– Снобизм.

Это слово выскочило будто рефлекторно.

– Иных причин не было?

– Если и были, мне они неизвестны.

– Он никогда ничего не говорил вам?

– Ничего полезного, – отрезал Фрэнк. Он взял со стола очередную папку, инспектор увидел на ней надпись «Джон Адамсон». – И эту на всесожжение, – произнес молодой человек.

Глядя, как пламя лижет содержимое пухлой папки, Генри почувствовал укол сомнения, но подавил его. Он спросил:

– Когда вы узнали об этих секретных папках?

– Когда нашел запасной ключ от шкафа. Он был в ящике отцовского туалетного столика с какой-то неразборчивой биркой. Я сунул его в карман в день, когда сюда приехал – до того, как вы тут рыскали, и не вспоминал о нем, пока не увидел список фамилий в старом ежедневнике отца. Вот тогда я решил разобраться.

– Ключ еще у вас?

– Да, он здесь. – Мейсон вынул из кармана ключ. На нем не было никакой бирки, и Генри это отметил. – Бирку я сжег.

– Ну, ладно, – сказал Генри. – С этим ясно. Но очень важно, чтобы вы вернули завтра все остальное.

– Вы про деньги?

– Деньги, виски и книгу. Кстати, могу я на нее взглянуть?

Мейсон удивился:

– Я не знал, инспектор, что вас интересует порнография.

Тиббет очень вежливо ответил:

– Это книга, которая в нашей стране запрещена. Я должен ее изъять.

Фрэнк встал.

– Как все странно, – сказал он и открыл ящик письменного стола. – Вот она, но боюсь, вы разочаруетесь.

– Почему?

– А тут только суперобложка непристойная. Боюсь, отец думал, что это как-то поднимет его в глазах некоторых клиентов. Такой уж был у него образ мыслей.

Он бросил инспектору книгу. Под яркой аляповатой суперобложкой скрывался детектив. Глядя на выражение лица Генри, Мейсон сказал:

– Я и сам был разочарован. Что, накрылось ваше чтение перед сном?

– Да, – сказал Тиббет и широко улыбнулся. – Накрылось.

Когда он вернулся в «Викинг», Мэйбл уже закрывала бар. Вечер выдался оживленный, сказала она. Заходил сэр Клод Мансайпл со своей племянницей и с ее симпатичным молодым человеком. Они, конечно, приехали на похороны. Бедная мисс Дора, как же это грустно, но все-таки она прожила хорошую жизнь. А миссис Тиббет поднялась к себе, уже легла. Генри не хочет выпить на ночь? Нет? Ну, тогда она желает ему очень доброй ночи.

Когда инспектор поднялся в номер, Эмми уже лежала в кровати. Он ей кратко рассказал, что было в Лондоне и в Крегуэлл-Лодже, а она ответила рассказом о приятном вечере, проведенном с Мод, Джулианом и сэром Клодом.

– А! Я вспомнила, о чем должна тебе рассказать, Генри. Сэр Клод сказал: Вайолет просила его сообщить, если он тебя увидит, что с таблетками леди Мансайпл вышла ошибка. Она их нашла. Видимо, совсем забыла, как положила их в несессер. Так что этот вопрос закрыт.

Генри сел на свою кровать. Вид у него был мрачный.

– Да, – вздохнул он.

– Ты должен быть рад, – сказала Эмми. – Сперва пистолет, теперь таблетки. Все твои загадки оказываются вообще не загадками.

– Вот это, – ответил Генри, – меня и тревожит.

Глава 14

На пятницу были намечены два безрадостных события: утром – дознание по делу Реймонда Мейсона, днем – похороны мисс Доры Мансайпл. Неприятные новости о том, что несколько позже состоится дознание в том числе и по делу тети Доры, сообщили только майору и миссис Мансайпл. По результатам вскрытия коронер Кингсмарша выразил намерение выслушать данные показания об идентификации под присягой, и медицинское заключение; подготовку к похоронам согласился продолжить как планировалось.

Дознание по делу Мейсона привлекло значительное число журналистов из Лондона – благодаря намекам на сенсацию, которые обронил Фрэнк и подхватила пресса. Однако результаты полицейского расследования вызвали заметное разочарование. Генри тщательно изложил свою версию смерти букмекера, и вроде бы никто не собирался ее оспаривать. Упоминался пропавший пистолет, и сержант Даккетт откопал свидетеля – мальчишку на посылках, – который видел, как Мейсон экспериментировал с этим оружием у себя в саду. Ранее он об этом не сообщил, решив, что это игра или подготовка какого-то розыгрыша – «мистер Мейсон был из тех джентльменов, что любят такие шутки».

Некоторое оживление вызвала демонстрация одной из катапульт майора Мансайпла, и прессе пришлось удовлетвориться тем, что можно было из этого извлечь.

