Бурин мрачно и недоверчиво смотрел на графа Антона, а тот вдруг скривил капризно губы и добавил:

— А может, и не предупрежу…

Мыза Каменный нос

Саша не вернулся из Петергофа и на следующий день, в пятницу, приближалась суббота, которая, по сообщению молодого Бестужева, была на Каменном носу банной, и Алеша на свой страх и риск решил действовать самостоятельно. О нападении на мызу, разумеется, не могло быть и речи — к подобному предприятию следует готовиться долго и тщательно. Алеша думал только о рекогносцировке, ознакомлении с местностью, и вообще, необходимо убедиться, стоит ли на Каменном острову мыза и что она из себя представляет.

Граф Антон говорил, что вокруг болото, забор неприступен, а на старом маяке всегда кто-то торчит для наблюдения за местностью. Последнее было особо нежелательным, в начале июня и в полночь светло как днем. Оставалось надеяться на дождь. При пасмурной погоде ночью если не темно, то уж сумерками это время суток определенно можно назвать, а в сумерки все собаки серы. Но ничто, как на грех, не предвещало дождя.

А почему, собственно, ночью он должен наведаться на Каменный нос? Почему не днем? Он любитель охоты, без рябчиков и куропаток жить не может. Кто сказал, что на Каменном острову нельзя охотиться? Запрещающей таблички там наверняка нет. Если поймают, скажет, что заблудился в островах. В крайнем случае поколотят. Но лучше до этих крайностей не доводить, дворня Бестужева знает о своей полной безнаказанности и так может отделать человека, что и не встанешь после побоев. Но помнится, граф Антон не про дворню толковал, а про военный караул. Это еще хуже…

В конце концов Алеша остановился на следующем варианте: он берет с собой Адриана, и они плывут на Каменный нос вечером к предполагаемому банному времени, на всякий случай возьмут с собой не только ружье, но и пистолеты, а там видно будет. Такой у него был стратегический план.

Осталось только заморочить голову Софье, чтобы у нее не было никаких подозрений по поводу этой поездки. Намедни, когда Алеша явился домой в три часа ночи, Софья лежала в уголке супружеской кровати, в изголовье горела свеча. При появлении мужа она не повернула к нему лица, не сказала ни слова, а только дунула на свечу и затаилась в темноте. В последнем промельке света Алексей увидел ее острое обиженное плечо, подбородок вскинулся к свече так отчужденно.

По дороге домой он твердо решил, что не будет рассказывать Софье о встрече с молодым Бестужевым, дабы не волновать попусту. Но здесь все его благие намерения разом соскочили с оси.

— Софья, я знаю, где прячут Никиту, — сказал он в темноту.

Она сразу села, и Алеша почувствовал ее горячее дыхание у своей щеки. Они проговорили до утра. Однако он рассказал ей о беседе в карете, как бы пропуская все через сито, когда незначительные подробности проваливаются без препятствий, а главное — о карауле и предполагаемом нападении на мызу — застревает, оставаясь тайной.

Ружье и пистолеты были вынесены из дому с подобающими предосторожностями, а Софье было сообщено, что его с Адрианом срочно вызвали в Адмиралтейскую коллегию и что вернутся они поздно.

Алеша предпочел взять самую плохонькую лодчонку, дабы не привлекать к себе внимания. Итак, по Фонтанной речке до устья, у Екатерингофского дворца свернуть на речку Екатерингофку, а затем протокой добраться до восточного берега Каменного острова. И Екатерингоф, и крохотный Овечий островок, на котором стоял Подзорный дворец, и Гутуев остров Алеша помнил еще с того времени, когда в первый свой приезд в Петербург прошел весь город пешком в поисках моря. За пять лет Екатерингофский дворец отреставрировали, но Елизавета не любила в нем жить, а Алеша надеялся, что места эти и по сию пору безлюдны.

Фонтанку преодолели быстро, по городу плыть — одно удовольствие, ныряй себе под мосты да посматривай по сторонам, развлекаясь. На повороте в Екатерингофку поднялся вдруг ветер, нешуточная волна стала бить в борт.

Ориентироваться в протоках было трудно. Кустарный остров вполне оправдал свое название, он весь зарос ивняком, ольхой и крушиной. В отдалении чернели лачуги рыбаков, висели сети, развешанные для просушки, дымился костерок. Пока все совпадало с рассказом графа Антона, помнится, он упоминал про рыбаков. Алексей плыл у самого берега, стараясь быть незаметным. На выходе из протоки обнаружилось много мелких островков, они словно плавали в воде: камни, осока, чайки. Попробуй определить без карты, какой здесь остров Каменный, а какой Вольный.

— Алексей Иванович, воды набежало…

— Так отчерпай. — Алексей сам сел на весла и направил лодку к обрывистому, усеянному крупными камнями и галькой берегу. Наверное, это и есть Каменный, граф говорил — все время держаться левой руки.

Лодку спрятали в густой осоке, вышли на берег, осмотрелись.

— Теперь слушай, — сказал Алексей денщику. — Ружье мы взяли для отвода глаз, если нам здесь и понадобится оружие, то это будут пистолеты.

— Кому здесь глаза-то отводить? Чайкам, что ли? — недоверчиво прищурился Адриан.

— А хоть бы и чайкам, чтоб не орали. Главное — иди за мной след в след, и полнейшая тишина.

— Понял, чай, не идиот, — обиженно бросил Адриан, и они тронулись.

Кустов на острове было не много, почва, как и обещал граф, была топкой, иногда приходилось прыгать с камня на камень. Вдалеке темнело нечто, что могло быть в равной мере и мызой, и купой деревьев.

Они шли ходко, прячась за валуны и редкие кустарники, скоро стало явственно видно, что дерево там одно, а все остальное забор и торчащее нечто, что могло быть башней.

Граф говорил, что мыза представляет собой пристройку к старому маяку, который давно потерял свою функцию. На верхней площадке, где когда-то зажигали фонарь, глухой Харитон устроил себе горницу, с завидным постоянством взбирался наверх по винтовой лестнице, дабы обрести одиночество и помолиться. С маяка отлично просматривался луг, гряда камней, причал и море, то есть все подступы к мызе.

Эта старинная усадьба попала в собственность канцлера Бестужева при конфискации имущества некоего опального дворянина. По обретении острова и мызы Бестужев распорядился обнести ее высоким забором, обставил кой-какой самой простой мебелью и, кажется, забыл о ее существовании, хотя дикий остров был по-своему поэтичен, а в камышах водилось множество уток и прочей дичи. Но Бестужев не любил охоты. Пришло время, и мыза понадобилась ему для других целей. Мнимый Сакромозо был отнюдь не первой жертвой, посетившей сии стены из-за политических дрязг.

Все, пришли… Кусты кончились, перед разведчиками расстилался обширный луг, заросший высоченными, чуть ли не в рост, зонтичными. Белые кущи сныти и дикого укропа, несмотря на вечерний час, расточали медовые запахи. Укрыться в этой белой кипени было проще простого, и Алексей благословил Небо, что нерадивые стражники не догадались ее выкосить. В другое время года никто не мог бы подойти к мызе невидимым.

Они сели на землю.

— Вот под этим кустом меня и жди. Дальше я пойду один, — шепотом сказал Алексей, хотя кто их тут мог услышать?

— На разведку? Что ищем-то? Скажите, Алексей Иванович, Христа ради! — Любопытные глаза денщика так и буравили хозяина. Адриану было ясно, что барин пожаловал на остров по нешуточному, тайному делу, и ему тоже хотелось приобщиться к этой тайне, и чтоб страшно было, и чтоб мурашки по телу.

— На вот и сиди со взведенным курком, — Алексей сунул в руки Адриана пистолет, — если что, беги на выручку.

— Это уж не сомневайтесь. Прибегу…

— Нет, не беги. — Алексей словно опомнился.

Если их с Адрианом схватят, то никто не будет знать, где их искать. Более того, сведения о Никите, которых они так долго ждали и которые сами упали в руки, в случае их пленения пропадут втуне.

— Так бежать или не бежать? — дергал за рукав Адриан.

— Не бежать. За этим забором держат Никиту Оленева. Эти сведения необходимо проверить. Если я, — он вложил в руки денщика часы, — не вернусь через час, то шпарь к лодке и поспешай домой. Найдешь Белова, все расскажешь. Понял?

Алексей вскинул руку в прощальном приветствии и, как в пену морскую, нырнул в уже мокрую от росы белоснежную траву. Адриан влез в середину куста — отличный наблюдательный пункт — и замер, глядя на высокий забор безжизненной мызы.

Сейчас, когда Алексея не было рядом, ему почудились далекие голоса, — наверное, переговаривались за забором. Потом из трубы потянулась струйка дыма, еду готовят, не иначе. Адриану остро захотелось есть, он достал из сумки хлеб с сыром и принялся жевать, сетуя, что не успел засунуть в карман Алексея Ивановича какой-нибудь еды, какая может быть разведка на голодный желудок!

Алеша меж тем лежал на самом краю цветущей кущи и размышлял, как лучше добраться до забора — перебежать голый участок земли или преодолеть его ползком.

