Генри очень старался скрыть удивление.

— Конечно. Чтобы добраться до реки прямым путем, нужно пройти через болото. Я как раз натягивал сапоги, когда Вайолет заглянула и попросила меня зайти в Лодж, чтобы одолжить маргарин у Мейсона. Я обратил внимание, что у меня уже зонтик и кларнет…

— Зонтик?

— Эдвин с детства подвержен солнечным ударам, — вставила Вайолет. — День был очень жаркий, а свой тропический шлем он легкомысленно забыл в Лондоне. Поэтому я настояла, чтобы он взял мой японский зонтик от солнца. Наверное, цветочный узор был для епископа слишком уж женским, но ведь не должен человек рисковать своим здоровьем? Вы согласны?

— А кларнет?

Инспектор уже перестал удивляться.

— А вы не знали? — Старик лучезарно улыбнулся. — Это мое страстное хобби — игра на кларнете. К несчастью, недостаточно успешное, и Вайолет не любит, когда я занимаюсь дома. В Буголаленде выйти поупражняться в джунгли очень просто — разве что наткнешься на буйволов, — но здесь уединение найти трудно. Так что раз я уже шел на безлюдный участок реки, то, естественно…

— Как бы там ни было, — сказала Вайолет, — я дала ему плетеную сеточку, чтобы в ней принести маргарин.

— Так что я пошел и позвонил в дверь этого приятеля…

— Минутку, — перебил Генри. — Хочу проверить, правильно ли я понял. Вы были в плавках…

— Ну что вы, конечно, нет! Я предпочитаю старомодные костюмы — штаны до колен, короткие рукава. Мне кажется, это больше подходит к моему сану и возрасту. Естественно, я не вышел бы на людный перекресток в таком наряде…

— Старомодный купальный костюм, — сказал Тиббет, — и резиновые сапоги. У вас в руках был цветастый японский зонтик, кларнет и сеточка. Вы позвонили в дверь Мейсона. Он понятия не имел, кто вы такой…

— Но я, естественно, первым делом объявил об этом. Как только он открыл дверь, я сказал: «Я епископ буголалендский, и мне нужно полфунта маргарина…»

— И что, — спросил Генри слабым голосом, — он на это ответил?

— Так в этом же все дело, дорогой мой. Он посмотрел на меня безумным взглядом, а потом сделал совершенно необычное заявление. Я его никогда не забуду. «А я вареное яйцо, — сказал он, — и мне нужен тостик». С этими словами он захлопнул дверь, и я услышал, как повернулся ключ. Но с тех пор я узнал, — торжествующе продолжал епископ, — что это известный бред умалишенных — воображать себя вареным яйцом. Разве не так, Клод?

— Я думаю, это давно известно, — ответил сэр Клод. — Рамона, передай картошку, пожалуйста.

— Но это еще не конец, — продолжал Эдвин. — Как бы ни были странны манеры этого человека, мне не хотелось возвращаться домой с пустыми руками. Поэтому я обошел дом и заглянул с веранды в стеклянную дверь кабинета, который ему приятно было называть своей библиотекой. Там он стоял и что-то пил — судя по виду, чистый виски. Я был, конечно, несколько смущен, но все же постучал в дверь зонтиком и помахал кларнетом. Мейсон меня увидел, жутко дернулся, уронил стакан на пол и попытался, кажется, забраться за софу. Я такого сумасшедшего поведения не видел с тех пор, как в году тридцать пятом один кухонный мальчишка в Алимумбе впал в буйство. Решив, что иметь дело с таким маньяком небезопасно, я направился домой — увы, без маргарина. Я настаивал, чтобы Вайолет позвонила в полицию или доктору, но она была против.

— Какая необычная история, Эдвин, — сказала леди Мансайпл, не сводя с епископа больших черных глаз. — Этот человек явно был слегка не в себе.

— Просто сумасшедший.

— Вы больше никогда подобного не замечали, Вайолет? — спросила Рамона.

— Нет, никогда. Вот почему я думаю, что это было лишь разовое помрачение, о чем и сказала Эдвину.

— Ну, я не знаю, что ты подразумеваешь под «никогда», Вайолет, — продолжил старик. — В следующую нашу встречу, которая произошла в этом доме через несколько дней, он был, мягко говоря, необычен. Мейсон и Джордж сидели в гостиной и выпивали, когда вошел я. Этот человек снова резко дернулся и чуть не перевернул стакан. Тогда Джордж сказал: «А, Мейсон, вы знакомы с моим братом, епископом буголалендским?» Мейсон уставился на меня с тем же полоумным выражением на лице, потом спросил у Джорджа — не у меня, обратите внимание: «Вы хотите сказать, что он и правда епископ?». И это после того, как уже двое сообщили ему сей факт: я и Джордж. Не могу справиться с чувством, что ты, Вайолет, приглаживаешь факты, когда продолжаешь твердить, что он был нормален.

— Я начисто забыл об этом инциденте, — сказал майор Мансайпл. — Да, тогда все его выходки объясняются обычным безумием.

— Это не имеет отношения к тому, кто и зачем его застрелил, — произнесла тетя Дора своим громким надорванным сопрано.

— Это был несчастный случай, тетя, — ответил ей сэр Клод.

— Это не мог быть несчастный случай! — воодушевленно возразила старушка. — Напомню тебе, Клод, что там была я, а не ты. Вайолет, осталась еще курица?

— Боюсь, что нет, тетушка, — ответила смущенная миссис Мансайпл. — Ну, пора прибирать со стола. Мод, милая, пожалуйста, помоги мне. Остальные не беспокойтесь.

— Все было очень вкусно, миссис Мансайпл, — сказал Генри, передавая тарелку.

— В любом случае разнообразие после лосося, — ответила Вайолет, продвигая стопку грязной посуды через служебное окно в кухню.

Последнее утверждение никто не мог оспорить.

Ленч продолжался — бисквиты с вином и сливками, сыр, после чего все перешли в гостиную пить кофе. Епископ вернулся к своей газете, Вайолет и Мод удалились мыть посуду, а сэр Клод с женой стали обсуждать свои планы по наблюдению за птицами. Генри воспользовался возможностью поговорить с майором Мансайплом.

— Конечно же, дорогой инспектор. Я буду только рад — предлагаю свой кабинет в ваше полное распоряжение. С кем из нас вы хотели бы побеседовать сначала? А, понимаю. Хорошо, если вы мне позволите кое-что допечатать, то через пять минут я вернусь к вам. Может быть, вы захотите посмотреть мое стрельбище и вообще… я только скажу Вайолет…

Майор поспешно вышел. Епископ оторвался от газеты и обратился непосредственно к Тиббету.

