям, я начал неплохо учиться и даже пару раз получил отличную стипендию. Правда, школьные пробелы сказывались и сказываются до сих пор. Но я занялся интенсивным самообразованием. Педагоги наши не были истеричками, все – с научными званиями, члены академии, повидавшие мир. И у них был один лозунг: вы учитесь для себя. Никто родителей в институт не вызывал, а я тщательно скрывал, чей я сын. И когда педагоги узнавали, то удивлялись, почему я молчал. Ну, наверное, потому что опять немножко вырос, и было уже неудобно выезжать за счет отца. Все же на курсе были девушки, которые на меня уже иногда смотрели, и не хотелось выглядеть идиотом.

Сума Торговца

У меня появились друзья, мы вместе готовились к сессиям, ходили друг к другу домой, и я даже успел влюбиться. Это тоже заставило подтянуться. Тем более девица была начитанная и старше меня на три года.

Уровень 4

Я перечитал все, что должен был прочесть в школе, начал учить английский, изучать историю. Единственным геморроем оставалась история КПСС. Это был полный маразм, и все педагоги по ней были кагебешники, стукачи и маразматики. Мы их не любили, но приходилось зубрить, кто какую глупость сказал на очередном или внеочередном съезде КПСС. Они нам долбили, какая у нас прекрасная страна, что нигде больше нет счастливой жизни, и прочую ересь.

Характеристики:

Я уже говорил, что про девиц института Брюсова ходила не очень хорошая молва, но это было необъективно. Брюсова когда-то оканчивала моя мать. Потом сестра. Отец. Но случаев нежелательной беременности и оральной гонореи я у наших не замечал. Картину портил десяток деревенских девушек из общежитий. Я тогда узнал, что такое жить в тисках. Фундаментальная семья воспитывает детей сексуально озабоченными. Эти девушки не выщипывали брови, носили длинные юбки, кое у кого были даже золотые зубы и усики. Но вечером их было не узнать. Вся их туманяновская застенчивость куда-то испарялась, и они превращались в почтовую чернильницу, которой пользуются все, у кого есть перо. Меня они не привлекали. Не потому, что я был брезгливым или порядочным, просто не были интересны, и все. Искусству отдаваться тоже надо учиться. А их учили только доить коров.

У меня началась интересная студенческая жизнь. Совершенно случайно я поступил в студенческий театр. Шугаров, руководитель театра, был отличный мужик, меня любил и давал мне хорошие роли. Мне понравилось находиться на сцене, я участвовал в студвеснах, в кавээнах. Везде, где можно было быть в центре внимания. Я таял, когда на меня смотрели девушки. Однажды я понял, что стану актером, и сказал об этом Шугарову. Он на меня посмотрел с удивлением и спросил:

Выносливость + 4

Вместимость 40 кг

– На черта тебе это надо? Театр – это крысятник, да еще тебе придется играть на армянском. И вообще, если так, то зачем ты сюда поступил?

Ха! Если это то, о чём я думаю, то местный бог услышал мои молитвы.

Открыл суму, она оказалась пустой, что логично. Учитывая, с кого она выпала, было бы странно, что-нибудь там найти.

Зачем-зачем… По инерции. Впервые я понял, что меня никто и не спрашивал, куда я хочу поступать. И еще понял, что фраернулся. Надо было идти в театральный, но поздно. Или, как стало ясно потом, рано. Я просто решил для себя, что окончу этот институт, а потом пойду в театральный. Как говорится, жизнь еще впереди.

И как эта хреновина работает? Поднявшись на этаж, я покрутил трофей в руках. Суёшь туда вещь, и она уменьшается в размерах или весе?

Вещь для меня новая, я не знал, работает ли она по принципу личного хранилища, а рисковать, засовывая туда нож или что-то из бижи не хотелось, вдруг пропадёт. Потому, соблюдая известную долю осторожности, я прошёлся по этажу, отыскал разрушенный кусок перегородки. Пластик или она состояла из чего-то другого, неважно. Нашлось несколько подходящих по размеру кусков, общим весом килограмм восемь — десять, их и запихал в суму.

Я перечитал всю необходимую мировую классическую драматургию и приступил к теории театра. А надо было сдавать экзамены по истории Древнего мира, КПСС и по философии. Но Шугаров меня спас: он убедил меня, что актер – профессия многогранная и что на сцене все пригодится. Это было стимулом продолжить учебу в педагогическом. Да еще, не скрою, я не умел как следует читать и писать по-армянски. Как бы я стал актером? Я взялся и за армянский, читал все, что мне попадалось из литературы и из драматургии. В общем, я себя готовил уже в актеры. В институте знали, что после Брюсова я пойду в театральный.