Коронер, который, похоже, хотел покончить с этим делом тихо и достойно, указал, что у жюри может сложиться впечатление, будто бы мистер Мейсон был человеком, склонным к подобным розыгрышам. В данном случае, объяснил он, жюри не должно интересовать, с какой целью Мейсон сконструировал свое устройство. Членам жюри надлежит, выслушав свидетельские показания, сделать вывод: действительно ли погибший сам сконструировал устройство, явившееся причиной его смерти. Если да, то правильным вердиктом будет «Смерть от несчастного случая».

Члены жюри уловили намек, и меньше чем за четверть часа вынесли указанный вердикт, и журналисты двинулись в Кингсмарш-Армс и постарались как можно лучше «изготовить кирпичи без соломы».

А тем временем под слабым позднесентябрьским солнцем на древней улице Кингсмарша Хай-стрит семейство Мансайпл обсуждало, как добраться обратно в Крегуэлл. Клода и Рамону привезли Джордж и Вайолет на своей машине, а Эдвин с некоторым усилием и дискомфортом втиснулся в миниатюрную машину Мод. Вайолет должна была пройтись по магазинам Кингсмарша, а остальные хотели побыстрее домой.

Генри тут же предложил свою помощь. Он приехал один в большой полицейской машине, где хватит места для сэра Клода, леди Мансайпл, и для майора тоже. Предложение было с благодарностью принято, и все вчетвером пошли к парковке, а Эдвин мрачно согласился вернуться с Мод и Джулианом.

В машине Генри сообщил леди Мансайпл, что рад был услышать о найденных таблетках. Она приподняла брови.

– Вряд ли можно сказать «найденных», мистер Тиббет. Они не терялись. Не могу представить, как я могла положить таблетки в косметичку. Клод вам подтвердит, я их всегда держу в шкатулке с украшениями – для надежности.

– А она у вас всегда заперта? – спросил инспектор.

– Боже мой, нет, конечно. У меня дорогих украшений нет, – ответила подчеркнуто Рамона.

– Флакон был полон?

– Какие у вас необычные вопросы, мистер Тиббет. Почему вас интересует мой несчастный флакон с таблетками?

Генри не успел с ответом, потому что Джордж Мансайпл сказал:

– У инспектора есть на то причина, Рамона.

– Боже мой, – сказал сэр Клод недовольным тоном. – Я думал, главный инспектор, что вы свою работу здесь закончили. Кстати, я просто в восхищении от вашего сегодняшнего отчета по этому грустному вопросу. Рассуждение ваше было безупречно и совершенно прозрачно.

– Благодарю вас, сэр Клод, – ответил Генри.

– Так что, – настойчиво спросил сэр Клод, – вопросов не осталось?

– Почти, – сказал инспектор. – Леди Мансайпл, был ли пузырек с таблетками снотворного полон?

– Нет, – сразу ответила Рамона. – Он был наполовину пуст.

– И вы не знаете, сколько таблеток могло пропасть?

– Конечно, нет. Я же их не считаю. Они ведь не ядовиты – успокоительные и снотворные.

– Но в больших дозах ядовиты, – заметил Генри.

– Я не принимаю их в больших дозах, – возразила Рамона. – Если Вайолет так говорит, это с ее стороны очень нехорошо.

Наступило слегка напряженное молчание, нарушенное покашливанием Джорджа Мансайпла. Он сказал:

– Извините, Тиббет, что не можем вас пригласить к ленчу, но Вайолет несколько замотана, как вы понимаете…

– Конечно, понимаю, майор Мансайпл. Ни за что бы не стал сейчас предоставлять ей лишнюю работу.

– Но мы ждем вас на похороны, естественно. И я надеюсь, что потом вы с женой поедете к нам. Просто на чай.

– С удовольствием. Это очень любезно с вашей стороны, – сказал Генри.

Когда инспектор повернул свой большой «уолсли» на подъездную дорожку Крегуэлл-Грейнджа, Мод с Джулианом и епископом уже приехали. Генри собирался, доставив Мансайплов домой, ехать сразу в «Викинг», но майор был непреклонен. Еще раз многословно объяснив невозможность для Вайолет сейчас пригласить гостя к ленчу, он тем не менее заставил инспектора – другого слова не подобрать, – выпить в Грейндже предобеденный аперитив. В конце концов Генри понял, что на споры у него уйдет больше времени.

Дом был неузнаваем. Сквозь открытые двери кабинета были видны штабеля собранного «хлама» – пестрое собрание старых одежд, безделушек, абажуров, книг, кухонной утвари, детских игрушек. Нашлась даже старая потрепанная детская коляска. Часть хлама вываливалась в холл, и портрет Директора был сейчас задрапирован разными шарфами ручной вязки.