— Теория Эйнштейна снова под огнем в Штатах в последнее время.

На этот раз Генри решил не позволять себе быть застигнутым врасплох.

— Так, думаем, — сказал он. — Теория Эйнштейна — релятивистская, ре. Последнее время — недавно. В Штатах — это, как я понимаю, США. Сколько букв?

— Прошу прощения?

Епископ уставился на собеседника поверх очков.

— Сколько букв?

— Букв? Очень много. Целых два письма в сегодняшнем «Таймс». Одно от профессора какой-то лаборатории в Алабаме, а другое от издательства научного журнала в Нью-Йорке. Оба нападают на выводы Эйнштейна. Старая история экспериментов 1923 года в Паломарской обсерватории. Полная чушь, ты согласен, Клод?

И тут же два брата, не обращая внимания на Генри, затеяли дискуссию о физике и метафизике, так что инспектор был рад, когда вернулся майор и объявил, что готов предоставить себя и все имущество в полное распоряжение гостя, и не угодно ли будет пройти в кабинет…

Когда дверь гостиной уже закрывалась за ними, Генри услышал, как епископ говорит Клоду театральным шепотом:

— Сперва Мейсон, теперь этот Тиббет… я ему рассказал про два письма в «Таймс», а он мне ответил весьма странным образом…



Кабинет майора Мансайпла выглядел еще более запущенным и замусоренным, чем весь остальной дом, но все же казался уютным и обжитым. Вдоль стен стояли книги в кожаных переплетах, на каждом корешке золотое тиснение — та же рука, сжимающая круглый предмет, что была выгравирована на столовом серебре.

Джордж Мансайпл проследил за взглядом Генри:

— Библиотека моего отца — точнее, то, что от нее осталось. У Директора было великолепное собрание, но мы многое распродали — в основном греческие и латинские тома. В классике, увы, никто из нас не разбирается. Грустно было смотреть, как книги постепенно исчезают, но нужно было место, да и… — Он не добавил «и деньги», но, как бы продолжая рассказ, пояснил: — Это герб Мансайплов. Рука, держащая мешок золота. Нечто вроде каламбура на тему фамилии, я полагаю: «мансайпл» — старинное слово, означающие «заготовитель» или «приобретатель». — Майор коротко засмеялся. — В наши дни звучит как сарказм. Но садитесь же, инспектор, и скажите, чем я могу быть вам полезен?

Они сели по разные стороны массивного викторианского письменного стола из красного дерева — под суровым взглядом Директора на большой ретушированной фотографии. Генри уже хотел ответить хозяину дома, но сообразил, что вопрос был чисто риторическим. Быстро переложив на столе какие-то бумаги, Джордж Мансайпл продолжал говорить:

— Я тут постарался для вас сделать кое-что подготовительное. Разнес по спискам имена людей, которые вчера присутствовали, отметил их мотивы, возможность и так далее. Вы именно так работаете?

— Я, — начал инспектор, — обычно…

— Начнем, — продолжил майор, будто его и не перебивали, — со списка обитателей дома на момент шести часов вчерашнего вечера. Вот ваш экземпляр. — Он подвинул Генри лист бумаги. — Я сам, моя жена, Эдвин, Клод, Рамона, Мод и Джулиан — это молодой человек Мод — и тетя Дора. Так, а вот второй список, который я озаглавил «Мотивы». Здесь все, у кого был стимул убить Мейсона. В нем, как вы увидите, числятся «Я сам, Вайолет, Мод, Джулиан и Мейсон-младший».

— Мейсон-младший? — переспросил удивленный Генри.

— Сын. Вы не знали, что у него есть сын?

— Вообще-то знал, — ответил Тиббет. — Детектив-инспектор Робинсон сегодня утром сказал, что у Мейсона есть взрослый сын от брака, расторгнутого много лет назад. Но я считал, что он ни разу не навестил здесь своего отца, и о его существовании почти никто не знает.

Генри закончил предложение с едва заметным вопросительным тоном, но Джордж Мансайпл не отреагировал. Он объяснил:

— Я включил его в список, поскольку он предположительно наследник своего отца.

— А каковы мотивы у других?

— Об этом позже, — сухо произнес майор. — Прежде я хотел бы, чтобы вы посмотрели на третий список, озаглавленный «Возможность». Как видите, в него включены «Я сам, Клод, Рамона и тетя Дора». У всех остальных имеется алиби. Если ознакомитесь с четвертым списком, то вам станет ясно, кто где был и чем занимался. Вайолет находилась в доме, звонила бакалейщику Ригли. Эдвин после отдыха у себя в комнате как раз спускался в холл, когда Вайолет звонила по телефону, а Мейсон был застрелен. Мод и Джулиан гуляли вдвоем у реки, Мейсон-младший предположительно вообще был далеко от Крегуэлла. Так что я сказал бы, что эти списки должны вас навести на некоторую мысль.

— Да, — ответил инспектор. — Из них очевидно: в обоих списках есть только одно имя — ваше.

Майор Мансайпл просиял.

— Именно! Конечно! Ясно же, что я первый, на кого падает подозрение, правда? Ну, и еще, разумеется, вопрос о пропавшем пистолете.

— Пистолет не пропал, — возразил Генри. — Его нашли в кустах.

— Я говорю не о том пистолете, — нетерпеливо ответил майор. — Сержант Даккетт должен был вам сказать, что пару недель назад я заявил о пропаже пистолета.

— Да, — подтвердил инспектор. — Он мне сказал.

— Ну вот. Теперь делайте выводы.

— Сделаю, — заверил Генри. — Как я понимаю, пистолет был идентичен тому, из которого застрелили Мейсона.

— Это так. У меня их полдюжины — для упражнений в стрельбе. Вам стоит на них взглянуть, то есть на пять из них, точнее на четыре. Полиция, конечно же, забрала тот, из которого был убит Мейсон.

— Сержант Даккетт сообщил, что вы подали заявление о пропаже армейского пистолета десять дней назад.

— Верно. Как-то утром заметил, что его нет на стойке.

— Есть предположения, кто мог его взять?

— Да кто угодно, дорогой мой. Накануне заходил Джон Адамсон. Мейсон здесь был, искал Мод. В тот самый день они с Джулианом… в общем, он здесь присутствовал. Доктор Томпсон приходил осматривать тетю Дору. И викарий заходил поговорить с Вайолет насчет деревенского праздника. Бессмысленно меня спрашивать, что случилось с тем пистолетом. Я просто заметил, что его нет, и сообщил об этом.