— Харитон, глухая тетеря! — кричали за забором, потом стали кликать какого-то Степана, грозя ему унтер-офицером, потом два мужика, непотребно ругаясь, принялись где-то совсем рядом пилить дрова.

«Вот угомонятся немного, и поползу дальше», — уговаривал себя Алексей. На краю белого царства пробегал ручей, воды которого и питали корни зонтичных. Прямо перед лицом Алеши торчали одуванчики, он устал их рассматривать. Это были не те майские веселые цветки, которые желтым ковром устилают все городские задворки и пустыри. Эти, луговые, выросли до полуметра длиной, трубчатые их стебли были толщиной в палец, а белая шапочка столь плотна, что могла выстоять и против дождя, и против ветра и, наверно, только при полном одряхлении просыпалась семенами здесь же, у родительского корня.

Вид этого живучего, непобедимого растения заставил Алексея вскочить на ноги. В несколько прыжков он преодолел голое пространство и замер, прижавшись к забору. Очевидно, его не заметили — не прозвучало ни выкрика, ни выстрела. Теперь отдышаться и тихонько следовать вдоль забора, даже если кто-то и дежурит на башне, Алексей уже не виден наблюдателю.

Он двигался в полный рост, плотно прижавшись к доскам животом и грудью, словно полз по забору, пытаясь найти щелку, чтобы заглянуть внутрь. Но не тут-то было, доски были толстые, поставлены внахлест. Неожиданно он заприметил небольшой сучок в гладко оструганной доске. Он ткнул его пальцем, и сучок поддался, кругляшка усохла и стала меньше своего гнезда. Алексей нашарил в карманах нож и острием протолкнул сучок внутрь.

Словно глазок в занавесе, через который в бытность свою актером Алексей смотрел в зрительный зал. Воспоминания о навигацкой школе были столь реальны, что он даже не удивился, когда из темноты выплыло вдруг и замерло лицо Никиты. Оно находилось на расстоянии вытянутой руки, и Алексей принял его за воскресший в памяти бестелесный образ, а когда понял, что образ не будет возникать в памяти бородатым и перечеркнутым железной решеткой, то вскрикнул невольно и тут же зажал рот рукой, боясь, что его услышат.

Отправляясь в разведку, Алексей в глубине души не верил, что молодой Бестужев сказал правду. Также подспудно зрела в нем мысль, что если граф и замыслил каверзу или дрянь какую против Сашки — это у них счеты, а он, Корсак, здесь ни при чем, поэтому подставляться ему куда безопаснее, чем другу. А здесь (надо же, какие дела!) граф почему-то сказал правду.

За спиной Никиты висел мрак, бледное лицо его не было измученным или страдальческим, оно было безучастным, глаза смотрели и не видели. Это выражение глубокой задумчивости, почти отупения, делало друга никак на себя не похожим. Он словно состарился вдруг на десять лет — совсем чужое лицо! Забыв о всяческой предосторожности, Алеша позвал его тихонько, но Никита неожиданно круто повернулся и ушел вглубь комнаты. Какая она — камера — Алексей не смог рассмотреть, что-то белеет, но что именно, не разберешь.

Чрезвычайно взволнованный, даже взмок весь от переживаний, Алексей двинулся дальше вдоль забора. Всем существом его овладела новая мысль — а что, если напасть?! Сейчас же, немедленно. В башне пусто, судя по голосам, караул невелик. Сейчас он сбегает за Адрианом, у них две шпаги. Однако надо выйти к причалу, где-то у них там калитка.

Забор повернул под прямым углом, и Алешиным глазам открылся обрыв, только узенькая тропочка позволяла удерживаться вблизи ограды и не упасть в воду. Он проследовал по тропочке до самого конца ее, дальше забор шел по огромным валунам, заподлицо с их неровными боками. Оставался один путь — вплавь, им Алексей и воспользовался, сняв предварительно камзол и башмаки.

Пристань представляла собой дощатый настил на сваях. В шторм волны наверняка заливали пристань, расстояние от поверхности воды до настила было совсем небольшим. Хлопнула калитка, над Алешиной головой заскрипели доски. Он затаился.

— Все, Кушнаков, я пойду. Зря, что ли, баню топили, — раздался голос.

— Я тебе пойду! Баню протопили по недосмотру. Сегодня не мыться никому! Чай, не завшивеешь. — Второй попыхивал трубкой, говорил добродушно, но непреклонно.

— Злоумышленников ждать? — хмыкнул первый. — Да брехня все это, розыгрыш.

— Приказы не обсуждаются. Приказы выполняются!

— Добро бы кто путный приказал. Я подчиняюсь только старшему по команде.

— Вот я тебе и приказываю: стоять на часах, а о венике забудь. — Старший, казалось, улыбается, пых-пых трубочкой, сплюнул в воду, сел на лавку, прямо над Алешиной головой застыли непомерно большие подошвы его сапог.

Второй тоже сел, и солдаты пошли беседовать на самые разные темы, мол, поясницу ломит к дождю, вода на острове солоновата, а Харитон, негодник, еще похлебку пересаливает, время от времени они опять касались «злоумышленников», которые должны с моря осуществить нападение на мызу. Охране надлежало заманить разбойников на мызу, связать и доложить по начальству. Какому начальству, кто приказал — об этом говорено не было, но у Алексея возникла твердая уверенность, что это не просто игра в бдительность. Караул предупрежден кем-то, кто вроде бы и приказывать не имеет права, но кому тем не менее не подчиниться нельзя. Вывод напрашивался сам собой — граф Антон устроил им ловушку. Но зачем?

Ожидая, пока солдаты наговорятся и уйдут в калитку, Алексей порядком продрог, а мысль о том, что в лодке он будет сидеть в мокрых портах, приводила его в бешенство. Вплавь он добрался до тропочки, у глазка в заборе остановился, надеясь опять увидеть Никиту, но зарешеченное окно закрыли тяжелой ставней. Около бывшего маяка заросли белых цветов подходили к забору куда ближе, чем в прочих местах. Именно здесь Алексей и вполз в заросли зонтичных.

Настороженный Адриан сидел за кустом с пистолетом в руке и при виде барина вздохнул с облегчением. Оказалось, что Алексей отсутствовал целых два часа, путешествуя вдоль забора, он потерял представление о времени. Без всяких приключений они добрались до лодки и к десяти часам вечера уже были дома.

Наскоро поужинав, Алексей отправился к себе в «каюту», как называлась в доме рабочая его комнатка с картами на стенах, глобусами, барометром, готовальнями и прочими ноктурналами. Здесь он сел за стол и принялся рисовать план Каменного носа и всего, что ухватил его взгляд. На отдельном листе, вспомнив рассказ графа, он начертил предполагаемый план двора и самого дома. Утром с рулоном бумаг под мышкой Алексей, моля Бога, чтобы друг был дома, направился к Саше. Ему долго пришлось дергать веревку колокольчика, прежде чем за дверью раздался недовольный голос лакея:

— Александр Федорович не принимают!

— Прохор, отопри, это я!

Загремели засовы, Алешу впустили в дом. Озабоченный лакей шепотом сообщил, что господа приехали ночью, были они в большой печали и зело раздражительны. Теперь же барыня почивают, а Александр Федорович хоть и встали, но кофею, однако, не кушали, ругаются…

— Ну так мы вместе кофе попьем. Неси в библиотеку! — уверенно сказал Алеша и, отстранив слугу, направился к лестнице.

Алеша так давно ждал этой встречи, столь сильно распирали его удивительные новости, планы его были настолько грандиозны, что ему просто не пришло в голову спросить у Саши, почему он вернулся из Петергофа вместе с Анастасией и чем вызвано их плохое настроение. Однако спроси он, то вряд ли получил бы вразумительный ответ. Саша отнюдь не был расположен сейчас беседовать о своих семейных делах.

Поздоровавшись, Алеша сразу приступил к рассказу. Имя графа Антона заставило Сашу еще больше нахмуриться. Слово «врет!» было единственным комментарием, коим снабдил он сообщение о месте заключения Никиты. Алексей счастливо рассмеялся и стал подробно рассказывать, что и его мучили подобные подозрения, потом не выдержал, развернул рулон, ткнул пальцем в план мызы и сказал: «Я сам его здесь видел!» Далее пошло подробное объяснение нарисованного. Помимо плана местности, мызы, причала, башни и прочего карта была украшена стрелками, кружочками, крестами, то есть до краев наполнена стратегической мыслью создателя.

Саша мрачно дослушал рассказ до конца и, когда Алеша наконец перевел дух и, схватив чашку, жадно стал пить кофе, спросил угрюмо:

— Ты собираешься нападать на мызу в две шпаги?

— Почему в две? Три… Главное — проникнуть на мызу, а там уж Никита за себя постоит. Ты бы видел, какие у него глаза! Знаешь, такой взгляд… стоячий. Ну, как стоячая вода в пруду — без движения, без выражения.

— Я сейчас сам как стоячая вода в гнилом омуте.

— Да будет тебе, Саш… Какой-то омут выдумал. Ты меня послушай! Еще есть Гаврила. Уж чем-чем, а дубиной он работать умеет. И еще Адриан…

— Ну хорошо, напали… Ты отсюда, мы оттуда. А дальше? Мы должны будем перебить всех солдат! Если хоть один из них останется жив, он даст показания. Через час нас всех опознают и упекут в крепость.