Из гостиной вышла Мод и, оглядев беспорядок, сморщила нос.

– Ужас, правда? – спросила она. – И так каждый год. Миссис А. покупает старую шляпку миссис Б. – такую, что на чучело надеть стыдно, – чтобы сделать взнос в Фонд церковной крыши или какой-нибудь еще. На следующий год миссис Б. приносит ту же самую шляпку в качестве хлама, и ее покупает миссис В… и так далее. Сейчас эта шляпка уже просто ритуальный предмет. Насколько было бы проще, если бы люди просто давали деньги и не занимались этими глупостями. Но нет. Праздник всегда был и будет. – Мод улыбнулась: – В гостиной уже не так плохо: джемы, варенья, пироги. Некоторые даже очень хорошие. Я только боюсь, как бы их все не съели по ошибке на поминках тети Доры. – Девушка добавила уже серьезно: – Обидно, что ее там не будет. Она такие вещи очень любила – хорошие похороны и приличный чай после них. Заходите.

Эдвин уже устроился в гостиной со стаканом пива и изучал кроссворд в «Таймс». Он расчистил себе место среди банок джемов, варений и пирогов, устроился в любимом кресле, обращенном к эркеру, и повернулся к комнате спиной. Когда вошли Мод и Генри, епископ даже не поднял головы.

– Шерри, виски или пиво? – спросила Мод.

– Шерри, если можно, – ответил инспектор.

Он смотрел, как девушка подошла к столику, сдвинула какие-то варенья и стала возиться с графинами и стаканами. Генри вдруг очень ясно представил себе, как Мод работает у себя в лаборатории: в белом халате, ловкая, умелая, знающая, уже не хорошенькая хрупкая девушка, а высокопрофессиональный ученый – хладнокровный и несентиментальный.

Бесстрастный и отстраненный ученый обернулся и сразу снова превратился в Мод Мансайпл – миниатюрную, белокурую, очаровательную. Протянув бокал, она сказала:

– Сухой шерри.

Потом взяла другой бокал и продолжила:

– Наверное, нужно выпить в память тети Доры. Она очень любила иногда пригубить чего надо.

– За тетю Дору, – сказал Генри, поднимая стакан.

– Аминь, – добавила Мод.

– Ерунда и чушь, – сказал вслух Эдвин и перевернул страницу с отчетливым шуршанием.

– Красивые хризантемы, – сказал инспектор. – Они из сада?

Девушка несколько смутилась.

– Нет, – ответила она. – У нас с ними никогда не получалось. Что-то с почвой не то.

– Но они же для тети Доры? – спросил Генри.

Снова едва заметная пауза, и Мод ответила:

– Не обязательно спрашивать в обход. Да, я их купила в Кингсмарше и сама расставила. Да, это традиционные цветы траура. Не забывайте, я же год жила в Париже. У меня было чувство: надо что-то сделать.

– И никто, кроме вас, так бы не поступил?

– Всем остальным… – начала она и остановилась. – Я очень любила тетю Дору.

– Да, – сказал Тиббет. – Я это знаю.

Вошли Рамона, Клод и Джордж Мансайпл, освободившись от бесформенных пальто, вязаных шарфов и шапок, которые сочли подходящей одеждой для присутствия на дознании. Мод снова занялась напитками, и когда все были ими обеспечены, вышла через стеклянную дверь навстречу Джулиану, бесцельно прогуливавшемуся по саду.

– Как ваш гербарий, мистер Тиббет? – спросила Рамона.

Генри быстро и лживо ответил:

– Собираю, леди Мансайпл. Ничего пока особо интересного. Лютики и прочее в этом роде.

Лицо собеседницы просветлело в одобрении.

– В каждом собрании должна быть паства, а не только проповедник, – сказала она. – Вашим самым драгоценным находкам понадобится общество лютиков и ромашек, чтобы они ярче сияли при этом контрасте. Не сомневаюсь, что вы будете и после отъезда отсюда продолжать заниматься коллекцией.

– Я очень постараюсь, – ответил инспектор.

Он не стал упоминать, насколько флора Челси скудна.

Джордж в это время говорил Клоду:

– Нет смысла пытаться это объяснить мне, Клод. Тебе пора бы уже это знать. У меня мозги работают не так, как…

– Квантовую теорию, – перебил Клод, – без малейших усилий усваивают студенты с птичьими мозгами. Не вижу никаких трудностей…

– Клод, это очень несправедливо, – сказала Рамона суровым голосом.

– Что именно?

– Унижение птичьих мозгов. Ты не хуже меня знаешь, что многие птицы обладают очень развитым мозгом.

– Верно, дорогая, – согласился он. – Очень точно подмечено. Многие идиомы некорректны, хотя и красочны. Ладно, если я скажу «с куриными мозгами», ты, надеюсь, согласишься, что эпитет заслуженный.