Генри промолчал. А майор продолжал:

— Так не думаете ли вы теперь, что будь я виновен, то мог бы придумать историю о пропавшем пистолете, чтобы сбить вас с толку?

— Полагаю, могли бы.

— Ну, тогда на этом месте я закончу рассказ и отправлю вас в свободное плавание, — доброжелательно сказал Джордж Мансайпл и откинулся на спинку кресла. — Предложил бы начать с допроса меня, не забывая ни на минуту, что мои ответы могут быть ложью.

Тиббет заставил себя быть суровым.

— Это не игра, майор, — ответил он. — И не кроссворд.

— Кроссворд? — Мансайпл был шокирован. — Я никогда ими не увлекался. Не понимаю, откуда у вас мысль о моем пристрастии к кроссвордам.

Генри вздохнул.

— Оставим это. Расскажите о Реймонде Мейсоне и о своем столь сильном мотиве убить его.

— Вам это может показаться неубедительной причиной, инспектор, — ответил Мансайпл, — но этот человек меня преследовал, в том числе и в суде. Пытался выжить из моего собственного дома.

— Выжить?

— Конечно, я не могу доказать, но это было слишком очевидно. Начал он вполне цивилизованно: откликнулся на мое объявление о Лодже. Я решил, что Мейсон — весьма достойный человек. Помог ему переоборудовать Лодж и все такое. Потом, ни с того ни с сего, год назад, он пришел ко мне и сказал, что хочет купить вот этот дом и сделал крайне заманчивое предложение. Когда я отказал ему, Мейсон принялся время от времени повторять свое предложение. Я снова и снова ему говорил, что дом не продается ни по какой цене. Наконец, сосед начал вести себя несносно. Боюсь, у нас произошла неприятная сцена.

— Позвольте спросить, — поинтересовался Генри, — почему вы так решительно были настроены против продажи?

— Продать этот дом? Этот дом? — Майор был возмущен. — Подобное не может рассматриваться ни сейчас, ни когда-либо в будущем. Я лучше умру с голоду — и Вайолет тоже. — Заметив несколько скептическое выражение лица инспектора, он добавил: — Наверное, будет лучше, если я объясню. Но придется начать издалека.

Глава 4

Джордж Мансайпл задумался.

— Даже не знаю, с чего именно. Наверное, с моего деда — отца Директора. Он был первым Мансайплом, приехавшим сюда из Ирландии. Настали тяжелые времена, ему пришлось продать фамильный дом в Килларни и приехать в Англию на поиски счастья. Как это ни смешно, но он его нашел. К моменту смерти мой дед был состоятельным человеком, и отец получил очень приличное наследство. Я о деньгах, конечно. Ни дома, ни земли тогда не было. Отец всегда испытывал серьезную потребность обустроить здесь, в Англии, семейное гнездо, но у него не имелось оснований для такого поступка. Он был холостяком, а ко времени получения наследства — директором школы в Кингсмарше, где ему предоставлялся дом. Поэтому за ним и закрепилось прозвище — Директор.

— Вы хотите сказать, что до смерти своего отца он был холостяком? — уточнил Генри.

— Да, конечно. И большинство народу считало его убежденным холостяком. Но как известно, если падать, то серьезно. Когда ему было лет под пятьдесят, он съездил на каникулы в Ирландию и вернулся оттуда с невестой вдвое моложе себя. С моей матерью.

Образовалась пауза. Майор разжег трубку, потом выдвинул ящик стола, достал ретушированную фотографию и протянул ее Тиббету с застенчивой гордостью отца, показывающего фото своего первенца.

На фотографии изображена молодая женщина, смущенно стоящая возле большой аспидистры. Осиная талия, волосы собраны на макушке, затейливое шелковое платье украшает небольшой турнюр, низкий вырез прикрывает кружевная косынка-фишю. Поверх последней красовалось ожерелье из камней в форме миниатюрных папоротниковых кустов, под цвет сережек. Она была необычайно хорошенькой — со смелой, почти заигрывающей улыбкой на полных губах. Заметный контраст, заметил про себя Генри, с суровым взором Огастеса Мансайпла.

Майор будто прочитал направление его мыслей.

— Странный был брак во многих отношениях, но, полагаю, идеально счастливый. Боюсь, Директор избаловал жену. Он любил делать ей роскошные подарки — но поскольку он мог себе это позволить, какой тогда вред?

Мансайпл посмотрел на инспектора агрессивно, будто бы тот принялся критиковать его отца за щедрость.

— Насколько я могу судить, вреда никакого, — ответил Генри.

— Верно, никакого. Совсем никакого, — согласился, смягчившись, Мансайпл. — Ну так вот, прежде всего он купил для нее этот дом. Сам он, разумеется, должен был в течение семестра жить в школе, так что матери приходилось разрываться между Кингсмаршем и новым домом. Расстояние всего несколько миль, как вы, вероятно, знаете. Мы, дети, жили здесь весь год под надзором нянек и домоправительниц. Отец любил Крегуэлл-Грейндж, он был для него на первом месте — если не считать семьи.

Через пару лет после свадьбы родился Эдвин. Я появился через полтора года после него. Потом была пауза в шесть лет до появления на свет юного Клода. У матери сформировалось пристрастие к украшениям, и каждый новый младенец был поводом для по-настоящему шикарного подарка от Директора. Действительно роскошные предметы: рубиновые и бриллиантовые гарнитуры, ожерелье в три нитки отборного жемчуга, колье с папоротникообразными алмазами, которое вы видите на фотографии. По моим предположениям, Директор потратил на украшения более двадцати тысяч фунтов. Шестьдесят лет назад это были большие деньги.

— Да и сейчас, — согласился инспектор, которого очень занимал вопрос судьбы этих сокровищ.

Мансайпл продолжал свой рассказ:

— Через два года после рождения Клода — мне было восемь, а Эдвину почти десять, — в семье был большой переполох. Я отлично это помню. Нас, детей, отправили к тете Доре в Бексхилл на полтора месяца и обещали, что когда мы вернемся домой, у нас появится новый братик или сестричка.

Я не знаю, что произошло. Директор никогда об этом не говорил. Знаю только, что ребенок родился преждевременно и мертвым. А мать умерла.

Отец так никогда и не оправился от случившегося. До женитьбы он был человеком довольно замкнутым, с людьми сходился тяжело, но после свадьбы расцвел, стал общительным и почти веселым. Когда мать умерла, он снова спрятался в скорлупу. Хуже того, отец перестал доверять кому бы то ни было за пределами узкого семейного круга. Прежде всего врачам, которых обвинил в смерти жены. Потом недоверие распространилось на коллег в школе, на слуг в доме, и наконец — на друзей и соседей.