— Ну, положим, не через час… И потом, как они нас опознают, если вы будете в масках. Вы разбойники, а я пьяный рыбак в бороде до глаз. — Алеша с новыми подробностями и еще большим воодушевлением повторил свой проект, пририсовал еще стрелки. — Вот здесь карета будет стоять, вот здесь я в лодке плыву…

Он говорил до тех пор, пока Саша недоверчиво бросил:

— Погоди, не тарахти. Дай подумать… В этом что-то есть…

— А я что говорю? — радостно отозвался Алеша.

— Глупости ты говоришь, — бурчал Саша, рассматривая нарисованный Алешей план. — Бестужевым — ни отцу, ни тем более сыну — верить нельзя. Вторую лодку вот сюда надо поставить. Здесь бежать ближе.

— Нет, там голое место, мы как на ладони, — азартно, с блеском в глазах сказал Алеша. — А здесь гряда камней, за нее лодка и спрячется.

— И когда ты намерен это осуществить?

— Надо торопиться. Иди к Лестоку, узнай про корабль. Если дело на мази, то хоть завтра в плавание; в противном случае Никиту спрячем где-нибудь. Но к лейб-медику надо идти немедленно.

— Это я и сам знаю, — грустно кивнул Саша. — Лекарь нам необходим, но толковый. Анастасия заболела. По всем признакам — нервная горячка.

Лестоковы проказы

Лесток сидел за столом в своем кабинете. Перед ним лежала маленькая записка оскорбительного характера. Стоило отпустить палец, и бумага опять свертывалась в трубочку, восклицательный знак в конце фразы торчал, как воткнутый в стол кинжал. «Прощайте, граф! Я ждал от вас больше ловкости в политической игре!» Почерк четкий, уверенный, видно, писал Сакромозо не впопыхах. Более того, в целях безопасности было куда разумнее вообще не посылать никаких записок, уехал и уехал, но мальтийский рыцарь не отказал себе в удовольствии послать с нарочным пощечину.

Передавший записку мужчина был неприметен, как булыжник, как пыльный придорожный куст, — во всяком случае, Шавюзо, а именно ему на улице была вручена записка, уместившаяся между пальцев, не мог потом вспомнить ни одной приметы этого нарочного. «Простите, сударь. — Он придержал Шавюзо за рукав. — Мне велено передать, что рыцарь Сакромозо оставил Россию. Дайте вашу руку…» И исчез, вопросы задавать было некому.

А какое право этот вшивый рыцарь имеет на претензии? Он обезопасил его, как мог, свалив всю вину на арестованного Оленева. Лесток улыбнулся — а ловко получилось! Депеша Финкенштейна наверняка на столе Бестужева, и тот сидит теперь, ломает мозги… И не он ли, Лесток, старался, чтобы вывезти тайно Сакромозо за пределы? Выбран морской путь — и это правильно. Все складывалось как нельзя лучше, мичман Корсак сидит и ждет его приказа.

Но чтобы отдать приказ, надобно, как минимум, иметь корабль, а морское ведомство вдруг заупрямилось, все корабли-де в доке, к навигации не готовы. Только один и есть, который плывет в Гамбург. Но не на военном же корабле вывозить Сакромозо, тем более что капитан на нем — старый недруг Лестока. Ну не получилось… Надо было подождать.

Шавюзо стоял в дверях, ожидая указаний. В выражении его носатого лица было что-то настороженное, угрюмое, он словно подслушивал мысли хозяина. «А можно ли ему доверять? — вдруг подумал Лесток. — Где гарантия, что он тоже не прусский шпион? — Лейб-медик резко тряхнул головой. — Я схожу с ума…»

Последний жест Шавюзо понял как «свободен» и с поклоном удалился.

Все дело в том, что не судьба Сакромозо и даже не оскорбительный тон записки волновали Лестока, его мучило предчувствие беды. Лучшее, что мог придумать мальтийский рыцарь, так именно уехать. Но если Сакромозо вообразил, что может писать Лестоку в подобном тоне, то, значит, он уверен, что впоследствии ему не понадобится помощь лейб-медика, он считает Лестока политическим трупом.

Он с силой ударил кулаком по столу. Шандал подпрыгнул нелепо, но свеча продолжала гореть. Лесток вдруг успокоился, поднес записку к огню, потом выкинул пепел в камин. Что с того, что Елизавета отказалась от его услуг в медицине и в политике? Бестужев смотрит волком, так он на весь мир так смотрит. Вы занимайтесь своими делами, а он будет заниматься своими.

Лесток расправил плечи, искоса глянул на себя в зеркало. Осанистый, прекрасно одетый, моложавый человек с хорошим цветом лица. Ему еще нет шестидесяти, это хороший возраст! Забудем про интриги и двор. У него молодая, прелестная жена, и они любят друг друга без памяти. В средствах пока стеснения нет и не будет, главное — правильно вести себя при дворе. Пока с ним любезны, ни одно значительное торжество не обходится без присутствия министра Медицинской коллегии.

Сейчас, по его сведениям, государыня отправилась пешком в Свято-Троицкий монастырь, не велико расстояние, всего-то девятнадцать верст, но паломничество займет дней десять, а может быть, и месяц[48]. Елизавета не позвала его с собой, потому что знает: в глубине души он католик. И потом, Бестужев тоже не таскается на богомолье, у него дела. Ах, кабы у Лестока тоже были государственные дела!

В конце концов, можно широко заняться медициной, не самому, конечно, практиковать, его клиент — или государыня, или никто. Но можно провести ревизию госпиталей, проверить уровень мастерства хирургов, организовать широкий сбор лекарственных трав на Аптекарском острове. Все на покос ромашки придорожной! Каждому пахарю косу в руки, а бабам серп, чтоб жали пижму глистогонную и первоцвет. Мальчишки пусть по болотам отлавливают пиявок. Сам он против пиявок, дурную кровь удаляет кровопусканием, но Бургав обожает пиявок, и Лесток даст понять при дворе, что ему не чуждо новое слово в науке. Нужен проект о сохранении народа, для чего разобраться как-то следует с повивальными бабками. Надо добиться наконец, чтоб в Петербурге их было не менее десяти и чтоб они были освидетельствованы лекарями…

Шавюзо осторожно постучал пальцем в дверь и, не ожидая ответа, вошел в кабинет.

— Опять стоит… И на том же самом месте.

Лесток тупо уставился на секретаря, медицинские мысли вознесли его на вершину успеха, а здесь надо возвращаться в унылое и страшное сегодня, к незаметному мужичишке, который бродит вдоль палисадника, беззастенчиво глазея на окна особняка лейб-медика.

Сколько времени «агент», как стала называть его прислуга, наблюдает за домом, выяснить не удалось. Одно ясно: не день, не два, а давно. Кучер вспомнил, что видел того агента сидящим на крыльце казенной аптеки, что против особняка, еще в Троицын день. Вся улица тогда была в хмелю, каждый пел и веселился, а этот сукин сын сидел трезвый и глаза пялил. Агенты наверняка менялись, но других как-то не помнили, а этот лупоглазый всем приметился.

Но прислуга видела, да молчала, кому ж захочется приводить в ярость барина, у которого и так испортился характер, и капризен стал, и вздорен, и рукоприкладствует без причины. Только когда Шавюзо сам заприметил агента, допросил дворню и выяснил, что слежка не прекращается и по ночам, только тогда секретарь посмел доложить обо всем хозяину. Лесток испугался, да, но чувство страха было заглушено яростью, охватившей его до корней, до белых глаз: «Схватить немедля!»

Шавюзо немалого труда стоило уговорить хозяина проверить подозрения и попытаться обходным путем выяснить, по чьему приказу торчит здесь этот лупоглазый. Словно почувствовав неладное, агент на два дня исчез, а потом появился как ни в чем не бывало — тот же засаленный камзол, тот же нахальный взгляд и полный карман семечек, шелуху от которых он сплевывал прямо в ограду палисадника.

И опять Лесток зашелся от ярости:

— Я не хочу больше ждать! Я сам его допрошу. Бери кучера, лакеев. Взять негодяя — и в подвал!

Как только Шавюзо с четырьмя слугами направился к калитке, лупоглазый обеспокоился, прекратил лузгать семечки и с независимым видом, посвистывая, пошел прочь, а потом и вовсе припустил.

К счастью, в этот поздний час Аптекарский переулок был пуст. Беглеца настигли у Красного канала, и… кляп в рот, мешок на голову. Через десять минут агент лежал на каменном полу подвала, а лейб-медик стоял над ним, широко расставив ноги, опираясь на массивную палку. Лестоку большого труда стоило сдержать себя и не ударить палкой по этой жалкой извивающейся плоти.

— Развяжите его. Кляп изо рта вон. Будешь орать, свинья, прибью!

Лупоглазый не собирался орать, он только широко раскрывал рот, словно брошенная на берег рыба, и инстинктивно прикрывал руками голову.

— Кто приказал следить за моим домом?