Вообще, никакой разницы, как весила примерно килограмм, так и осталось. Очень удобно и решает некоторые мои проблемы. Перевернул вверх дном, потряс сумку в руках, ничего не вывалилось, закинул её на плечо. Тут в голову пришла очередная гениальная идея. А получится ли спрятать её в хранилище?

Сума послушно испарилась, в хранилище добавился килограмм, я улыбнулся, хоть какая-то хорошая новость. Если удастся набить её продуктами, стану самым счастливым зеком на свете.

Как много надо стараться, чтобы обрести счастье, и как быстро, за секунду, можно его потерять. Генеральный секретарь ЦК КПСС, лауреат Нобелевской премии Горбачев решил издать идиотский закон. Нет, речь не о «сухом законе», на него мне было наплевать – я не пил. Он издал закон, что студенты первого курса отныне должны призываться в армию.

Хотя какой я к чертям зэк, здесь другой мир, моё прошлое осталось на земле, а тут, я просто бродяга, которому для полного счастья не хватает небольшого бутерброда и глотка воды.

Вроде жизнь налаживалась. Я влюбился в однокурсницу Вику – и вот тебе!

Достал суму, принялся выгружать мусор, в то же время размышляя, какого габарита можно будет засунуть груз. То, что пропустит горловина или предмет будет уменьшаться по мере погружения? Для проверки попробовал засунуть туда секиру и обломался.

Армия

Ну и ладно, оружие прекрасно помещается в личном хранилище.

Мама была в отчаянии, просто сходила с ума. Она требовала от отца освободить меня от армии, а не то она опять отравится. Она не сможет пережить мою смерть. Мама была готова даже пойти против своих принципов и дать взятку военкому. Но ведь она мечтала для меня о карьере хоть какого-нибудь государственного чиновника, а освобождение от армии стало бы в этом смысле волчьим билетом. При этом меня опять никто не спрашивал. Они даже не знали, что я уже решил стать актером, и готовили меня в работники Министерства просвещения или куда-нибудь в Москву – продолжать учиться и стать наконец-то человеком.

В общем, мама просто не знала, что делать. А папа не знал, как от нее избавиться. Блата в военных структурах у него не было, и он был растерян. Мама говорила, что если отец захочет, то сделает даже невозможное.

Я почти дошёл, до лестничного марша, когда обострённый слух уловил знакомый звук. Хлопанье маленьких крыльев и исходило оно, с этого же этажа.

– Ты для своих ленинаканских рабизов делаешь все! А своего сына хочешь в Афганистан отправить!

Грёбаный Сабиар, успел их наслушаться в лабиринте, а они вроде как из плоти и крови! А раз так. Я навострил уши, вычисляя точное местонахождение, быстро преуспел.

Она об этом говорила так уверенно, как будто знала, что меня возьмут именно на войну. Иначе и быть не могло.

Где ты, птичка? Не стесняйся, я тебя не больно съем, чик и всё, мысленно проговаривал я, крадясь по коридору.

Папа иногда срывался на скандал, мол, это не институт, чтобы твоего идиота пристроить! Это армия, понимаешь?

Мама говорила:

Хлопанье не удалялось и не приближалось, словно летучая мышь на месте зависла. Миновал очередной поворот, ведущий к центру здания, множество дверей, одни выломаны, другие просто открыты. Звук исходил из пятой слева, что метрах в двадцати от меня. Откуда я знал? Такой вот обострённый слух, что не могло не радовать.

– Серёжик, как видишь, не идиот! Просто он эмоциональный ребенок, весь в меня.

Я решил поторопить события, пробежался большую часть расстояния и вот осталось каких-то пара метров. Тут пошёл аккуратно, к своему неудовольствию чувствуя, как рот наполняется вязкой слюной. Мне даже пришлось смахнуть её рукой, потекла с уголка рта.

– Да, он эмоциональный идиот, весь в тебя.

Хлопанье ускорилось, и сквозь приоткрытую дверь вылетел чёрный комочек.

Пещерный Сабиар Уровень 4

– Идиоты эмоциональными не бывают.

Тварь устремилась дальше по коридору, быстро от меня удаляясь. Преодолев секундное замешательство, я поспешил за ней, уже представляя, как зажарю мяско на огне. Слюна стала выделяться активнее, плюнув на осторожность, прибавил скорость и почти нагнал летающее жаркое.