Конечно, мы, дети, были слишком маленькими, чтобы все это осознать. Тетя Дора продала свой коттедж и переехала сюда, вести дом. Я едва помню мать и нашу жизнь с ней. В памяти сохранилась золотая дымка — как длинный погожий летний день. А потом все переменилось.

Не то чтобы мы стали несчастны, нет. Тетя Дора была очень добра, а Директор — мы его боготворили, хотя слегка побаивались. Он горячо нас любил. Но… но постепенно отрезал себя от мира за границами дома.

Отец все больше и больше не доверял чужим. Он воображал, будто его биржевые брокеры его же и разоряют, что продавцы обманывают, врач лжет — ну, все в таком роде. В конце концов у него остался только один друг — его юрист, старый Артур Прингл. Они были знакомы со студенческих времен. Отец называл Прингла единственным честным человеком в Англии.

— А потом они оба погибли в автомобильной аварии, — сказал Генри.

— О, вы уже об этом знаете?

— Мне рассказал ваш брат.

— Да… Директор и бедняга старина Прингл в конце концов угробили друг друга. Ирония судьбы, правда? К несчастью, никого из нас не было в стране. Я находился в своем полку на Дальнем Востоке, Эдвин в Буголаленде, Клод в Нью-Йорке. Конечно, как только я услышал новость, то тут же подал в отставку и поспешил домой.

— Подали в отставку? — переспросил инспектор.

— Ну да! В этом же был весь смысл. — Мансайпл остановился. — Давайте я лучше объясню. Надо понимать, что с раннего возраста было ясно: Эдвин и Клод унаследовали отцовские мозги, ведь Директор был одним из лучших специалистов своего времени по классическим языкам. К его прискорбию, никто из нас не заинтересовался академической сферой. Эдвин свое миссионерское призвание осознал в раннем отрочестве, а Клод еще в детстве возился с химическими наборами. Я же умственные способности унаследовал от матери — увы, не ее внешний вид. Поэтому мне только и оставалось, что идти в армию.

Мансайпл говорил спокойно, без тени смущения. Он, очевидно, констатировал факт, издавна признанный в семье.

— На самом деле такое положение вполне устраивало Директора. Он был решительно настроен, что один из нас должен иметь свой дом в Крегуэлл-Грейндже. Эдвин очевидно этого себе позволить не мог, а Клоду предстояло жить там, где потребует его работа. Мне же было совершенно все равно идти в армию или не идти — там занимались стрельбой и играли в поло, но в остальном, признаться откровенно, жилось скучно. Так что я подходил на роль владельца дома идеально.

Директор объяснил нам свои намерения за несколько лет до смерти. Он собирался оставить мне дом и основную часть денег, не говоря уже об украшениях матери, при том условии, что после его смерти я уйду из армии и буду жить здесь. Остальные сразу же согласились. Клод к тому времени уже значительно преуспел в своей профессии, а Эдвину в джунглях деньги были ни к чему.

После смерти отца огласили его завещание, и оно оказалось именно таким, как он говорил. Директор назвал Прингла своим душеприказчиком и оставил ему немного денег, но так как адвокат умер раньше отца, этот пункт был автоматически аннулирован. Из остального одна четверть сбережений делилась поровну между Эдвином и Клодом. Остальные три четверти переходили ко мне — вместе с домом, его содержимым, украшениями матери, хранившиеся в банке. Все это исполнялось при двух условиях. Первое — я должен на постоянной основе поселить здесь тетю Дору, и второе — жить в этом доме и поддерживать его в качестве родового гнезда, куда могут приезжать в любой момент братья со своими семьями. Завещание заканчивалось словами: «Я поручаю своему сыну Джорджу никогда не продавать это жилище, Крегуэлл-Грейндж, но передать его по наследству своим детям или же детям своих братьев. Для содержания настоящей недвижимости я оставляю ему вполне достаточные средства».

Майор замолчал.

— Итак, вы вышли в отставку и приехали сюда жить.

— Из ваших уст это звучит просто и коротко, — сухо ответил Джордж Мансайпл. — А на самом деле все было совсем не так. Когда завещание вступило в силу, мы начали работу по приведению отцовских дел в порядок. Это был кошмар. Он доверял только Принглу, и, видимо, ему была дана инструкция вести как можно меньше отчетных документов. Задолго до того отец отказался принимать чьи-либо советы и управлял делами сам. Если тут уместно слово «управлял». Чтобы долго не рассказывать — а этот рассказ очень долгий, Тиббет, могу вас заверить, — мы выяснили, что Директор промотал большую часть своего состояния на диких биржевых спекуляциях.

Брокер, который вел его дела, перестал этим заниматься много лет назад, поскольку выяснилось, что если он рекомендовал отцу купить хорошие акции, тот немедленно распродавал весь свой запас и вкладывал деньги в самые ненадежные бумаги, от которых брокер его предостерегал. Директор был уверен, что все пытаются его обмануть. Здравого смысла хватило, чтобы сохранить несколько разумных инвестиций, но они не были даже подобием того состояния, к ожиданию которого он нас готовил.

Так что акции были проданы, Клод и Эдвин получили свои скудные доли, а остаток разумно реинвестировали. Все это в сумме с моей небольшой армейской пенсией приносило денег едва достаточных, чтобы жить здесь с семьей. Но этих средств не хватало для поддержания прежнего образа жизни. Казалось, единственный выход — продать оставшиеся от матери драгоценности.

Мансайпл снова замолчал.

— Я бы сказал, это разумная мысль. В условиях завещания не было ничего, что помешало бы вам так поступить.

— Я тоже так подумал. Пошел в банк, открыл сейф и отнес его содержимое крупному лондонскому ювелиру для оценки. Представьте себе мои чувства, когда я узнал, что все драгоценности — подделка. Стекло.

— Боже мой! — воскликнул ошеломленно Генри, определенно не ожидающий подобного развития событий.

— Я вернулся и расспросил управляющего в банке. Оказалось, что лет за десять до своей смерти Директор заимел привычку время от времени заходить в банк и открывать сейф. Естественно, никто не видел, какие манипуляции он там производит. Однажды управляющий позволил себе спросить, не изменился ли список вложений, — и ему чуть голову не откусили. Потом я нашел в бумагах отца квитанции от одного лондонского ювелира. Я посетил его, и оказалось, что много лет подряд Директор приносил ювелиру по одной настоящие драгоценности и заказывал их копии. Естественно, строго секретно. Видимо, он подменял подлинные драгоценности поддельными и первые продавал.