– Куриные? – спросил епископ из глубины своего кресла. – Опять курятина? Вайолет становится несколько расточительной.

– Речь о куриных мозгах, Эдвин, – проговорила Рамона еще отчетливее обычного.

– Куриные мозги? Что за изыски? – Заинтригованный епископ положил газету на колени и развернулся в кресле лицом к обществу. – Куриную печенку я часто ел, даже в Буголаленде. Но куриные мозги – никогда. На приличную порцию требуется наверняка больше одного. Скорее всего, ты имела в виду телячьи мозги.

– Ни о чем подобном речь не шла! – резко сказал Клод. – Мы с Джорджем обсуждали квантовую теорию.

– Ее связь с куриными мозгами, – сказал Эдвин, надевая на ястребиный нос пенсне, – представляется мне весьма отдаленной.

– Я там ни слова не понимаю, – жалобно сказал Джордж. – Лучше бы Клод это обсуждал с Мод и Джулианом.

– Персики, – сказал епископ, строго глядя на Генри.

– Простите, не расслышал?

– Персики напомнили мне Джулиана. То есть наоборот, он – их. Ненастоящие жители южной страны. Без веток не живут.

Тиббет хотел спросить: «Вы имеете в виду, что приезжие в Африке…» – как вдруг его взгляд упал на страницу кроссворда.

– А, – сказал он. – Персики!

– Именно. Четырнадцать по вертикали.

– Понятно. А растут они на ветках?

– Естественно. Я так записал, когда Джордж сказал про Джулиана, и это мне напомнило.

– О чем, сэр?

– О небо! – вдруг воскликнул епископ в возбуждении. – Клод, послушай. Лодочный шест…

– Что?

– Погоди, я не закончил. Теория, рожденная… лодочным шестом…

– Квантовая![46] – воскликнул Клод.

– Квантовая! – вскричал Эдвин, заполняя квадратики черной ручкой.

– Квантовая, – согласился Генри, пораженный совпадением.

– Ни одного слова из нее не понимаю, – сказал Джордж.

– Хэмфри, – сказал епископ, – терпеть не мог персиков. В доме их не держал. Мальчик был такой же, очень своеобразный – это семейное. Конечно, у них на востоке на Рождество был пудинг. Я только что говорил мистеру Тиббету. Без веток…

– Да, я тебя слышал. – Клод подошел к брату, заглянул через плечо и сказал: – Семнадцать по горизонтали – тетива.

– Как ты узнал?

– Это то же самое, что и натянутая нить.

– Да, да. Ты прав. Сейчас, погоди, запишу. Замечательно. Составлял этот кроссворд, наверное, ирландец. Англичанин сказал бы не «тетя», а «тетка».

– Или американец, – предположил Клод. – Они говорят «тетя».

– Не думаю, – возразил Эдвин. – Нет, не думаю. Американец не знал бы, что шест называется «квант».

– Ирландец тоже мог бы не знать, – добавил Джордж. – Так говорят в восточной Англии.

– Что означает, – триумфально объявил Эдвин, – что кроссворд составил американец или ирландец, живущий в восточной Англии.

– Что американцу делать в восточной Англии? – спросила Рамона.

– Военно-воздушные базы, – сказал Джордж. – Их полно в Норфолке.

– Чушь, – сказал Эдвин. – Кто вообще слышал, чтобы американец писал в «Таймс»? Нет, это ирландец. Вся его работа выдает национальность. – Наступила небольшая пауза, и епископ сказал: – Бедная тетя Дора. Как бы ей понравились эти похороны. Ну, что ж, будем верить, что она душой с нами.

Все время, что Генри работал в отделе уголовных расследований, он честно старался не отступать от положенных процедур. Тщательно исследовал детали, использовал самые современные доступные Скотленд-Ярду научные экспертизы и доверял их результатам. Инспектор знал, что намного больше убийц было поймано на основе тщательного анализа химчистки или обследования подкладки брюк, чем с помощью интуиции и фантазии. И все же у него был «нюх». Сейчас, когда он стоял в гостиной Крегуэлл-Грейнджа со стаканом бледного шерри в руке и смотрел на трех братьев, столь различных по характеру и ментальности и в то же время определенно из семьи Мансайплов, что-то у него в голове прояснилось. Помогла ли здесь интуиция, дедукция или наблюдательность, он сам точно не знал, но перед ним возникла картинка не из приятных.

Не в первый раз Генри оказался в ситуации, когда надо было принимать нежелаемое решение. Его версия – всего лишь интуитивная догадка. У него нет никаких обязательств продолжать какие-либо расследования. Можно спокойно вернуться в Лондон и забыть обо всем. С другой стороны, важна истина, а если окажется, что он прав…

Мансайплы, естественно, ничего не знали о моменте откровения у Генри и последовавшей за ним внутренней борьбе. И они заметно удивились, когда он со стуком поставил стакан на стол и сказал:

– Боюсь, что мне пора ехать, майор Мансайпл.