Агент молчал, все так же нелепо открывая рот. Видно было, что он хочет сказать, да не может. У Шавюзо даже мелькнула мысль — может, он немой, из тех, у кого в свое время язык рубанули. Многие вельможи любили держать у себя подобных агентов на службе, чтоб в случае чего не болтали лишнего. Но Лестоку подобная мысль не пришла в голову. У него даже не хватило терпения ждать, пока этот подлый червяк очухается и обретет дар речи. В дело пошла палка. Лестока охватил азарт мясника. Он не знал жалости. Лупоглазый устал орать, что приказали в Тайной канцелярии, он по три раза прокричал фамилии тех, кто его сюда послал, и тех, кто следил за домом помимо него, а Лесток все бил и бил. Последний раз он пнул ногой уже бесчувственное тело, агент потерял сознание.

— Вы прибили его, ваше сиятельство, — прошептал бледный, трясущийся, как паралитик, Шавюзо.

— Оклемается, — сквозь зубы прошипел Лесток. — Агенты в этом заведении живучи. Вывезите его к Красному каналу да там и бросьте. Хотя лучше бы его в крепость свезти да к розовому домику и прислонить…

Розовым домиком Лесток называл Тайную канцелярию. Здание это давно уже было перекрашено в неприметный серо-белый цвет, но Лесток помнил, что когда-то оно было розовым.

— Принеси в кабинет переодеться, — бросил Лесток камердинеру. — Да принеси туда рукомой. Эко я перепачкался… — Он откинул палку, вытер о камзол окровавленные руки и тяжело стал подниматься по лестнице.

Перепуганный слуга бросился в ноги Лестоку:

— Ваше сиятельство, там вас дожидаются… Я не пускал, а они говорят, вы-де сами приказали…

— Кто еще? — взревел Лесток и бросился в кабинет.

У окна стоял невозмутимый и светский Александр Белов. Он увидел все разом: и окровавленный камзол, и бешеные глаза, и яростно сжатые, испачканные кровью кулаки. Прояви он сейчас ненужное сочувствие или задай бестактный вопрос, Лесток и на него бы бросился с кулаками. Но Саша деликатно отвернулся, давая хозяину прийти в себя, и как бы между прочим сказал:

— Ваше сиятельство, наверное, я не вовремя, но не имею возможности обойтись без благодеяния вашего.

Саша ждал если не ответа, то какого-нибудь знака, мол, продолжайте, я вас слушаю, но Лесток как стоял посередине комнаты столбом, так и продолжал стоять, только поднял вверх, словно после операции, руки. В кабинет вошел слуга с рукомоем, поставил его и застыл почтительно с полотенцем в руках.

— Я не мог перенести свой визит, время не терпит, — продолжал Саша. — Нам стало известно, где содержат нашего друга. Мы готовы вывезти из России вашего человека, но обещанный корабль…

— Пошел вон! — взревел Лесток. — И не ходи ко мне больше! О разговоре забудь! Все забудь!

— Позвольте откланяться, — шипящим от негодования голосом сказал Саша. Ах, кабы судьба послала ему такую минутку, что он тоже мог крикнуть этому надменному борову: «Пошел вон!»

Выходя из кабинета, Саша встретился с юной женой Лестока Марией и склонился в поклоне. Мария Менгден, сестра фаворитки опальной Анны Леопольдовны, до замужества успела побывать в любовницах Лестока, но сохранила и непосредственность, и пылкость, и истинно девичий неглубокий взгляд на вещи. В одежде она предпочитала грезеты и бледно-зеленый цвет, мелко завивала белокурые волосы, очень любила сладкое, цветом лица дорожила куда больше, чем тонкостью талии, и верила только в хорошее.

Если бы Сашин взор мог проникнуть сквозь дверь кабинета, он увидел бы идиллическую картинку: Лестока на кушетке в пене из капустного цвета оборок. Их было так много, что совершенно нельзя было понять, жена ли сидит на коленях у мужа, или он сам привалился к обширным фижмам, грозя раздавить каркас.

— Ах, мой нежный друг, все пройдет… успокойтесь. Все мелочи, берегите себя, — приговаривала госпожа Лесток, гладя тонким пальчиком седые виски мужа.

При дворе жива была память о том, как Екатерина-шведка успокаивала буйный нрав царственного супруга — приговором и легким поглаживанием головы, и госпожа Лесток копировала эту сцену словом и жестом. Лейб-медик только вздыхал, глубоко зарываясь в щекотавший лицо шелк, если б он мог разрыдаться, смыть с глаз кровавую пену.

Наутро он бросился в Петергоф разыскивать государыню и скоро очутился на дороге, по которой паломница в сопровождении свиты шествовала в Свято-Троицкий монастырь. Елизавета шла легко, с улыбкой. О том, чтобы сразу же броситься в пыль к ее ногам, не могло быть и речи. Лесток смирил нетерпение, в числе прочих пошел за государыней, моля Небо, чтоб не дало оно ей силы шествовать вот так до вечера.

Господа можно было не беспокоить лишними просьбами, через час без малого Елизавета притомилась, веселая кавалькада направилась назад в Петергоф, и сразу после ужина Лестоку удалось предстать перед государыней.

Он не просил прощения, он требовал, гневно сообщая о слежке, он проклинал Тайную канцелярию, Шувалова, Бестужева, покойного Ушакова. Потом он распластался у царских ног, с умильной слезой напоминая о тех временах, когда он был ее другом, лекарем, поверенным.

Елизавета выслушала его с невозмутимым видом. Лесток вел себя без достоинства, она могла молча отослать его, но паломничество настраивает людей на высокий лад. «…И прости нам долги наши, как мы прощаем должникам нашим…» Словом, Лесток был прощен и почти обласкан. Она сделает все, чтобы восстановить его былое положение при дворе, да, да, она поговорит с Бестужевым, конечно, он не прав, а Лесток прав, она прикажет Шувалову снять слежку, это возмутительно, когда под окнами стоит шпион!

Лейб-медик вернулся домой в самом прекрасном расположении духа. Никого, даже отдаленно напоминающего агента, в Аптекарском переулке не было. Он спасен, спасен…

В разговоре с государыней Лесток забыл сообщить о такой безделице, как избитый до бесчувствия и брошенный в траву агент, который пролежал на земле до утра, а с зарей, как и было предсказано, оклемался и даже доковылял на своих ногах до дому. Спустя час судьба его была известна Тайной канцелярии. В этот же день агента препроводили в госпиталь. Устные показания он дать не смог по причине сбитой набок челюсти, зато изложил все письменно с жутчайшими подробностями.

О судьбе несчастного наблюдателя было доложено начальнику Тайной канцелярии Шувалову, а потом Бестужеву. Канцлер был потрясен беззаконием, а особливо жестокостью Лестока. «Каков негодяй, — повторял Бестужев, потирая руки и благодаря судьбу за подарок — не каждый день в России калечат тайных агентов. — Экий проказник наш лейб-медик!» Теперь Бестужев знал, какой фразой начать разговор с государыней: «Во имя человеколюбия…» А дальше изложить все, что в папочке пронумеровано, повторить, что в Гостилицах государыне в ухо шепнул про тайные сношения Лестока с молодым двором через связного — поручика Белова. Плохо, что именно Белова приходится подставлять под удар, да ничего не поделаешь. Осталось только уточнить кой-какие детали, а в общем проект готов, недаром была установлена слежка за домом Лестока. Уж если после всех этих данных Лесток не будет взят под арест, значит он, Бестужев, не политик и ему пора подавать в отставку.

Аглая Назаровна

Софья узнала о предполагаемом нападении на мызу не потому, что Алеша усовестился и открылся, а потому, что Адриан проболтался. Вопрос был на первый взгляд совсем невинным:

— Скажите, Софья Георгиевна, когда маску на рожу наденешь, можно ли в ней человека узнать аль нет?

— Конечно можно. Тебя я под любой маской узнаю, у тебя нос уточкой… клювиком, словно на него наступил кто-то в детстве.

— Понятное дело, — обиделся Адриан, — мы-то с вами знакомы. А вот если бы вы меня в первый раз в маске увидели? Если я, скажем, на дом нападу, чтоб спасти кого… или ограбить. Дак потом можно признать человека аль нет?

— Это на кого ты собираешься нападать, да еще в маске? И Алексей Иванович будет нападать?

Адриан попробовал унырнуть от ее пронзительного взгляда, понес какой-то вздор про маскарад, но Софья уже не слышала денщика, она бросилась бегом в «каюту» мужа.

— Что ты так раскраснелась, душа моя? — спросил Алеша удивленно.

Представим себе сосуд с узким горлом, наполненный, скажем, орехами. Если его перевернуть, то орехи закупорят горло и останутся в сосуде. Но если оный сосуд начать резко и неумолимо трясти, то орехи с грохотом повыскакивают из сосуда все до единого. Примерно так же вела себя с мужем Софья. Она вцепилась в него мертвой хваткой и трясла до тех пор, пока не узнала план нападения во всех подробностях.