— Тогда, — начал инспектор, — он не мог не знать, что оставляет вам всего лишь ничего не стоящие…

— О да, — вздохнул майор. — Он это знал. Полагаю, отец просто не смог заставить себя все рассказать мне, бедняга. Рассчитывал прожить намного больше, чем получилось, и, наверное, надеялся, что какая-нибудь из его безумных спекуляций окажется выигрышной и вернет ему утраченное состояние. Вообще-то в больнице перед смертью он звал меня. Врач сообщил мне. Очевидно, Директор был уже не совсем в сознании, но пытался что-то сказать. Очень печально.

Понимаю, вы могли бы сказать, что в таких обстоятельствах я уже не был обязан сохранять дом, несмотря на завещание. Действительно, мои адвокаты говорили, что теперь препятствий к продаже не будет. Но… в общем, я поговорил с Вайолет и с братьями, и мы согласились, что если это будет посильно, то пожелания Директора нужно выполнить.

Мне пришлось продать большие участки земли, в конце концов даже сам Лодж, а также лучшие предметы мебели и картины, не говоря уже о библиотеке отца. Но, знаете ли, мы справляемся. Нам удается.

Хочу еще сказать, что никогда не пожалел о своем решении остаться здесь. Ни на одну секунду. Сейчас мы миновали пик трудностей. Моя дочь Мод — унаследовавшая, к счастью, мозги, которые мне не достались, — наконец закончила дорогостоящее образование и нашла хорошую работу. Так что положение, как видите, выправляется.

Что до меня — то я достиг того, чего хотел. Здесь выросла Мод, и когда меня не станет, она и ее муж унаследуют дом и вырастят в нем своих детей. Теперь вы понимаете, мистер Тиббет, почему я отверг предложение Мейсона.

— Да, — медленно ответил Генри. — Да, майор Мансайпл, теперь понимаю. Чего я не могу постичь — это почему Реймонд Мейсон так отчаянно пытался купить этот дом?

Майор заерзал в кресле, чувствуя едва заметную неловкость.

— Мне не хотелось бы такое говорить, Тиббет, но этот человек был выскочкой. Как я уже говорил, сначала он показался мне приятным, но такие люди, как Джон Адамсон, его не принимали никогда. Понимаете, Мейсон любил пускать пыль в глаза. Например, когда однажды он заметил Джона, идущего к Лоджу, то быстро сунул дешевый роман в бумажной обложке под подушку и выхватил какой-то ученого вида том в кожаном переплете, сказав: «А, сэр Джон! Я тут Горация почитываю». Джона такие вещи раздражали, — но он все же немного сноб, мне кажется. Хотя надо быть снисходительнее. А деревенские жители… они не относились к Мейсону как… — Мансайпл прокашлялся. — Вы же знаете, что такое деревенские. Хуже снобов нигде не найти. Думаю, Мейсон считал, что если он станет хозяином поместья Крегуэлл-Грейндж, им придется относиться к нему, как к настоящему землевладельцу.

— Но он наверняка мог купить большой сельский дом в любом месте Британии, — заметил инспектор.

Мансайпл улыбнулся и покачал головой:

— О нет. Видит бог, нет. Подобный номер не прошел бы. Заметно, что вы не знали Мейсона, иначе не сомнеались бы: единственная вещь, с которой он вряд ли мог смириться, — это поражение. Крегуэлл должен был быть завоеван. Я никогда не видел столь целеустремленного человека. Будто сам дьявол повелевал им. — Генри показалось, что ирландский акцент стал более очевиден. — А какие здесь имеются большие дома? Вот, скажем, Кингсмарш-Холл, где с шестнадцатого века был трон графов Фенширских, Мейсон вряд ли мог купить. Есть Прайорсфилд-Хаус, но при нем несколько сот акров пахотной крестьянской земли, а Мейсон становиться фермером не собирался. Таким образом, остается только Крегуэлл-Мэнор, дом Джона Адамсона, и вот этот. Джон — человек богатый, и не планирует продавать дом. В то время как я казался вполне перспективным вариантом.

— Понимаю вас, — сказал Тиббет.

Они переглянулись — и посторонний наблюдатель мог бы подумать, что собеседники подмигнули друг другу.

— Так что, — продолжал Мансайпл, — мистер Реймонд Мейсон вбил себе в голову, что купит Крегуэлл-Грейндж. И тут выяснилось, что дом не продается. Как думаете, что он сделал?

— Предложение вашей дочери, — ответил Генри.

— Нет-нет. Это было потом. Следующим его ходом явилась кампания судебных преследований, направленных против меня. Мейсон попытался обеспечить мне настолько несчастную жизнь, чтобы я уехал по собственной воле.

— А какого рода преследования?

— Любого, который только возможно придумать. Прежде всего — этот крохотный гараж, который мне построил Гарри Симмондс для машинки Мод. Он попытался доказать, что у меня нет права возводить новые строения на этой земле. Потом Мейсон откопал какое-то правило прохода через поля из деревни к реке и обвинил меня в том, что я его нарушаю. К счастью, мне удалось доказать, что ни одна живая душа не пользовалась им уже сотню лет. Все это было очень неприятно. Затем он начал поднимать шум вокруг моего стрельбища. Мейсон отлично знал, что мое самое большое хобби — стрельба по глиняным тарелочкам. Они дьявольски дороги, и я придумал устройство для их имитации — потом вам покажу. В общем, это стрельбище у меня построено в саду, за несколько миль от коттеджа Мейсона, но он все равно стал жаловаться насчет шума и опасности. Подавал петиции в совет. Ну, тут я его опередил — просто позвонил Джону Адамсону и Артуру Фенширу, и петиции не был дан ход. Но все равно, приятным это не назовешь. Далее Мейсон стал жаловаться на меня сержанту Даккетту за езду на велосипеде без фонарей и с дымящимися трубами. Возражал против моих компостных куч, утверждал, что у меня нет лицензии на щенка-боксера — а девчонке этой всего три месяца от роду. Трудно описать, что мне пришлось вытерпеть от этого человека, Тиббет. Вот почему я так быстро связался с Даккеттом, когда у меня пропал пистолет. Ведь Мейсон мог сам его взять, а потом донести на меня, будто я не сообщил о пропаже.

— Я думал, в последнее время положение улучшилось, — сказал Генри.

— Я бы не сказал «улучшилось», — мрачно ответил Мансайпл. — Со сковородки да прямо в огонь. Обнаружив, что его нечестные планы не срабатывают, он изменил тактику на еще более неприятную. Вдруг стал очарователен, дружелюбен — добрый сосед. Говорил комплименты моей жене, приносил ей растения для альпийского садика, и тому подобное. Потом выяснилось, что так он ухаживает за Мод. Можете себе представить подобную наглость? Он даже сделал ей предложение!