– Уже? Дорогой мой, но ведь еще рано. Вайолет вернется с минуты на минуту. Выпейте еще.

У Генри пересохло в горле, и стаканчик не помешал бы, но он сказал:

– Нет, боюсь, мне нужно ехать.

– Ну, ладно, увидимся на похоронах. Два тридцать, в деревенской церкви…

– Боюсь, – сказал Тиббет, – что не смогу появиться на похоронах. Мне очень жаль.

– Не сможете? – Рамона была возмущена. – Инспектор, вы же говорили в машине…

– И потом чай, – добавил епископ тоном искусителя.

– Вайолет будет очень расстроена, – добавил Джордж.

– Мне действительно жаль, – ответил Генри, – но не могу. Я же не хозяин своего времени. Я работник, а в Крегуэлле мне больше делать делать. Я возвращаюсь в Лондон.

Итак Генри Тиббет вернулся в Лондон, но его жена осталась в Крегуэлле. Как сказала Эмми: обещание есть обещание, и подвести миссис Мансайпл она не может. Эмми также пошла на похороны, и оказалась там единственной, кто плакал.

Чай после похорон был превосходным.

Глава 15

В субботу рассвет выделил тонкие нити облаков в синем небе. Жители Крегуэлла во время завтрака напряженно думали: будет ли на Праздник ясная погода?

В «Викинге» придерживались пессимистической точки зрения. Альфред, подавая Эмми яйцо на завтрак, заметил, что точно так же начиналось четыре года назад, когда разразилась гроза. Мэйбл, протирая бокалы и столы, сказала, что вообще на Праздник никогда хорошей погоды не было.

Под гнетущим влиянием подобных прогнозов Эмми решила приготовиться к худшему. Она надела шерстяной костюм, к нему скромные непромокаемые туфли и сверху прочный плащ. К девяти часам Эмми была готова и ждала у дверей «Викинга», чтобы ее подобрала Изобель Томпсон.

Изобель, напротив, была настроена оптимистично. На своем потрепанном «форде» она подъехала к гостинице, в легкой безрукавке и сандалиях на босу ногу.

– Ты просто сваришься, – сказала она подруге.

– Не могу себе представить, почему прием догадок о весе викария может потребовать много энергии.

– Погоди, – зловеще ответила Изобель и двинулась в Грейндж.

Сцена смятения, которую Генри застал во вторник, когда заносили различные предметы для Праздника, меркла перед тем, что творилось в субботу утром, когда их выносили обратно. Расстановкой столов, которым предстояло служить прилавками, занималась группа мужчин, и, как часто бывает в таких случаях, хлопот от них было больше, чем пользы. Вайолет Мансайпл уже подумывала их прогнать – чего, кстати, они и сами больше всего желали. Мужчины всегда с пониманием относились, когда их выгоняли с позором, и шли в бар «Викинга» к одиннадцати тридцати, то есть к открытию.

Тем временем помощницы, подобно муравьям, сновали туда-сюда в дом, из него в гараж и обратно с охапками всяких предметов в руках. Сама Вайолет была уже на грани безумия. Как жрица оракула, осажденная сверхусердными послушницами, она была окружена настойчивыми дамами, и каждая требовала указаний: куда отнести вот это или что делать вот с тем, или когда прибудет то-то или кто должен делать это.

Увидев Изобель и Эмми, она помахала им каким-то списком поверх голов обступившей ее стаи помощниц. Потом, каким-то образом освободившись, пробилась к новоприбывшим.

– Как это мило с вашей стороны, миссис Тиббет! Я даже не ожидала, что вы все утро пожертвуете… очень вам благодарна. – Она просияла улыбкой. – А Изобель, конечно, всегда наша твердыня. Изобель, милая, если хочешь, чтобы меня не убили, пойди и останови Гарри Пенфолда, который пытается поставить мишени для колец посреди любимой розовой клумбы Джорджа. А потом, если не против, помоги миссис Роджерс красиво расставить варенья и джемы. Спасибо тебе, дорогая.

– А что делать мне, миссис Мансайпл? – спросила Эмми.

– Если зайдете в дом, там найдете Мод с простынями.

– С простынями?

– Мы ими накрываем вместо скатертей столы с закусками в павильоне. Их надо прикалывать особым образом, Мод вам покажет. А потом надо расставить бокалы и чашки… нет-нет, миссис Берридж, эта пепельница «из хлама». А для «счастливого нырка» все должно быть завернуто, потому что отруби…

Хозяйка снова скрылась в толпе.