Правду сказать, Алеша не очень-то и сопротивлялся. Не было в мире человека более надежного, чем Софья, но она обладала неким непоправимым недостатком — она была женщиной, поэтому зачастую логика ее была не только непонятна, но и вовсе лишена смысла. Иначе как можно объяснить ее категоричную фразу:

— Я поеду с тобой, и не спорь!

— Милая моя, но ведь ты будешь только обузой. Ты не умеешь драться на шпагах, и я плохо представляю, как ты полезешь вверх по веревке.

— Я и не собираюсь лазить по веревкам! Скажи мне только — куда вы собираетесь везти Никиту после похищения? Насколько я поняла, корабля у вас нет.

— Лесток — брехун, — согласился Алеша. — Мы решили везти Никиту в Холм-Агеево, в его загородную мызу.

— И Лядащев с вами согласился? — удивилась Софья.

— Видишь ли, Саша назвал Лядащеву место заключения Никиты, но в дальнейшие наши планы мы его не посвящали. Вряд ли он их одобрит. Все-таки Тайная канцелярия.

— Тогда я тебе скажу. Никиту нельзя везти в Холм-Агеево, потому что там его схватят через сутки.

Алеша крякнул с досады:

— Ты не понимаешь…

Он подробно принялся объяснять жене, что, устраивая похищение друга, они не совершают ничего антигосударственного. Никита попал под арест по недоразумению, задерживают его на мызе потому, что он ни в чем не признается. Однако если его выкрасть, то во второй раз его не за что будет арестовывать. Тайной канцелярии нужен Сакромозо, а никак не Никита.

Софья с глубоким сомнением смотрела на мужа. Откуда мы можем знать, что на самом деле нужно Тайной канцелярии?

— Его нельзя везти в Холм-Агеево, его надо везти к Черкасским, вот что. Я поговорю с Аглаей Назаровной, она не откажет.

— Ты усложняешь! Зачем посвящать в нашу тайну лишних людей? — только и нашел что возразить Алеша.

— И еще… Вы оставляете на берегу пустую карету. Это плохо. Как ни безлюден Екатерингофский парк, всегда может найтись негодяй, который позарится на чужое добро. В карете буду сидеть я!

— Видишь ли, душа моя, — Алеша изо всех сил старался говорить спокойно, — еще хуже будет, если вышеупомянутый негодяй позарится на тебя. Тогда, как говорится, черт с ней, с каретой!

— Не ругайся, как не стыдно! В карете я буду не одна. Мы поедем с Марией, и в руках у нас будут пистолеты.

Алеша тихо застонал:

— А в кустах мы посадим маменьку, чтобы в случае чего сбегала за полицейской командой. Можно и детей прихватить для отвода глаз, пусть себе играют на берегу!

Софья не обиделась, переждала, пока Алеша израсходует весь запас насмешек, после чего сказала важно:

— Твой сарказм неуместен. — Но тут же сбилась с высокого тона, зашептала поспешно: — Дай святое честное слово, что никому… ни одной живой душе, ни словом, ни жестом, понимаешь? Мария… Никита… — Она нагнулась к уху мужа и шепнула ему сердечную тайну Марии.

— Да про эту тайну кричат все вороны в нашем саду, — рассмеялся Алеша.

— Не вороны, а соловьи, — ласково улыбнулась Софья, — и не кричат, а поют.

Алеша понял, что побежден. Однако немало душевной работы понадобилось ему, чтобы понять, что не из каприза или упрямства придумала Софья и дом князя Черкасского, и себя в карете на берегу. Наверное, она права, Никиту надо хорошо спрятать, а потом подумать, как вывезти его за пределы России.

Софья тем временем направилась к Аглае Назаровне. Кто такой князь Черкасский и супруга его Аглая Назаровна и какую роль сыграли они в жизни Алексея и Софьи, мы уже поведали читателям, поэтому не будем повторяться.

Аглая Назаровна, горячая, властная и больная дама, проживала в богатом своем особняке посреди обширного парка. Примирение с мужем несколько укротило ее бешеный нрав, и, хотя она так же искала справедливости, это выливалось теперь не в судилище в «тронной зале», где она наказывала и миловала дворню, а в широкую благотворительность. Она жертвовала деньги на госпитали, дома призрения, монастыри, тяжелые припадки мучили ее теперь крайне редко, однако ноги оставались по-прежнему неподвижны.

С князем они жили, как и раньше: каждый на своей половине и столовался, и ночевал, но раз в неделю, в четверг, Черкасский удостаивал супругу продолжительной беседой. Аглая Назаровна готовилась к этой беседе, как к выходу в свет: и платье лучшее, и над прической парикмахер не менее часа колдовал. Кресло с восседающей в нем барыней несли на половину князя с торжественностью, подобающей разве что царице Савской.

Беседы их носили ученый и познавательный характер, говорили о философии, искусстве, и все это, придуманное и освоенное на Западе за многие столетия, князь словно примерял на торс родного отечества, придирчиво размышляя, а удобно ли будет России жить и дышать в этих одеждах. Прикованная болезнью к креслу, Аглая Назаровна не чужда была чтению, но книжки любила изысканные и понятные — про любовь, про томных дам и чувствительных кавалеров. Беседы с князем требовали знакомства с другой литературой, но чего не сделаешь для любимого человека? Уже то хорошо, что ей уготована роль слушательницы, но, чтоб поддакнуть в нужный момент и изобразить на лице понимание, ей приходилось корпеть над фолиантами, взятыми из библиотеки князя.

В тот момент, когда явилась Софья с визитом, Аглая Назаровна с трудом продиралась через сочинение Самуила Пуфендорфа, юриста и историка из Лейпцига. У ее ног на низкой скамеечке сидела карлица Прошка с бумагой на коленях и чернильницей на шее, дабы заносить на лист пересказанные хозяйкой особо важные и понятные мысли ученого немца. Однако усталость была, злоба была, а мыслей понятных не было — сплошной чистый лист бумаги.

Книга Пуфендорфа была упомянута князем как важнейшая, потому что сам Петр Великий радел о ее переводе. Состояла она из двух трактатов, из коих первый — «О должности человека и гражданина» — был переведен на русский еще при жизни государя, а второй — «О вере христианской» — был императором отринут как ненужный для России. Это была серьезная беда для Аглаи Назаровны. В первом трактате она ничего не понимала, а второй, кажется вполне доступный ее разумению, мало того что писан по-немецки, так еще готическим шрифтом. Мука, да и только!

Появление Софьи было воспринято с истовой радостью. Гостья была не только приятна и умна, она освобождала хозяйку от непосильной работы, давала возможность расслабиться и узнать, что происходит в мире за высокой узорчатой оградой ее парка. Немедленно был сервирован стол, всю скатерть заставили всевозможными сладостями, фруктами, орехами и даже венгерским вином в длинных бутылках.

— Разговор у меня к вам секретный, — начала Софья.

Из комнаты были тотчас высланы все слуги, и только карлица Прошка осталась сидеть у барских ног, от нее таиться было так же глупо, как от собачки шпица, дремавшей в кресле.

Софья решила ничего не скрывать от своей знатной благодетельницы. Аглая Назаровна могла быть вздорной, крикливой, нелепой, обидчивой, то есть необычайно трудной в общении, но слово «честь» было для нее законом, и она не была трусихой. Рассказ Софьи княгиня слушала как волшебную сказку. Лоб ее собрался морщинами, нежные мешочки под глазами взволнованно дрожали, а мосластая, в карих крапинках рука исщипала карлице все запястье. Заметив Прошкины муки, Аглая Назаровна разозлилась: «Видишь, не в себе я — отойди!» — и, когда карлица поспешно исполнила приказание, она тут же налила себе вина и успокоилась, готовая с полным вниманием слушать Софью. Когда рассказ был кончен, княгиня сказала:

— Экое окаянство у нас в России случается! Вот бы послушал эту историю покойный Пуфендорф. Интересно узнать его мнение. А то ведь все мудрствует, что ни слово, то загадка. «Право не зависит от законов вероисповедания, — произнесла она нараспев, — а должно согласовываться только с законами разума». Да ведь это чушь!

— Вы так думаете? — вежливо улыбнулась Софья. — Почему?

— А потому, что турка надобно судить по одним законам, а православного по другим. Турку Богом гарем разрешен, тьфу… а русскому полагается единая супруга.

— Это, конечно, так, но при чем здесь?..

— Дружок ваш арестованный? — перебила ее княгиня. — А при том, что слыхала я, великая княгиня до мужеска пола большая охотница. Это никак не по-христиански. Жалко юношу. Как, ты говоришь, его фамилия?

— Князь Никита Оленев. — Софья понизила голос. — И сознаюсь вам, ваше сиятельство, мы решили его похитить, да, да… Только везти его после похищения некуда. К нему в дом нельзя, к нам — тоже опасно. Вы понимаете?

— Откуда мне знакома эта фамилия?

— Ну как же… У него камердинер есть, Гаврила, известный лекарь и парфюмер.

— У меня и спрячем. — Глаза Аглаи Назаровны по-кошачьи сверкнули. — Князя — во флигель дальний, что у пруда, а Гаврилу — в моих покоях.