— Она очень привлекательная юная девушка. Могу понять человека, влюбившегося в нее.

— Влюбившегося? Будь оно проклято! — Майор вышел из себя. — Этот тип просто рассчитал, что подходящая жена будет еще эффективнее, чем желанный дом. Он знал, что когда-нибудь моя дочь унаследует особняк. Конечно, Мод просто засмеялась и ответила, что уже неофициально помолвлена с Джулианом. Вы еще Джулиана не видели?

— Пока нет, — ответил Генри.

— Чудесный молодой человек. Но даже это известие не остановило Мейсона. Он продолжал преследовать мою дочь.

— Я думаю, она была вполне способна с ним разобраться, — сказал инспектор. — Мисс Мансайпл произвела на меня впечатление отнюдь не беспомощной особы.

— Вот что забавно, — возразил Джордж. — Я был готов сказать то же самое. Но в последние дни у меня возникло ощущение, что она боится Мейсона.

— Боится?

— Да. Вам придется самому ее об этом спросить. Мне бы не хотелось… понимаете, это все достаточно неловко. Десять дней назад у Джулиана была крупная ссора с Мейсоном, и он угрожал…

— Угрожал, что сделать, майор Мансайпл?

— Да ничего. Это просто оборот речи. Молодой человек только предупредил его достаточно резко, и сказал, что если он снова будет надоедать Мод, то…

И снова майор запнулся. Генри, широко улыбнувшись, ответил:

— Вполне представляю себе их диалог. К счастью, такие угрозы редко произносятся всерьез, иначе число убийств было бы куда больше. Тем не менее сейчас я понимаю, почему вы поместили Мод и ее жениха в список людей, имеющих мотив.

— Ну, вот, — заключил Мансайпл. — Таково положение вещей.

— Вы внесли в список «Мотивы» миссис Мансайпл, — сказал инспектор. — Почему?

— Почему? Ну как, почему? Потому что она моя жена, конечно. У нее те же причины, что и у меня.

— Понимаю, — ответил Генри. — А теперь расскажите, пожалуйста, что произошло вчера? То, что видели вы.

— Очень немногое могу рассказать. Я пригласил братьев на выходные знакомиться с Джулианом. Эдвин приехал в четверг и почти всю пятницу провел на рыбалке.

— И в игре на кларнете?

— Да, это тоже. Удивительно, что Мейсон не жаловался по данному поводу. Я вчера провел день в саду, на прополке, и видел, как возвращается с реки Эдвин, около пяти часов пополудни. С ним был кларнет и добыча — прекрасная форель. Жаль только, что кларнет он положил в корзину для рыбы, а форель — в футляр кларнета. Впрочем, Вайолет говорит, что футляр можно будет спасти. Эдвин сказал, что пойдет к себе в комнату вздремнуть — «ухо придавить», как говорят у них в Буголаленде, и прошел в дом.

Клод и Рамона приехали из Бредвуда поездом 15:45. Местное такси их довезло до Крегуэлл-Холла. Когда они распаковались — где-то в половине пятого, то пошли в сад и сказали, что немножко там погуляют. Рамона что-то говорила насчет «подружиться с деревьями», чего я не понял. Вот поэтому они помещены в список «Возможность», как видите.

Примерно в половине шестого я услышал рев этой огромной безобразной мейсоновой машины, подъезжающей к дому. Разговаривать с этим человеком у меня не было желания, так что я взял пистолет из гардеробной и как можно скорее ушел на стрельбище. Встретил Мод и Джулиана, которые шли от реки. «Я пока домой не пойду, — сообщил я им. — Там сами знаете кто приехал только что на своем “мерседесе”».

Мод сразу побледнела, бедняжка, а Джулиан очень разозлился. «Сейчас пойду его выставлю, — сказал он. — Нет, милый, — возразила Мод, — будь разумен. Пойдем опять к реке и не будем возвращаться, пока он не уедет». Ну, Джулиан рвался в бой, но Мод его в итоге убедила, и они повернули обратно.

Я пошел дальше к стрельбищу, немного потренировался, все время прислушиваясь, не уехала ли машина. И, как следовало ожидать, где-то через час завелся двигатель. «Отлично, — подумал я. — Сейчас вернусь в собственный дом и спокойно выпью пива».

— Вы слышали, как у Мейсона заглох двигатель?

— Не совсем. То есть я слышал, что шум прекратился, но не знал, что это заглох двигатель, — решил, Мейсон уехал. Потом был выстрел, который меня очень удивил. Мой пистолет находился при мне, а вне стрельбища не разрешено стрелять никому. Я испугался, что произошел несчастный случай, и поспешил к дому прямым путем, то есть через кусты и на дорожку. Там я увидел машину с открытым капотом, а рядом с ней на земле лежал Мейсон.

— Больше вы никого не видели?

— Только тетю Дору. Она шла по дорожке от дома, размахивая своими чертовыми, простите за выражение, брошюрами. И кричала: «Мистер Мейсон!» Потом из дома вышли моя жена и Эдвин.

«Что случилось?» — спросила Вайолет. «Судя по всему, застрелили Мейсона», — ответил я. «Джордж, что ты натворил?» — воскликнула она. Я ответил: — «Вайолет, не будь дурой. Я ничего не творил. Иди позвони доктору Томпсону». И она пошла и позвонила.

Генри в процессе рассказа майора что-то писал в блокноте. В наступившей тишине он заполнил страницу и провел внизу черту.

— Насколько убедительно звучал мой рассказ? — спросил Мансайпл.

— Вы же не думаете, что я вам об этом сообщу? — ответил Тиббет и посмотрел на часы. — Становится поздно. Давайте пойдем и посмотрим на ваше знаменитое стрельбище.

Глава 5

Когда они шли через холл, майор Мансайпл спросил:

— А вы сами хорошо стреляете? — Генри не успел ответить, как тот добавил: — Ну конечно же, глупый вопрос. Входит в ваше обучение. Возьмем пару пистолетов.

Майор исчез за массивной дубовой дверью и тут же появился с двумя пистолетами. Один из них он протянул инспектору.

— Я хочу, — сказал Мансайпл, — показать вам мое маленькое изобретение. Тешу себя мыслью, что оно действительно остроумно. Отличная имитация птицы в полете. Местные теннисные клубы охотно идут навстречу.

Генри ничего не понял и ответил:

— Я полагаю, вы тут часто стреляете?