Эмми с некоторым трудом пробралась к дому. В холле она чуть не столкнулась с Джулианом, который нес большую бочку отрубей.

– Здравствуйте, миссис Тиббет! – сказал он. – Я слышал, что ваш муж вернулся в Лондон?

– Да.

– Его можно понять. Тут скорее тонущий корабль, нежели жилище человека. Да смилуется небо над бедными моряками.

Он со своим грузом скрылся в саду.

Из кабинета вышел Фрэнк Мейсон. Его рыжие волосы слиплись в остроконечные пряди, и в руках он нес кучу сборного хлама на потертом подносе.

– Я знаю, что она была там, – говорил он кому-то.

– Ну так теперь ее там нет, молодой человек, – ответил из кабинета командный и неприязненный голос Рамоны. – Сами можете убедиться.

– Это очень важно! – крикнул Фрэнк через плечо.

– Все важно в день Праздника, – ответила Рамона. Она появилась в дверях, но лицо ее было скрыто под охапкой какой-то одежды. – Мод, милая, можешь это взять?

– Нет, тетя Рамона, не могу, – твердо ответила племянница.

– Позвольте мне, леди Мансайпл, – сказала Эмми.

– Ох, спасибо! – Рамона свалила неаппетитную кучу на руки миссис Тиббет. – На лужайку, под платан. Там уже должны были стол поставить.

Выходя в сад, Эмми услышала слова Мод:

– Насчет чего это Фрэнк тут так переживал?

– Какая-то книга…

Голос Рамоны остался позади.

Стол под платаном еще не был поставлен. Эмми прибыла как раз вовремя, чтобы увидеть, как он разложился на своих складных ножках и опустился на землю с некоторым медлительным достоинством, аккуратно прищемив пальцы помощника, который его ставил. Были слышны вопли от гнева и боли, голоса, немедленно требовавшие лейкопластырь. Эмми, уступая обстоятельствам, свалила свой груз еще одной кучкой на траву и вернулась помогать Мод закалывать простыни. Было десять часов утра.

…В десять минут одиннадцатого в безымянном правительственном кабинете уверенный в себе Куайт говорил следующее:

– Мы, конечно, постараемся вам помочь, главный инспектор – но это может быть нелегко. Эти новые независимые страны – штучки непростые, знаете ли. Мы сейчас в Буголаленде… – он прокашлялся, – не совсем званые гости.

– Но ведь наверняка остались какие-то старые колониальные фамилии, – возразил Генри. – На службе у нового режима?

– Да, это действительно так. Когда я говорил «мы» – я имел в виду именно «нас». Сейчас нелегко стало добывать информацию.

– Та информация, которую я прошу, ни в каком смысле не является секретной. Вопрос сводится к просмотру записей.

– Вы этих парней не знаете, – грустно ответил представитель ведомства.

– Но если мои догадки верны, ваш департамент будет очень заинтересован, – добавил Генри.

Куайт вздохнул:

– Нас заинтересовать не так-то просто, знаете ли. Ладно, выкладывайте. Все подробности по той информации, что вам нужна…



Половина двенадцатого. Столы для хлама расставлены, мишень для колец перенесена с клумбы роз, палатка «Предсказательницы судьбы» упала второй раз, чуть не прибив Рамону, которая – по ежегодной обязанности – как раз была внутри, обследуя свое рабочее место. Помощников отпустили, к всеобщему облегчению, и рядом с «Викингом» выстроилась плотная шеренга ожидающих открытия.

Только Фрэнк Мейсон остался перетаскивать вещи по поручениям Мод, в перерывах жалуясь:

– Я ее принес по ошибке и должен забрать. Она лежала с хламом.

– Дорогой Фрэнк, – говорила бесчувственная Мод. – К концу дня, если ваши золотые часы не будут проданы за шесть пенсов, а штаны останутся целыми, можете считать себя счастливым. Так что перестаньте поднимать шум из-за вашей дурацкой книжки, лучше помогите мне вынести на столы вот эти кувшины с лимонадом.

Эдвин с кроссвордом в руке медленно проследовал на кухню и сказал:

– Меня прислала Вайолет с сообщением.

– Вот как? Что же она велела передать, дядя Эдвин?

– Не могу теперь вспомнить. Что-то насчет киоска «Союза матерей».

Епископ налил себе лимонад, но Мод выхватила стакан у него из рук.

– Нет-нет, нельзя сейчас! Это на потом!

Она вылила лимонад обратно в кувшин. Эдвин с некоторым удивлением рассматривал свою пустую руку.

В двери показалась голова Джулиана.

– Оркестр прибыл, – сказал он с некоторым отчаянием.

– Отлично, – ответила Мод. – Скажи им, чтобы шли в старую детскую – переодеться в форму.

– Половина из них форму не привезла, – ответил молодой человек. – Некоторые забыли инструменты, а двое уже пьяны.