Заслышав про Гаврилу, карлица Прошка подошла к столу поближе, заулыбалась. Она хорошо помнила, как четыре года назад камердинер князя Оленева был пленником и благодетелем этого дома. Он был привезен сюда силой, дабы свести прыщи с хозяйских щек, появившиеся от его же кухни мазей, но по воле Провидения стал лечить не только кожу, но и душу Аглаи Назаровны. Как-то во время припадка княгини Гаврила невзначай обронил фразу: «А ножки-то у них двигаются!» И с тех пор лелеяла Прошка надежду, что настанет светлый миг, и Гаврила как посланец Божий войдет в их дом и излечит хозяйку от паралича.

— А долго ждать-то? — деловито спросила Аглая Назаровна, щеки ее малиново рдели от нетерпения. — Сможете ли вы все сделать толком? Может, мне на Каменный нос дворню послать с ружьями? Мы эту бестужевскую мызу приступом возьмем!

— О нет! Умоляю вас, успокойтесь! Все надо сделать очень тихо и тайно. Уж поверьте мне на слово. И спасибо, спасибо за теплые слова.

Когда Софья ушла, Прошка опять нацепила чернильницу на шею и положила перед барыней трактат Пуфендорфа, но та отмахнулась от книги с явным облегчением:

— Немца убрать! Сдается мне, что в этот четверг мы с князем будем обсуждать совсем другие темы. Я ему своими словами поведаю о должности человека и гражданина в родном отечестве. А уж он пусть рассудит.

Нападение

Чтобы излишне не волновать читателя, скажем сразу: план Алексея удался. Конечно, не совсем так и, может быть, с большими потерями, но удался. Уже в ходе его осуществления выяснилось, как много мелочей они не учли, как были наивны в главных предположениях, но, как говорил Ларошфуко, «судьба устраивает все к выгоде тех, которым она покровительствует». К пяти часам дня, а именно это время было выбрано для нападения, жизнь на Каменном носу протекала таким образом, что все было на руку друзьям, потому что, не забудь солдат закрыть дверь на щеколду, которую всегда закрывал, не люби старший из команды игру в фаро и не проиграй сержант Прошкин недельный заработок, план освобождения Никиты и вовсе был бы сорван.

Однако все по порядку. Для нападения на мызу был подобран следующий реквизит: три маски черные, парик рыжий с бородой, рваные порты с рваной же рубахой, две лодки, карета, веревки с кошками-якорьками на концах, а также шпаги, ножи и пистолеты.

Сюжет нападения был таков: Алексей вблизи причала разыгрывает кораблекрушение, для чего дырявит утлую лодчонку, топит ее и, барахтаясь в воде, что есть мочи кричит: «Спасите, православные!» По замыслу автора плана, солдаты бросятся его спасать, а он, разыгрывая пьяного, будет тянуть эту канитель по возможности долго, отвлекая на себя все силы и внимание охраны. Далее его, бесчувственного, должны внести в дом.

В это время Саше, Адриану и Гавриле надлежало с помощью веревок с кошками проникнуть на мызу с тыла, то есть через забор, после чего со всеми предосторожностями дойти до двери в дом, которую Алеша должен был отпереть. Далее «разбойники» проникают в караульное помещение: трам-тарарам, выстрелы, звон шпаг и так далее. Солдат вяжут, всем кляп в рот, по оставленным веревкам нападавшие с Никитой перелезают через забор и по заросшему белыми зонтиками лугу бегут к лодке, спрятанной в осоке. Там четыре весла, даже если солдаты развяжутся как-то и бросятся в погоню, все равно не догнать им быстроходного ялика.

А на Екатерингофской дороге в тени дубов их ждет карета, в которой сидят Мария и Софья. Одна из лошадей выпряжена, Саша поскачет домой верхом.

Адриан и Алеша вернутся в город на ялике. Сделали дело и разбежались — таков был стратегический план.

Назначенный четверг был жарким и ветреным, а после полудня небо вдруг затянуло тучами и пошел дождь, маленький и противный. Плохая погода ничем не могла нарушить планов наших героев, разве что несколько неожиданным для Веры Константиновны было горячее желание Марии и Софьи поехать покататься в карете Оленевых, которую Гаврила лихо подогнал к калитке. Она устала повторять, что Софья непременно простудится, а дальше — гнилая лихорадка и непременная смерть, а там дети сироты, и вообще, можно ли быть такой неразумной невесткой? Софья не возражала, однако видно было, что она поступит по-своему. В поддержку подруги Мария излишне взволнованно тараторила что-то про модные лавки, а сама пыталась оттеснить Веру Константиновну от входной двери и скрыть от ее глаз Гаврилу, который выносил из дому мешок с реквизитом. Наконец Гаврила взгромоздился на козлы. Вид у него был торжественный, дожил до великого часа, однако подсознание, о котором в середине XVIII века ничего еще не было известно, но которое существовало, нагнало на него икоту, а что еще хуже, заставило мелко трястись. Его дрожь передалась карете, и она выглядела почти как живое существо, заразившееся болезнью святого Витта. Но попробовал бы кто-нибудь заподозрить его в трусости! Просто холодно, милые дамы, дождь ведь сеет…

Доехали, доплыли все, как и задумывали. В устье Екатерингофки в заранее выбранном месте Гаврила пересел в ялик к Саше и Адриану, а бородатый и до крайности опростившийся Алексей перебрался в убогую лодчонку.

Он без помех доплыл до Каменного носа, по пути успел прорубить в днище изрядную пробоину. В отдалении, прижимаясь к берегу, неслышно следовал Сашин ялик. Неожиданности начались с того, что проклятая Алешина лодчонка никак не желала тонуть. Она нелепо задралась кормой вверх и продолжала держаться на плаву, несмотря на все Алешины усилия. Кричать о помощи было рано. Если за лодкой наблюдают солдаты, то призывы тонущего мало бы их тронули. Держись за корму и доберешься благополучно до берега.

Алеше ничего не оставалось, как нырнуть. Под водой он успел отплыть от лодчонки на порядочное расстояние, а когда вынырнул, ловя воздух ртом, последующий крик о помощи выглядел вполне правдоподобно. «Спасите, православные!» Он бил по воде руками, делал вид, что уходит под воду, вопил голосом и пьяным, и трезвым. Мыза безмолвствовала, никто не спешил ему на помощь, причал был пуст, калитка заперта. Охрипнув, осипнув, наглотавшись соленой воды и проклиная человеческое равнодушие, Алексей доплыл до берега и с трудом вылез на осклизлый причал. Борода у правого уха отклеилась, и он закусил конец ее зубами, хорошо хоть усы были на месте.

Алексей толкнулся в калитку — заперта! Он окинул взглядом забор — высоко, не перелезть! Вода стекала с него ручьями, и холод собачий, черт бы вас всех побрал!..

В этот момент осторожно звякнул крюк, калитка неслышно отворилась, и он увидел Сашу, который стоял в выжидательной позе, прижимая палец к губам. У стены дома стояли Адриан с двумя пистолетами в руках и поникший, исцарапанный Гаврила. Губы его неслышно шептали молитву. Алеша открыл было рот, пытаясь объяснить неурядицу, но Саша погрозил ему пальцем и улыбнулся, глаза его в прорези маски сощурились на мгновение, но тут же опять по-рысьи настороженно вперились в дверь дома.

Внутренний двор усадьбы выглядел совсем не так, как представлял себе Алексей. Забор был крепок и ладен, а дом и прочие постройки не просто старыми — дряхлыми. Срубы покосились, нижние венцы разъели жучок и плесень, однако дубовая дверь, за которую им следовало попасть, сияла новыми металлическими накладками. Алексей подошел к ней вплотную, пытаясь смотреть в щель, каков там запор и нельзя ли открыть его ножом. Стараясь стать половчее, он надавил на дверь плечом, и она неожиданно открылась.

А православные тем временем резались в карты. Чем другим может заняться солдат в карауле, если за окном дождь, начальство далеко, а безделье осточертело? Харитон отнес арестанту обед и отправился соснуть в свою камору под лестницей. Сержант Прошкин, силач и забияка, после проигрыша напился с горя и повалился на лавку, чтобы сотрясать покои своим богатырским храпом. Четверо служивых продолжали игру. Старшему Кушнакову везло, поэтому никто не смел выйти из-за стола, карты иногда приковывают людей к месту покрепче, чем цепи.

Скрипнула открываемая в сенцах дверь.

— Ты что, Иван, щеколду не закинул? — спросил старший.

— Да это Харитон бродит, — отозвался солдат и крикнул громко: — Харитон, ты, что ли?

— Ори, ори глухарю на току!

Это замечание рассмешило солдат, словно пряная шутка. Представить сутулого, худого Харитона, как он распушивает крылья и курлычет с глухарками, — что может быть смешнее? Игра продолжалась.

— Куда короля пик дел? — успел выкрикнуть старший, как дверь в караульное помещение широко распахнулась. Люди в масках вбежали в комнату и стали по углам, нацелив на играющих пистолеты. Крикни Саша: «Предоставить арестанта или всех перебьем!» — похищение, может быть, обошлось бы без единого выстрела. Но Саша крикнул вдруг: «Кошелек или жизнь!» Содержимое кошельков было беспечно разложено на столе, вот оно — бери, но старший никак не хотел расставаться со своим добром. Он вдруг бросился на пол и ухватил за ноги самого неказистого и мокрого злоумышленника. От неожиданности косматый мужичишка пальнул в воздух. Тут и началось светопреставление.