— Конечно. Кажется, я говорил, что провожу на стрельбище не менее часа в день.

— Я имел в виду дичь. Фазаны и…

— Дичь? — Майор был искренне возмущен. — Конечно же нет! Я решительно осуждаю кровавый спорт — кроме рыбалки, которая совсем другое дело. Могу вас заверить, сэр, что ни одна птица и ни один зверь не являются на моей земле мишенью. Если вы намерены убивать или наносить увечья живым существам ради забавы, то вы не туда приехали. Идите к варварам вроде Джона Адамсона.

Майор густо покраснел и тяжело дышал.

— Приношу свои глубочайшие извинения, мистер Мансайпл, — ответил Генри. — Я не хотел вас расстраивать. На самом деле мне тоже не нравится подобный спорт. Просто тот факт, что вы так сосредоточены на стрельбе…

— Все нормально, Тиббет, — смягчился майор. — Сюда, пожалуйста. Вниз по лестнице и через кусты. Наверное, мне стоило бы объясниться. Когда я служил в армии, у меня случился кризис совести. Единственной стороной моей профессии, которая мне действительно нравилась и в которой я преуспел, была снайперская работа. И однажды, когда мы с приятелем тренировались в стрельбе в саду при офицерской столовой, он вдруг сказал: «А теперь смотрите, Мансайпл!» — и подстрелил обезьянку. Вам случалось убивать обезьяну, Тиббет?

— Нет, — ответил Генри.

— Они кричат как дети. Они… — майор прокашлялся. — В общем, это не важно. Но с этой минуты я понял, что никогда не подниму оружия против живого существа. Вот почему я был так рад уйти в отставку.

— Я тут думаю, — сказал инспектор, — не пытаетесь ли вы меня убедить, что ни за что не стали бы стрелять в Мейсона.

Хозяин поместья посмотрел на собеседника искоса и оглушительно расхохотался.

— Наверное, да, — сказал он весело. — Наверное, да. Но мы пришли.

Стрельбище оказалось унылым местом. Фактически это была пустая полоса земли, уходящая под уклон от восточной стены дома. В дальнем конце стояла двадцатифутовая бетонная стена, изрытая дырами от множества выстрелов. Перед ней находились четыре загадочных ящика на расстоянии нескольких футов друг от друга, соединенных чем-то вроде бечевки.

— Выстрелите пару раз? — спросил майор.

— Нет, спасибо, — ответил Генри. — Я лучше на вас посмотрю.

— Как хотите. В таком случае отойдите назад, к стене дома. Итак…

Джордж Мансайпл подошел к ряду ящиков и наклонился к самому левому. К удивлению Тиббета, он вытащил из кармана зажигалку и поджег бечевку. Потом встал и пошел обратно, туда, где находился инспектор.

— Фитиль, — коротко объяснил он. Потом встал в стойку и прицелился.

— Но что…

— Тихо, прошу вас!

Генри замолчал. Он внимательно смотрел, заинтересованный зрелищем, как постепенно пламя фитиля подходит к ящику все ближе и ближе. И вдруг, без сигнала или предупреждения, случилось что-то вроде беззвучного взрыва. Крышка ящика распахнулась, и изнутри, как черт из табакерки, вылетел вверх небольшой круглый предмет. В тот же момент майор выстрелил, и предмет будто взорвался в воздухе. Тиббет не успел ничего сказать, потому что абсолютно то же самое случилось со вторым ящиком. Снова грянул выстрел, но летающий предмет продолжил свое движение невредимым и упал на землю.

Майор едва успел сказать: «Черт побери, промах!», — как сработали третий и четвертый ящики. Тут же прозвучали два резких выстрела. Майсайпл повернулся к Генри:

— Три из четырех, — сказал он. — Неплохо, в общем. Пойду заряжу новые.

Инспектор пошел вслед за хозяином к стене в конце стрельбища. Там, в жесткой траве, лежал предмет, избежавший смертельного выстрела. Генри подошел к нему с некоторым трепетом и увидел, что это всего лишь старый теннисный мяч.

Майор поднял его с земли.

— Местный теннисный клуб отдает их мне даром, как я вам уже говорил. Играть ими уже невозможно, хотя мячи еще вполне упругие. Как раз подходят для катапульты Мансайпла.

— Но как же это устроено? — спросил Тиббет.

— Очень просто. Прочный деревянный ящик, крышка привязана бечевкой. Внутри мощная пружина, на которую кладется мяч. Фитиль медленно догорает до бечевки, давая мне время вернуться к пистолету. Бечевка перегорает, крышка распахивается, пружина выталкивает мяч. А тем временем фитиль догорает до следующего ящика. Как вам?

— Поразительно, — тихо сказал Генри. — Кажется, вы говорили, что фамильные мозги вам не достались?

Майор был польщен, но ответил так:

— Одно дело — мозги, другое дело — умение работать руками. Вот, например, Клод. Он бы такого не придумал: руками ничего делать не умеет. Но дайте ему пару страниц математических формул… Да, я себе льщу, полагая, что мои катапульты — остроумная находка. Сохранились все достоинства глиняных тарелочек, исключая их заоблачную стоимость. — Говоря все это, хозяин убирал четыре использованных ящика и ставил новый набор, извлеченный из обветшалого сарая у края стены.

— Значит, — сказал инспектор, — этим вы и занимались, когда Мейсона застрелили.

— Не совсем, — возразил Мансайпл. — Я действительно ставил новую четверку, когда услышал запущенный мотор и решил вернуться в дом. Теперь, если вы отойдете подальше назад, я попытаюсь при вас выбить четыре из четырех.

На этот раз все четыре теннисных мяча разлетелись в воздухе, и майор довольно улыбнулся.

— Совершенство достигается тренировками, — сказал он, предвосхищая комплимент.

— Это стрельбище… — нерешительно произнес Генри. — Оно совершенно безопасно?

— Безопасно? Ну конечно же. — Мансайпл опять начал багроветь. — Если какой-нибудь сумасшедший не обернется и не выпалит вместо мишени в сторону дома. Это то, о чем твердил Мейсон — ушедший в сторону выстрел. А я вас спрошу, сэр: есть ли тогда вообще что-то безопасное? Ведь опасны: автомобиль, если направить его в пропасть; окно, если из него выброситься; подушка — ею можно себя задушить. И я вам еще кое-что скажу, Тиббет. — Майор потряс перед лицом Генри костистым пальцем. — Человек, убивший Реймонда Мейсона, намеренно пытался дискредитировать мое стрельбище!

— Что вы хотите этим сказать?