– А они всегда пьяны, – ответила Мод. – Так что не волнуйся.

Джулиан скрылся.

– Кто всегда что? – спросил епископ.

– Пьяны, дядя Эдвин.

– Пьяны? Союз матерей? Как это удивительно. Я думал, это просто лимонад.

– Ну, знаете ли, – сказала Мод в пространство.

Временами быть Мансайплом требовало крепких нервов. Мод побыстрее выставила Фрэнка с лимонадом в сад.

Эдвин взял тарелку, где лежали маленькие тартинки и бумажка с надписью: «Миссис Берридж, пирожки с кремом, первый приз». Машинально жуя, епископ побрел на стрельбище. Там, что парадоксально, царила тишина. В безмятежном спокойствии, вдали от суеты, Джордж и Клод готовили мишени, патроны и пистолеты к послеполуденным соревнованиям. Эдвин сел на садовую скамейку и предложил братьям тартинки. Они с благодарностью приняли предложение, и какое-то время все молча жевали. Потом епископ сказал:

– Мод мне только что сказала очень странную вещь.

– Правда? – отозвался Джордж.

– Да. Она мне сказала, что женщины из Союза матерей Крегуэлла, как обычно, нетрезвы.

– Серьезно? – заинтересовался Клод.

– Очень современные дамы, – заметил Джордж. – Так мне когда-то сказала Вайолет. Видимо, это она и имела в виду.

– У нас в Буголаленде «Матери» очень редко бывали пьяны, – сказал епископ. – Я помню только два случая, с черными, естественно.

– Может быть, в этом дело, – сказал майор.

– Массовое пьянство, – заметил Клод, – это психосоциологический феномен, происходящий от общей неуверенности в себе – желания идентифицировать себя с группой и при этом укрыться в пределах собственной личности. Любопытно, что он вдруг проявился среди матерей Крегуэлла.

Трое братьев серьезно обсуждали проблему, незаметно для себя опустошая тарелку с призовыми тартинками миссис Берридж.



Двенадцать часов. Мистер Куайт сообщил:

– Пока что, боюсь, нет ничего определенного, Тиббет. Местные ребята не слишком расторопны, а вы, старина, просите заглянуть очень далеко в прошлое. Мы, конечно, со своей стороны тоже поискали, но ничего не нашли. Так что вам придется подождать.



Час дня. Измотанные помощницы разбежались по домам кормить мужей и переодеваться в праздничные наряды, потому что леди Феншир откроет Праздник ровно в половине третьего.

В Крегуэлл-Грейндже семейство Мансайпл собралось в кухне за быстрым ленчем, как назвала его Вайолет. Это означало, что каждый самостоятельно грабил буфет и холодильник, брал все, что мог найти, и съедал стоя без помощи таких ненужных предметов, как вилка, тарелка и нож. Хозяйка уговорила Эмми остаться и принять участие в этой неортодоксальной трапезе. Вторым и последним чужим человеком был Фрэнк Мейсон. Его никто на самом деле не приглашал, но он решил остаться по своим причинам, и каждый решил, что его пригласил кто-нибудь другой.

В процессе этого необычного ленча, когда миссис Тиббет достался хвост холодного лосося, тушеный персик и ложка картофельного пюре с колбасой – именно в таком порядке, – Эмми нашла возможность спросить Фрэнка Мейсона о злополучной книге, которую он не туда положил.

Молодой человек несколько смутился:

– Да это ерунда. Просто книга отца, она у меня была с собой, когда я привез хлам из Лоджа, и, видимо, оставил ее в кабинете с прочими предметами. Наверняка она где-то в хламе, но леди Мансайпл никак не давала мне возможности посмотреть как следует.

– Я частично возилась с хламом, – сказала Эмми. – Как называется книга?

Фрэнк заметно засомневался, потом сказал:

– Она никак не называется. В том смысле, что в простой коричневой бумажной обложке, то есть обернута в коричневую бумагу.

Эмми рассмеялась:

– В моей юности, – сказала она, – это был бы «Улисс» или «Любовник леди Чаттерли». А сейчас их можно купить в бумажной обложке.

– Эту не купите, – возразил Мейсон-младший. Он встал с края кухонного стола, где пристроился съесть яблоко. – Наверное, я пойду и…

Фрэнк намеренно недоговорил, небрежной походкой выходя в холл, но Эмми видела, как он направился в кабинет.

В два часа прибыли лорд и леди Феншир вместе с сэром Джоном Адамсоном. Ленч у них состоялся в Крегуэлл-Мэноре, и настроение после него было очень хорошее, несмотря на то, что с их приездом упали первые капли дождя.