Через минуту вся комната утонула в плотном пороховом дыму, уже неясно, в кого палить, уши заложило от выстрелов. В ход пошли шпаги. Стол с картами, бутылками, деньгами перевернулся, и каблуки сражающихся нещадно топтали личики дам и валетов. Медные и серебряные монеты со звоном подскакивали на половицах и раскатывались по углам.

Саше несказанно мешала маска, она суживала видимое пространство, стягивала лицо, делала его чужим, а в бою, как перед смертью, тебе не должны мешать подобные мелочи. Кроме того, ему достались два противника. Первым был старший из команды, небольшой большеногий, очень азартный человек. Шпагой он владел бесподобно, при этом без остановки орал, то угрожая нападавшим, то призывая мерзавца Прошкина «открыть наконец зенки», то прикрикивая на своего напарника, миловидного рыхлого солдатика. Этот каналья, вместо того чтобы драться с самозабвением, то и дело нагибался к полу, пытаясь ловить серебряные монеты. Чаще, чем шпагу его, Саша видел по-женски округлый, обтянутый синим сукном зад, но даже пнуть его не имел возможности, шпага старшего мелькала со скоростью спиц мчащейся кареты.

Алеша тоже вертелся волчком, потому что его противник выбрал странное оружие, если можно таким назвать шандалы, бутылки и тяжелые крынки, которые стояли на подоконнике. Шпагу этот ловкий долговязый солдатик отбросил еще в начале боя, она его явно не слушалась, но по-паучьи цепкие руки его все время что-то хватали и метали в Алешину голову.

Адриану повезло больше других, он не столько дрался со своим противником, сколько играл шпагой, как в театре. Видно было, что ни тому, ни другому никак не хочется быть раненым, а уж тем более убитым. Они все время менялись местами, сталкиваясь неожиданно, толкали друг друга плечом и скалили зубы, явно не испытывая злобы.

Гаврила не принимал участия в схватке, он, как и было задумано, пытался отыскать камору, в которой содержали его барина. Примерное расположение комнат в этом помещении он знал — Алеша подробно объяснил, где видел в окне Никиту, — но какая из дверей в этом темном коридоре нужная? Гавриле категорически запрещено было применять для поиска голос, никаких там «барин» или «Никита Григорьевич». Но, видно услышав выстрелы, Никита понял, что происходит что-то необычное, и забарабанил в дверь. Вот тут уж верный камердинер не мог сдержаться.

— А-а-а! — заблажил он во весь голос. — Ключи где? Тут я!

Зачем в этот самый момент служителю Харитону понадобилось выйти в коридор, известно одной фортуне. Видно, хоть и был он глух, однако обоняния не потерял — запах пороховой гари разносился по всему дому. Гаврила оглянулся на его торопливые, шаркающие шаги, на шее у Харитона позвякивала связка ключей.

— Открывай! — гаркнул Гаврила, неловко схватившись за висевшую у пояса саблю, она неохотно, с противным скрежетом выползла из ножен.

Харитон даже не попытался оказать сопротивление, трясущимися руками он нащупал нужный ключ. Дверь отворилась пинком, и Никиту приняли крепкие руки камердинера.

— Мальчик мой ясный, Никита Григорьевич! — рыдал Гаврила, уткнувшись в грудь барина. — Вырвали мы вас из рук супостатов. Да куда вы рветесь-то? Там и без вас управятся!

Никита, худой, бледный, скорее удивленный, чем обрадованный, смотрел на камердинера без улыбки, потом разом отлепил от себя его руки и бросился на шум боя. Гаврила, потрясая саблей, последовал за ним. О Харитоне было забыто. А глухой служитель бочком побрел в конец коридора, вся его фигура выражала только покорность и унижение. В своей комнатенке он не задержался, а направился по винтовой лестнице в тихую обитель — бывший маяк.

Площадка боя уже обагрилась кровью, Саша исхитрился-таки чиркнуть шпагой ненавистный зад. Миловидный солдатик лежал под столом и надрывно стонал, однако руки его, кажется помимо воли несчастного, трудолюбиво набивали монетами карман. Противник Адриана крепко подустал, был связан и теперь преспокойно сидел в углу, наблюдая не без интереса за дракой. Длиннорукий тоже был обезврежен. Кажется, все, конец боя, Сашке бы только покончить со старшим по команде, но в тот момент, когда Никита появился в проеме двери, пробудился вдруг ото сна Прошкин. Ничего не соображая с похмелья, он схватил лавку, на которой спал, и пошел крушить все направо и налево, трубно крича что-то невразумительное. Идти на него со шпагой было так же бесполезно, как остановить клинком сбесившегося слона, и, не дерни Никита с силой одеяло, которое он топтал огромными сапожищами, бой кончился бы с большими потерями.

Через минуту Прошкин был связан. Пока готовили кляп, он, к общему удивлению, опять захрапел, видно, драка ему показалась просто сном. В этот момент рухнул старший из команды; убит или ранен — разбираться было некогда.

Друзья успели обменяться только отрывочными фразами, они были восторженны и бестолковы.

— Отходим! — крикнул Саша.

— К причалу! Там лодка! — вторил ему Алексей.

Решение воспользоваться по возвращении лодкой охраны возникло у него в тот момент, когда он играл роль утопающего. Ходкий беленький ялик с веселой голубой полоской вдоль борта и веслами, оставленными в уключинах, по-прежнему мирно покачивался у столба, к которому был причален.

— Счастье какое, через забор не надо лезть! Исцарапался весь, Никита Григорьевич, все руки в занозах! — весело трещал Гаврила, пробираясь на корму к Никите.

— Ты на Алешину рожу посмотри! — бросил Саша и налег на весла.

Лицо у нашего героя действительно потерпело ущерб, под глазом его разлился синяк, клей от утраченной бороды залиловел от крови и как-то странно забугрился, нос перечеркивала глубокая царапина.

— Отскоблимся! — расхохотался Алеша. — Гардемарины, неужели вместе?

— А то как же, — тихо сказал Никита, он все еще не мог прийти в себя от неожиданно обретенной свободы. — Вот они, значит, где меня прятали. — Он со вниманием осматривался вокруг.

— Лодку поменяем на нашу, — обратился Алеша к Адриану. — В этой плыть в город небезопасно.

Никто не слышал выстрела, только увидели, как легкое облачко отделилось от окошка бывшего маяка, а Гаврила с ужасом почувствовал, как обмякло вдруг тело Никиты, которого он заботливо укрывал своей бекешей. Пуля прошла через грудь навылет. Крови, на удивление, было очень мало.

Здесь можно сказать, мол, нет слов, чтобы описать подробно немое потрясение Гаврилы и отчаяние друзей. Слова-то есть, но времени в обрез. «Скорее, скорее!» — мысленно вопил каждый. Гаврила не плакал, слезы побережем на потом, если, не приведи Господь, барин дышать перестанет, а пока дышит, главное — рану перевязать. Саша в бессильной ярости выхватил пистолет и выстрелил по башне, но она была уже пуста. Харитон спустился вниз, чтобы помочь охране освободиться от пут.

Все они были избиты, перепачканы кровью, злы как черти. Каждый счел долгом выговорить Харитону: «А где ты раньше был, глухая тетеря? Нет бы раньше помочь!» Убитого Кушнакова завернули в одеяло и отнесли в бывшую арестантскую. Кто-то выскочил наружу по нужде, а вернувшись, сообщил, что разбойники увели лодку. Известие это было принято почти с облегчением. Они не могли теперь преследовать беглецов, не могли сообщить начальству о нападении на мызу. Ну и пусть его… Оставалось только ждать смены караула. Поругались, посудачили, помылись, перевязали рану, поделили поровну собранные с полу деньги и сели ужинать.

Меж тем лодка с беглецами благополучно достигла берега, где стояла карета.

— Боже мой, что с ним? — воскликнула Софья, глядя, как Гаврила с помощью Алеши выносит на берег бесчувственное тело.

— Ранен, — бросил Алексей. — Гаврила говорит — не смертельно! Живо переодеваться! И скорее, скорее! — Право же, это слово повторялось в тысячу раз чаще, чем все прочие.

Маски, порты, рыжий парик были связаны в узелок с увесистым камнем и пошли на дно реки. Алексей и Адриан прыгнули в лодку.

— Может, повезем его водой? — предложил Алеша, глядя, как Саша с Гаврилой неловко усаживают в карету раненого друга, он был без сознания. — Карету трясет.

— Нет! Все делаем, как договорились! — Софья неожиданно для себя взяла командный тон. — Сейчас надо как можно скорее попасть к Черкасским. Да отчаливайте же, наконец! Может быть погоня!

Гавриле очень не хотелось оставлять Никиту на попечение дам, которые ничего не смыслят в медицине, и он умоляюще поглядывал на Сашу.

— Я поеду с вами, — решительно сказал тот. — Сяду на козлы.