— Неуклюжая попытка, — ответил Джордж Мансайпл, — представить дело так, будто человека случайно убили при стрельбе в цель. Я убил.

— Вы знаете кого-нибудь, кто желал бы этого?

— Никого. Кроме, конечно, самого Мейсона.

Майор коротко рассмеялся лающим смехом.

— Тем не менее, — уточнил инспектор, — вы хотите сказать, что выстрел, убивший Мейсона, мог быть сделан со стрельбища?

— Да, это возможно.

— Но, — продолжал Генри, — это значило бы, что стрелок отвернулся от мишени, хотя такое маловероятно. Не говоря уже о том, что пистолет был найден в кустах возле входной двери. А любой выстрел, сделанный со стрельбища, был бы произведен лишь наугад. Видеть дорожку мешают кусты.

— Вы здравомяслящий человек, что бы там ни думал Эдвин, — заметил хозяин. — Я рад, что вы поняли смысл моего утверждения.

— Да, — медленно произнес Генри. — Кажется, понял. Спасибо, что показали мне стрельбище.

— Приятно слышать. Ладно, давайте лучше вернемся в дом. По-видимому, вы хотите поговорить с Вайолет.

Генри посмотрел на часы.

— Уже почти шесть, — сказал он. — Завтра будет вполне достаточно времени.

Вайолет Мансайпл встретила их в холле в состоянии некоторого возбуждения.

— А, наконец-то вы! Я тебя всюду искала, Джордж. Мистер Тиббет, вас спрашивает какой-то сержант. Он ожидает в утренней гостиной. Наверное, вам нужно с ним поговорить? Чай, боюсь, уже остыл, я его приготовила довольно давно, но не хотела вас беспокоить. А щенок болеет. Боюсь, Рамона опять накормила собачку, хотя я ее просила этого не делать. Джулиана нигде не видно, и Мод начинает беспокоиться. О господи, опять телефон…

Она убежала прочь, а майор сказал:

— Женщины. Боюсь, они всегда склонны устраивать суматоху.

— Все это означает дополнительную работу для вашей жены, — заметил Генри.

— Работу? — Джордж Мансайпл произнес это слово так, будто впервые его услышал. — Что вы хотите этим сказать?

— Ну… готовка, мытье посуды, стирка, лишние люди в доме…

— А, по хозяйству! Да, наверное, у Вайолет появятся некоторые дополнительные дела.

— Она здесь со всем управляется совершенно одна?

— Да, теперь я понял ваш вопрос. Обычно приходит два раза в неделю старая миссис Радж, но ее сейчас нет в Кингсмарше, она у больной дочери. Бог знает, когда мы увидим ее снова.

— А сколько слуг здесь было в прежние дни?

— В прежние дни? — Лицо майора осветилось довольной улыбкой, как всегда при воспоминании о золотом прошлом. — Сейчас припомню: кухарка, конечно, Джемисон, дворецкий, в доме — горничная и официантка. Для работы вне дома Директор держал двух садовников и мальчишку. И все были очень довольны.

— Получается, ваша жена выполняет работу четырех человек?

Джордж Мансайпл был удивлен и в немалой степени оскорблен.

— Я не понимаю, о чем вы говорите, — ответил он. — Это всего лишь домашнее хозяйство. Вайолет не прислуживает за столом, не разносит горячую воду по спальням по утрам, как полагается официантке или горничной. Работа? Вайолет никогда в жизни не работала. Она — моя жена, и смею вас заверить, сэр, что ей ни при каких обстоятельствах не приходилось зарабатывать своим трудом — это то, что я понимаю под словом «работа». Боже мой, так каждый решит, что ее эксплуатируют — как фабричную работницу викторианских времен.

Майор замолчал, тяжело дыша, будто прогоняя подобные подозрения. Потом показал на одну из дверей и сказал:

— Ваш человек ждет там.

Сержант извинялся, что побеспокоил инспектора, но он полагал, что последнему следует знать: Фрэнк Мейсон, сын покойного, приехал в Крегуэлл и требует немедленной встречи с Генри. Он, честно говоря, несколько криклив и невоспитан, выдвигает некоторые дикие обвинения… а еще (сержант с облегчением сменил тему) есть определенная техническая информация.

В частности, пуля, убившая Мейсона, абсолютно точно была выпущена из пистолета, найденного позже в кустах. После тщательного изучения на «мерседесе» ничьих отпечатков пальцев, кроме хозяйских, обнаружено не было: они отчетливо определялись на выключателе, блокирующем подачу топлива. И, наконец, сержант осведомился, не нужна ли инспектору стенографистка. Он подумал, что, проводя допросы в Крегуэлл-Грейндж…

Генри улыбнулся:

— Думаю, на сегодня я сделал здесь уже достаточно. Сейчас кое-что запишу для памяти, а потом пойду в Крегуэлл-Лодж и поговорю с молодым мистером Мейсоном.

— Я прослежу, чтобы он вас дождался, — ответил сержант. И добавил: — У вас тут… все нормально, сэр?

— В каком смысле?

— Ну… — Молодой человек смутился. — Тут есть некоторые забавные типы. Не совсем в своем уме, на мой взгляд.

— Правда? — спросил Тиббет невинным голосом.

— Когда я ждал вас здесь, заходил высокий тощий старый джентльмен, одетый очень неряшливо, но в накрахмаленном воротничке. «Вы полисмен?» — спрашивает. — «Да, сэр», — говорю я. «Тогда вы должны это уразуметь», — обращается он ко мне. И начинает что-то нести про ленивых полисменов и говорить, что кому-то нужна помощь. Я подумал, он жалуется…

— Зоологический лентяй, полисмен, — сказал Генри с непонятной радостью. — Вам нужна помощь.

Сержант, казалось, серьезно встревожился.

— Именно это он и сказал. А я ему ответил…

— Три буквы, — перебил инспектор. — Начинается с трехпалого ленивца, эй-ай…

Молодой человек уже стоял на ногах и медленно направлялся к двери.

— Ну, да… я к тому времени уже уходил, сэр…

— Ди — пенни, медная монетка, коппер. Коп — полисмен.

В этот момент за спиной у сержанта открылась дверь, и послышался глубокий красивый голос Рамоны Мансайпл:

— А, мистер Тиббет! Я принесла вам морозник и льнянку, а вы мне шесть пенсов должны. Вы знаете, что Джордж опять залез на свое дерево?

Сержант с тихим стоном исчез. Генри принял школьный гербарий с подобающей благодарностью. На первой странице Рамона изящным курсивом написала: «Генри Тиббет, гербарий полевых цветов», а ниже: «Цветок за цветком весна наступает».