В четверть третьего к отрытым воротам подошли Мод и Джулиан. Снаружи уже собралась приличная толпа. У некоторых были зонтики, кто-то уже раскрыл их, но в основном преобладали летние платья, и Крегуэлл, казалось, был решительно настроен считать погоду хорошей, вопреки признакам, свидетельствующим о противоположном. Через несколько минут все помощницы заняли свои места. Миссис Роджерс благосклонно председательствовала среди варений и джемов, а миссис Берридж нетерпеливо хмурилась за прилавком с соленьями и рыбными продуктами. Настроение этих двух почтенных дам было легко объяснить: после обнаружения на стрельбище опустошенной тарелки и брошенной призовой открытки было наспех нацарапано новое решение, отдающее первый приз яблочным пирожкам миссис Роджерс.

Рамона, вооружившись картами Таро с потрепанными углами и хрустальным шаром из старого аквариума для золотой рыбки, водрузилась в ненадежно поставленной палатке, готовая предсказывать судьбу всего за один шиллинг. У нее в ушах были кольца от штор вместо серег и на голове алый шелковый шарф – «чтобы войти в образ». Изобель Томпсон, чьей помощницей была Вайолет, стояла возле киоска с «хламом», который во многих отношениях был сердцем Праздника. Сэр Клод Мансайпл по традиции взял на себя «счастливый нырок». Джордж и Эдвин уже ушли на стрельбище, Мод бежала от ворот к палатке с закусками и напитками, которой должна была заправлять. Ей помогал Джулиан. Жена викария взялась руководить метанием колец, а приглашенные учителя получили свой участок работы в детском спортивном секторе. Эмми сидела за своим столом с блокнотом и кассой в виде коробки, готовая принимать ставки на вес викария. Фрэнк Мейсон без толку бродил, разыскивая свою потерянную книгу. Все было готово.

В половине третьего лорд и леди Феншир вышли через стеклянную дверь в сад в сопровождении сэра Джона Адамсона и Вайолет Мансайпл. Под гром аплодисментов они забрались на шаткий помост.

– Мне чрезвычайно приятно, – заявила проникновенным голосом леди Феншир, – открыть прямо сейчас ежегодный Праздник деревни Крегуэлл.

– Раз, два, три! – прозвучал неотчетливо громкий голос, и под грохот литавр и завывание тромбонов оркестр Крегуэлла выдал свою весьма своеобразную аранжировку «Поднять якоря».

В тот же момент дождь начался всерьез. Было ровно два тридцать.

В два тридцать пять Куайт сообщил:



– Кажется, вам везет, Тиббет. Мы смогли проследить информацию, которая вам необходима. Похоже, есть библиотеки, где хранятся старые экземпляры газет. Я помню, вы говорили, что ваша вырезка – из «Буголаленд таймс» двадцатилетней давности.

– Да, верно.

– Так, а эта из «Ист-Буголаленд мейл». Местная газета того региона, где жила интересующая вас семья – поэтому здесь изложено подробнее. Конечно, это не официальный документ, но тут совершенно ясно, что мальчик погиб вместе с родителями. Все трое, в автомобильной аварии. Прочтите сами.



– Одиннадцать стоунов, пять фунтов, две унции, – медленно произнесла плотная леди. Викарий, застенчиво расположившийся на платформе из ящиков от семян, был польщен.

– Одиннадцать стоунов, пять фунтов, две унции, – повторила Эмми, записывая на клочке бумаги. – Ваше имя, пожалуйста.

– Миссис Бартон, ферма Хоул-Энд.

– Благодарю вас, миссис Бартон. Вот ваша квитанция. Шесть пенсов, пожалуйста.

Сопровождавший ее мужчина – предположительно мистер Бартон – небольшой и жилистый, похожий на престарелого жокея, громко сказал:

– Четырнадцать стоунов восемь фунтов.

У викария вытянулось лицо. Эмми заполнила квитанцию, и пара удалилась.

Викарий обратился к Эмми театральным шепотом:

– На самом деле, миссис Тиббет, мой вес…

– Не говорите, прошу вас, – перебила она, – я могу случайно выдать, если мне будет известно.

– Я лишь хотел сказать, – с достоинством произнес викарий, – что вешу меньше четырнадцати стоунов. – Он вздохнул, осмотрел свой уютно округлый силуэт и добавил: – Летом я играю в крикет. Боюсь, что недостаточно.

– В основном люди называют около тринадцати стоунов, – сказала Эмми утешительным тоном.

– Средняя оценка – тринадцать стоунов десять фунтов, – сказал викарий, обладающий острым слухом. – Я устно высчитал. Дело, боюсь, в этом костюме. Его сшили несколько лет назад, я тогда поплотнее был. Он и создает, э-э… превратное впечатление. – Викарий засмеялся несколько смущенно. – Никогда не судите о книге по обложке.

В этот момент появилась Изобель Томпсон.