– Бывают, бывают, – говорил отец и добавлял: – Все идиоты эмоциональные!

– Если хочешь, чтобы Серёжика привезли из Афганистана в цинковом гробу, то продолжай сидеть на диване и философствовать.

Тварюшке вздумалось свернуть в другой коридор, мышь не могла меня видеть под отводом глаз, действовала по каким-то своим причинам. Нашла другой лестничный марш и используя пустой прогал по центру, устремилась наверх, мне оставалось лишь бежать по ступеням, безнадёжно отставая. И плевать, что на улице стреляют, это далеко.

Отец все никак не мог этого понять, он снова спрашивал:

– Откуда ты знаешь, что он попадет именно в Афганистан?

Я старался, голод гнал меня похлеще самых жутких страхов, этаж за этажом, выше и выше. На двадцатом или около того, хлопанье ушло в коридор, я выскочил, определяя направление. Мышь улетела довольно далеко. Потеряв осторожность до самой крайней степени, я развил максимально возможную скорость и едва не нарвался.

– Вот сын соседа Вильяма попал именно в Афганистан, значит, и он может попасть, – рассуждала мать.

Будто почуял что-то, в последний момент подпрыгнул, перелетая перекрёсток рыбкой, подо мной проскользнуло нечто настолько быстрое, что я даже понять не смог, змея это или вообще непонятно что, с лапами и длинной шеей. Приземляюсь кувырком, вскакиваю на ноги, резкий разворот в руках лук со снаряжённой стрелой.

В общем, наш дом превратился в дурдом! Наконец мама с папой пришли к консенсусу. Ёж пойдет в армию, но куда-нибудь поблизости, ну хотя бы в Грузию. Чтобы все было под контролем.

Тварь замедлилась на пару секунд в развороте, я успел рассмотреть.

Папа нашел кого-то, договорился с военкомом, дал наконец-то на лапу, и меня пообещали с призывного пункта забрать в Тбилиси, в какую-нибудь местную часть. Я все это слушал как бы со стороны. Как какое-то кино, где решается чья-то судьба. И никак не мог переложить это на себя. Был безучастен и равнодушен, как мебель.

Биомод Химера Уровень

4 5

В один прекрасный день пришла повестка, и я осознал, что через день моя жизнь поменяется.





Я только завязывал отношения с Викой, я влюбился. Кстати, это произошло случайно. Она мне просто нравилась, как и многие девушки с нашего потока. Но однажды я зашел к ней домой за каким-то рефератом. Она мне открыла дверь в очень коротких шортах и пахла предательскими духами. Они меня разоблачили, сорвали маску, раздели догола. Да еще и эти шорты! Ноги у нее уже заканчивались, а шорты все не начинались. Она была как в чем мать родила. Мне стало жарко, ребра заболели от биения сердца. Я смотрел на ее длинные ноги и все пытался представить большее. Она ничего не замечала или прикидывалась. Мы пили кофе и беседовали, ее родители были дома, мы пошли на балкон. Долго сидели, я забыл, зачем пришел. И опять решил, что женюсь – и все! На этот раз после армии! Но пока надо было как-то ей сказать, что я ее люблю.

Крупная ящероподобная тварь с длинной змеиной шеей и зубастой пастью крокодила — ужас, одним словом. Свистнула стрела, злобно зашипев, химера ушла влево, ловко запрыгивая на стену, и тут же побежала ко мне.

По поводу проводов в армию я организовал у нас дома вечеринку. Пришел весь наш первый курс. Я устроил фуршет, мы выключили свет и начали танцы-прижиманцы. Тогда был в моде Тото Кутуньо. «Лашате ми канта-а-аре», – пел виниловый диск. Мы танцевали, было и грустно, и хорошо. Наши, естественно, из дому не ушли, и мама умудрилась несколько раз зайти в комнату и проветрить, потому что были курящие. Ребятам это не мешало, а меня сводило с ума: ну неужели нельзя уйти куда-нибудь к соседям?

А я что, применил древнейший приём: изматывание противника бегом. Сорвался не хуже той шавки, хорошо хоть поворот был рядом. Только я в него заскочил, мимо пронёсся небольшой ураган, обдав меня неслабым таким сквозняком, мне оставалось лишь завидовать скорости, а самому работать ногами. Коридор, поворот, ещё один коридор, я бежал как ветер, даже не слыша, а ощущая скрежет острых когтей.