— Ни в коем случае. — Софья была неумолима. — Каретой Гаврила правит лучше тебя, и потом, внутри и так тесно. Саша, ради бога, скачите первым. Мы должны разделиться. И не беспокойтесь, мы справимся.

Саша умел слушать дельные советы, он вскочил на лошадь и сразу пустил ее в галоп. Прежде чем сесть на козлы, Гаврила заботливо подсунул под голову Никиты свернутую валиком бекешу. Раненый полулежал на заднем сиденье, дыхание его было тяжелым, свистящим, грудь высоко поднималась и вдруг опадала почти беззвучно, вызывая безотчетный страх, что вздох этот будет последним.

— Ничего… Честь барину спасли, спасем и жизнь! — высокопарно сказал Гаврила и всхлипнул обиженно, как дитя малое.

Что он мог знать, убогий лекарь? Чужих врачевал, и не без пользы, а когда своего коснулось, то разум мутится и мысли дельные в отсутствии. А что касаемо утверждения, мол, не смертельно, то это не более чем заговорные слова, чтоб беса отпугнуть.

Карета медленно двинулась по дорожке парка, с каждым поворотом колеса набирали скорость, и вот она уже летит по тракту, и чудо: то ли из-за умения кучера, то ли по воле Провидения, но ее почти не трясет.

Мария сидела напротив Никиты и неотрывно смотрела на лицо молодого человека. С самого первого мгновения, как увидела она плетью висящую руку, плотно смеженные глаза и узкую, как у молодого дьячка, бороду, запачканную кровью, ее не оставляли самые дурные предчувствия. Может быть, это конец и злая судьба отнимает его навсегда? Все душевные силы ее были потрачены на то, чтобы прогнать страшные мысли, и она не замечала, что дрожит, что из глаз ее, набухая в крупные капли, льются слезы и с монотонностью весенней капели ударяются о маленькую, бисером вышитую сумочку, которую она судорожно сжимала в руке.

Они уже миновали Калинкин мост и въехали в город, когда Никита вдруг разомкнул мокрые от пота ресницы и внимательным взглядом окинул карету. Видно было, что он задержался на Марии. Он рассматривал ее очень внимательно, подробно изучая кружевной воротник, белый капор, испуганные глаза, руку, которая зажимала рот.

— Бред! — сказал он вдруг. — Откуда ей тут взяться? — И опять потерял сознание, голова его упала на плечо сидящей рядом Софьи.

— Я его напугала, — с ужасом прошептала Мария. — Он меня не узнал. Он принял меня за какую-то другую особу.

— Наоборот, узнал! Мария, не плачь. Никите мужество наше нужно, а не слезы. Только бы довезти его до места.

Как ни торопился Гаврила, но, попав в центр города, он должен был замедлить движение, а на подъезде к Вознесенской першпективе и вовсе изменить маршрут. На площади солдаты перегородили улицу канавой. Экие шустрые попались, несколько часов назад только приступили к работе, а теперь уже деревья выкорчевали, булыжник повыковыривали и изуродовали все вокруг до неузнаваемости! Теперь другого пути нет, как ехать мимо дома Белова. Мысль эта разозлила Гаврилу. Ах, молодежь, не слушает старших и мудрых. Сидел бы сейчас Александр Федорович на козлах, а у дома бы сошел без забот, а он, Гаврила, провел трудную дорогу с барином, не допустил бы до его особы глупых женских рук. И бинты поправить, и посадить поудобнее, разве им это под силу?

Карета выскочила на Малую Морскую и поравнялась с особняком Беловых как раз в тот момент, когда входная дверь резко отворилась и из нее вышел молоденький офицер, за ним пара драгун и, наконец, Александр Федорович собственной персоной. За ним шли еще двое солдат. Куда это они направляются?

Гаврила непроизвольно натянул вожжи, тормозя. Лошади вскинули морды, зацокали мелко по булыжнику. Белов оглянулся на этот звук и встретился с Гаврилой глазами.

— За что меня арестовали? — крикнул он громко. — Куда вы меня ведете?

«Это он мне кричит, — пронеслось в голове у Гаврилы. — Знак подает. Неужели так быстро пронюхали про нападение? Быть не может!»

Желая как можно быстрее уехать от опасного места, Гаврила попытался развернуть лошадей, что было никак невозможно при обилии карет и прочих повозок. Его обозвали дураком, канальей, свиньей, рукояткой кнута саданули по плечу.

— Дурак и есть, — сказал себе Гаврила. — Солдаты уже на другую улицу свернули, на нас и не смотрят. Быстрее, быстрее! Довезем барина до места, уложим в кровать, а потом будем разбираться, кого арестовали и почему. — И он пустил кнут на мокрые, взмыленные спины лошадей.

Тайная канцелярия

Читателю XX века небезынтересно будет узнать, что в Тайной канцелярии, этом пугале, всенародном страже русской государственности, в середине XVIII века служило — сколько бы вы думали? — десять человек. Однако я, может быть, завысила цифру, точных данных на 1748 год у меня нет, зато есть на 1736-й — расцвет бироновщины, тогда было много работы, и тайный сыск в Петербурге вершило тринадцать человек. В 1741 году, когда Елизавета Петровна взошла на престол, количество служащих: секретарей, канцеляристов, подканцеляристов, копиистов — снизилось до одиннадцати. Правда, сюда не входили воинский наряд числом десять человек и заплечных дел мастера — двое. Естественно, еще существовали осведомители, которых на Руси всегда было в достаточном, но неизвестном количестве.

В этой главе мне хочется рассказать, что же представлял собой сей грозный орган, а для того чтобы читатель поверил этим строкам, а также из опасения быть обвиненной в плагиате, сообщаю, что знания эти почерпнуты мною из энциклопедий, справочников, а в основном из замечательной и очень толково написанной работы Василия Ивановича Веретенникова, изданной в Харькове в 1911 году.

Первая Тайная канцелярия, называемая Преображенский приказ, была основана в начале царствования Петра I. Название она получила от московского села Преображенского, где размещалась некая съезжая изба — первый приют радетелей сыскного дела[49].

Преображенский приказ занимался политическими преступлениями, которые действовали, как тогда говорили, «противу двух первых пунктов». Имелся в виду государев указ, в котором под цифрой 1 значились злодеяния против особы государя, а под цифрой 2 — против самого государства, то есть бунт.

Любой обыватель мог крикнуть «слово и дело», указывая пальцем на преступника, и государственная машина включалась в действие. Естественно, в Тайный приказ зачастую попадали люди невинные, такие, на которых доноситель вымещал свою злобу или зависть. В отличие от наших дел, громыхавших такими понятиями, как «враг народа», Преображенский приказ был по-своему справедлив. Если вина взятого по доносу не была доказана, то к «допросу с пристрастием», то есть пытке, привлекался сам доноситель.

Смутное было время и гнусное, народ панически боялся Преображенского приказа. Упразднен он был малолетним Петром II в 1729 году. К слову скажем, что организовывает страшный орган обычно сильный и жестокий правитель — вторая Тайная канцелярия была создана Анной Иоанновной уже в 1731 году, а упразднена во второй раз недалеким и инфантильным Петром III — честь ему за это и хвала.

Вот как пишет об этом Болотов в своем «Жизнеописании»: «…не менее важное благотворительство состояло в том, что он [Петр III] уничтожил прежнюю нашу и столь великий страх на всех наводившую так называемую „тайную канцелярию“… Превеликое удовольствие учинено было сим всем россиянам, и все они благословляли его за сие дело».

Вторая Тайная канцелярия размещалась в Петропавловской крепости среди дерев в неприметном одноэтажном особнячке с подъездом под козырьком и восемью высокими окнами по фасаду. Кроме того, в ее ведении находились казематы и служебные помещения.

Начальником Канцелярии тайных розыскных дел — так она полностью называлась — в тридцать первом году был назначен Андрей Иванович Ушаков. Сын бедного дворянина еще при Петре I получил звание тайного фискала и наблюдал за постройкой кораблей, потом стал сенатором, и всегда-то он верно угадывал, чья власть возьмет верх, а если и не угадывал, как случилось с Елизаветой Петровной, то и это сходило ему с рук. Ушаков руководил, а во главе канцелярского производства (оно и было главным!) стоял секретарь-регистратор. Он был фактически заместителем Ушакова, а после 1747 года — Шувалова. Далее шли протоколист, регистратор и актуариус. Они вели «Журнал Тайной канцелярии», книгу именных указов, протоколы, делали копии со всех определений. Собственно работу по выяснению преступлений вели канцеляристы, каждый из них заведовал собственным делопроизводством — «повытьем». Приходили в канцелярию в «седьмом часу утра», то есть до невозможности рано, но могли уйти со службы в «первом часу пополудни».

Иногда для особо важных дел учреждали в помощь Тайной канцелярии особые комиссии. Так было при раскрытии заговора смоленской шляхты, который возглавлял князь Черкасский, при суде над Бироном, при работе по лопухинскому «бабьему заговору» и так далее. Тайная канцелярия была выездной, то есть в случае необходимости посылала своих агентов в другие города, обычно роль агентов играли подканцеляристы или военные чины из наряда. В Москве находился, как бы сейчас сказали, постоянно действующий филиал.