Я по случаю вечеринки сшил себе костюмчик – голубого цвета. Раньше нормальную одежду не продавали, приходилось заказывать у портных. Брюки костюмчика я заказал немного длинными, чтобы надеть туфли на небольшом каблуке. Дело в том, что Вика была на голову меня выше, и я сделал все, чтобы во время танцев-прижиманцев доставать до ее губ. Но когда мы начали танцевать, я понял, что каблуки должны были быть полуметровыми. Я еле доходил до ее грудей. Ну, в принципе, и то хлеб, подумал я. От нее пахло все теми же духами, и мне было больно кашлять. Мужчины поймут, о чем я.

Внезапно, впереди лежащая стена треснула, расходясь светящейся аркой прохода, в которой появился парень в камуфляже, в руках здоровенный пистолет.

Главное – сказать, что я ее люблю и мы должны ждать встречи после армии, чтобы пожениться. Ребята, естественно, почувствовали, что я влюблен в Вику по уши, и шутили, мол, если у Ежа будет девочка от Вики, назовем ее Ежевикой. Они-то ржали, а у меня к горлу подкатывался ком. Я не хотел расставаться с ней, я вообще не понимал, почему я должен кому-то что-то отдавать? Какой еще долг перед Родиной? Зачем? Разве сейчас война?..

От такого зрелища я дал по тормозам, напрочь забывая об опасности.

Я хотел к себе в ущелье, я хотел опять есть шелковицу с тутовых деревьев. Я хотел сидеть под большим гранатовым деревом, которое росло в нашем саду. Я хотел к своим помидорам. А надо это все оставить и ехать куда-то за тридевять земель, отдавать какой-то долг. Как будто нельзя Родине простить мне этот чертов долг! В общем, я мучился этими праздными вопросами. Танцевал с Викой и еле сдерживал сопли.

Нагибатор Уровень (?)

Я решил выпить, чтобы сказать ей самое главное. Ну а когда же, если не сейчас? Сперва я выпил шампанское и стал запивать его водкой… потом еще чем-то, потом был коньяк, потом опять шампанское. И больше ничего не помню. Говорят, я блевал, и все ушли. Потом меня наши раздели и уложили на диване. Но этого я тоже не помню.

Я не знал, что нельзя смешивать алкоголь. Ну вот, узнал, но так не вовремя! Я чуть не умер.

— Э-э, двадцатка! Какого хера делаешь на моей территории? — странная арка за его спиной схлопнулась, успел заметить переднюю часть армейского джипа.

Наутро мозг превратился в шарик, и, как только я шевелил головой, он катался туда-сюда, бился о череп изнутри и болью сводил меня с ума.

Я даже сказать ничего не успел, ему на голову свалилась химера, причём так удачно, что зубастая пасть вцепилась в правую часть, захватывая ухо и глаз. Парень заорал благим матом, хруст кости прозвучал одновременно с тихим хлопком выстрела, он невероятным образом успел подстрелить противника.

Я еле открыл глаза, на душе было противно и тревожно, я впервые познал, что такое похмелье. Передо мной по росту выстроились папа, мама и Гага. Они смотрели на меня с жалостью, шептались между собой, мол, уже поздно, надо ехать в военкомат.

Тварь зашипела, и оба тела завалились назад. Химера ещё бодро шевелилась, я не стал тормозить, выпустил в неё отравленную стрелу, та угодила в длинную шею.

Мама увидела, что я открыл глаза, и сказала мне:

Надо же, со страху не промахнулся, — подумал я, наблюдая за последними корчами.

– Серёжик, ты знаешь, что чуть не умер? Ты хоть что-нибудь помнишь?

Получено 92000 единиц свободного опыта

Я ответил, что не очень, потом спросил, когда ушли гости. Мать посмотрела на потолок и сказала:

Получен предмет Редкие Штаны

– Как только ты облевал пианино, на котором хотел поиграть, они все собрали свои манатки и ушли. Кстати, и твоя мамочка тоже.

Я спросил, какая мамочка. Мать ответила:

– Ну, та, к которой ты прилип и не отпускал… Ну, что на голову тебя выше. Больше. Чтоб я эту лошадь здесь не видела. Она тебе в мамочки годится!

Я замял тему. Мне было неловко: неужели мама все усекла, и вообще, что я вытворял? Очень хотелось сказать маме пару слов за Вику. Но я виновато молчал. А она продолжала:

– Не умеешь пить, Серёжик – не пей! Так и до белой горячки можешь скатиться.

Отец решил все же за меня заступиться: