– Эту историю трудно рассказать, хотя на самом деле она чрезвычайно проста. Наверное, вы хотите, чтобы я обратился к началу?

Все хором подтвердили свое желание, и инспектор продолжил:

– Ключом ко всему, конечно, были личность и род занятий Фрица Хозера. Рискну предположить, что к настоящему времени всем известно: львиную долю своих прибылей он получал от контрабанды наркотиков.

Все кивнули, а миссис Бакфаст густо покраснела – быть может, впервые в жизни.

– Хозер, – продолжил Генри, – вел необременительную и безбедную жизнь в Берлине, потом в Риме. Он был квалифицированным врачом и пользовался своей медицинской практикой как прикрытием. Главным же его занятием, приносившим доход, было снабжение кокаином сомнительных личностей, имевших больше денег, чем разума. И только когда его обнаружившаяся связь с делом Карони сделала это занятие слишком опасным, он решил переключиться на контрабанду. Родился и вырос он в этой долине, ему ли было не знать, как идеально она расположена для переброски через границу контрабанды: зимой – на лыжах, летом – с помощью альпинистов. Первое, что он сделал, – установил полный контроль над этим отелем, внедрив сюда в качестве управляющего человека, находившегося в его власти. Тут он устроил себе штаб-квартиру. Поначалу, думаю, он рассматривал только возможность переправлять наркотики через австрийскую границу – там у него была масса клиентов, ведь он когда-то практиковал в Вене. Отдыхающие были здесь не более чем камуфляжем. Потом Хозеру пришла в голову идея использовать некоторых туристов в качестве курьеров, чтобы доставлять эту дрянь в Англию. Но в это нам сейчас незачем углубляться: к счастью, эта часть операции закончилась без особого успеха.

Стараясь не пересекаться с виноватыми взглядами Роджера и миссис Бакфаст, инспектор продолжил:

– Для осуществления австрийской операции ему требовались услуги первоклассных лыжников и альпинистов. По временам жизни в Санта-Кьяре, он знал, что семейство Веспи может предоставить ему человека, обладающего необходимыми умениями, хладнокровием и беспринципностью. Должно быть, он пришел в восторг, выяснив, что оба молодых человека, Джулио и Пьетро, унаследовали от деда не только безрассудную храбрость, но и алчность, – качества, которые он мог с легкостью эксплуатировать. Одержимость богатством, видимо, передалась через поколение, ведь в Марио ее не было и в помине. Так или иначе, Хозер выбрал Джулио – старшего брата и более опытного лыжника. С самого начала я был уверен, что смерть Джулио играет чрезвычайно важную роль в этой драме. Разумеется, все в деревне знали, чем он зарабатывает деньги, – контрабанда как таковая в здешних местах рассматривается как своего рода спорт, а не преступление. Но я ни минуты не сомневаюсь – местные жители даже не подозревали, насколько отвратительна торговля, в которой тот замешан.

– Но что вызвало у вас подозрения с самого начала? – не удержался от вопроса Джимми. – В конце концов, каждый лыжник может стать жертвой несчастного случая.

– В рассказах о его смерти меня все время смущала маленькая неувязка, – ответил Генри и посмотрел на Роджера. – Думаю, вы догадываетесь, о чем я.

Роджер кивнул.

– Лыжные палки.

– Именно, – подтвердил инспектор. – Одну палку выбило у Джулио из рук, когда он падал, и она, очевидно, сама собой съехала вниз и утонула в сугробе. Это вполне объяснимо. Но нам сказали, что ни одну из палок так и не нашли. Помимо того, что кожаная петля прикрепляет палку к запястью так, что ее трудно потерять, естественно, что, падая подобным образом и стараясь спастись, человек машинально цепляется за лыжные палки как за соломинку. Палки должны были упасть вместе с Джулио, а стало быть, кто-нибудь их бы нашел. Когда я услышал, что Пьетро первым обнаружил тело брата, я понял, что нашел их он – нашел и спрятал.

– Зачем? – спросила Каро.

– Именно этот вопрос задал себе и я. Ответ оказался прост. Лыжные палки внутри полые, и в каждую из них можно спрятать приличное количество кокаина. Простой и надежный способ. Джулио спускался в Имменфельд, шел в один из лыжных магазинов и менял свои палки на другую пару такой же конструкции – с отвинчивающейся под кожаным ремешком верхушкой. Получал плату и возвращался в Санта-Кьяру за следующей партией.

– Вы вычислили человека из лыжного магазина? – спросил Роджер.

– Да, – коротко ответил Генри. – Ваши поиски оказались чрезвычайно полезны. Они подсказали мне, в какой магазин обращаться.

– Это тот коротышка с крысиной мордочкой? – спросил Роджер. – Он перепугался до чертиков, когда я спросил его, принимают ли они заказы на особые палки. Но я не понимаю, чем это могло вам помочь.

– Эмми провела расследование в обоих магазинах, – ответил Генри. – И хозяин одного из них честно признал, что вы интересовались лыжными палками. А вот тот, что с крысиной мордочкой, сказал, будто вы заходили, чтобы смазать лыжи. Мне это показалось неправдоподобным. Я знаю, что вы всегда носите мазь в кармане анорака. И даже если бы вы свою забыли, у полковника Бакфаста мазь наверняка имелась. Кстати, а зачем вам это было нужно? Небольшое неофициальное расследование?

Роджер почувствовал неловкость.

– Я, как вы знаете, попал в весьма затруднительное положение и подумал: если удастся раздобыть улики против Хозера… – Он запнулся, потом закончил: – Я не думал, что это может причинить какой-то вред.

– Расскажите же нам о Пьетро, – поспешила сменить тему Каро.

– Пьетро был гораздо более жесток, чем Джулио, и безумно завидовал богатству брата. Мне бы хотелось думать, что он спустился в расселину, искренне желая помочь Джулио, но, увидев сломанные палки и их содержимое, все понял. И тогда, как я уже сказал, он забрал палки и спрятал. Теперь в его распоряжении было солидное количество кокаина, и он твердо вознамерился получить за него сполна. Единственным препятствием было то, что он не знал, как сбыть порошок. Джулио хватало ума держать в строгом секрете подробности своих путешествий. Поэтому Пьетро решил связаться с Хозером и сделаться преемником Джулио. По правде говоря, думаю, ему и беспокоиться не пришлось. По моим соображениям, Хозер сам пришел к нему с этим предложением. Конечно, именно смерть Джулио заставила Хозера изменить свои планы и задержаться в Санта-Кьяре. Он хотел до отъезда найти нового курьера, и Пьетро был самым очевидным кандидатом.

– Тогда зачем, господи помилуй, Пьетро убил его? – проскрипел полковник.

– И как? – подхватил Джимми. – В тот вечер Пьетро был с нами в «Олимпии» и остался там после нашего ухода.

– И что насчет пистолета? – добавила Каро.

Генри обвел их грустным взглядом и сказал:

– Вы все неправильно поняли. Пьетро не убивал Хозера.

– Вы хотите сказать… кто-то другой… – начал было Роджер и осекся. В баре повисла тревожная тишина, которую наконец прервал Генри.

– В убийстве Хозера меня больше всего поразило то, что, если бы его застрелил кто-то из находившихся тогда на подъемнике, это было бы результатом неправдоподобной, фантастической случайности. Видит бог, у многих из вас был мотив, и это усложняло дело. Не буду вдаваться в детали, но минимум пять человек, ехавших тем вечером на подъемнике, были бы счастливы увидеть Хозера мертвым. Тем не менее это не отменяет того факта, что ни один из вас не мог знать, что Хозер поедет вниз именно тогда, когда вы будете подниматься. Как справедливо заметила Герда, все вообще считали, что он уже покинул отель, причем гораздо раньше. Единственными находившимися в отеле людьми, которые точно знали, что он поедет вниз в это время, были Книпферы, Россати и миссис Бакфаст.

– Не хотите ли вы сказать?.. – взвилась миссис Бакфаст.

Инспектор предупреждающе поднял руку.

– Я сказал «единственными находившимися в отеле». Но было еще два человека. Барон и Марио.

– А они откуда могли знать? – спросил Джимми.

– Барон договорился встретиться с Хозером здесь, если ему удастся вовремя вернуться, – он ехал из Инсбрука на машине. Хозер согласился отложить свой отъезд из отеля и ждать до последнего.

– Понятно, – сказал Джимми. – А Марио?

– Хозер обедал у Веспи в день убийства, – объяснил Генри. – Он также поболтал с Марио утром о своих планах. Разумно предположить, что Марио знал, когда Хозер собирается воспользоваться подъемником.

– Но ни один из перечисленных людей не мог этого сделать, – сказал Джимми, озабоченно хмурясь. – Барон тогда только еще приехал в деревню. Книпферы находились в отеле, как и миссис Бакфаст…

– Первый вывод, к которому я пришел, заключался в том, что Хозер был застрелен не на подъемнике. Его посадили в кресло уже мертвым. Нашлась и небольшая улика, подтверждающая мою точку зрения. Герда упомянула, что Хозер раскачивался в кресле, но страховочная перекладина не позволяла ему выпасть. Однако, по словам Россати, Хозер настолько привык ездить на подъемнике, что не опускал страховочную перекладину. Стало быть, кто-то позаботился о том, чтобы тело надежно держалось в кресле.

– Вы хотите сказать, Хозера застрелили до того, как он покинул отель? – предположила Каро голосом, исполненным ужаса.

– Я рассматривал такую возможность, – сказал инспектор, – но ее пришлось отбросить. Фройляйн Книпфер и посыльный Беппи видели, как Хозер выходил из отеля. Было бы чересчур подозревать их в сговоре. Нет, Хозера застрелили на верхней площадке подъемника.

– Значит, это должен был быть… Марио? – с благоговейным ужасом произнес Джимми.

– Да, – подтвердил Генри. – Мысль о том, что убил Марио, пришла мне в голову давно. Единственное, что требовалось, – это неопровержимое доказательство и ясность, касающаяся мотива.

– Боже милостивый, – хрипло прошептал полковник. – Марио!..

– Но послушайте, – сказал Роджер. – Марио был стариком, сильно хромал. Вы хотите сказать, что он застрелил Хозера, сумел дотащить тело до подъемника и погрузить его в двигающееся кресло?..

– А кресло не двигалось, – возразил Генри. – Если помните, подъемник сломался. И именно этот факт дал мне требуемое доказательство.

– Не понимаю, – усомнился Джимми.

Генри достал из кармана лист бумаги.

– Вот, – сказал он, – хронологическая таблица, составленная капитаном Спецци, в которой зафиксировано все, происходившее тем вечером. Вместе с тем, что отметил в своих показаниях полковник Бакфаст, она неопровержимо доказывает, что Марио лгал.

– …что я отметил в своих показаниях? – краснея, повторил полковник.

– Да, – ответил инспектор. – Вы ведь сказали, что подъемник сломался, когда вы его еще ждали.

– Так и было, – подтвердил Джимми. – И я мог вам сказать то же самое. Это случилось сразу после того как мы купили билеты.

Генри сверился с бумагой.

– Было пять минут седьмого, когда мы все ушли из «Олимпии», – сказал он. – Даже если допустить, что до подъемника мы тащились десять минут – а это слишком щедрое допущение, – Джимми был готов сесть в кресло в четверть седьмого. Когда есть очередь и все кресла заняты, каждую минуту на подъемник садится шесть человек – я проверял. Герда прибыла на верхнюю станцию и уже направлялась к отелю, прежде чем я остановил подъемник без четверти семь. А это означает, что семнадцать минут седьмого она должна была уже сидеть в кресле, а ведь она ехала последней. Вы, полковник Бакфаст, должны были сидеть в кресле в шестнадцать минут седьмого. А Марио утверждал, что поломка произошла в семнадцать минут, и тщательно зафиксировал это в журнале, который держал у себя в кабинке. Учитывая тот факт, что даже электрические часы могут немного отклоняться от точного времени, я не могу поверить, что вы шли от «Олимпии» до подъемника с пяти до семнадцати минут седьмого.

– Подъемник сломался, как раз когда мы к нему подошли, – сказала Каро. – Нам всем пришлось ждать, когда его снова запустят. Должно быть, остановился он сразу после десяти минут седьмого.

– Вот именно, – согласился Генри. – Что исключает из времени, указанного Марио, семь минут – довольно много. Просто чтобы еще раз убедиться, я спросил об этом у Карло. И хотя он, к сожалению, не ведет журнал, но вспомнил, что поломка случилась до четверти седьмого. И еще одна странность. Видели, как Хозер выходил из отеля в десять минут седьмого. Но даже с учетом поломки он сел на подъемник только в шестнадцать минут седьмого. Однако дорога от отеля до подъемника, конечно же, не занимает шести минут.

– Тогда что случилось на самом деле? – с нетерпением спросил полковник.

– А вот что. Марио увидел Хозера на дорожке около одиннадцати минут седьмого, сам вынул предохранитель – он ничем не рисковал, зная, что в течение ближайших двух минут никто не появится, – и застрелил Хозера, как только тот достиг площадки подъемника. Потом усадил тело в кресло и снова запустил подъемник.

– Но пистолет?.. Как он достал пистолет? – воскликнул Джимми.

– Нет ничего проще, – ответил Генри. – Я всегда был уверен, что Хозер забеспокоился бы, если бы не нашел пистолета, когда утром паковал вещи. Правда, кто-то из нас мог вскрыть его чемодан в «Олимпии», но это было бы чрезвычайно рискованно – замок в чемодане непростой, а по коридору все время снуют люди. А также, как я уже указывал, никто из нас не мог знать, что еще увидит Хозера. А теперь подумайте, какая замечательная возможность была у Марио. Утром багаж Хозера лежал в его будке без присмотра почти три часа. У старика было полно времени, чтобы залезть в чемодан и взять пистолет, прежде чем он отправит багаж вниз.

– И все же я не понимаю, почему вы так безоговорочно уверены, – не сдавался Джимми.

– Мне не были нужны неопровержимые доказательства, – сказал Генри. – Видите ли, все это я понял еще до того как сообразил, что существует свидетель убийства.

– Свидетель? Но это невозможно, – возразила Каро. – Все были либо в отеле, либо в «Олимпии», а из отеля платформа подъемника не видна, потому что дорожка сворачивает.

– Возможно, – сказал Генри. – Только из одной комнаты. Из комнаты на последнем этаже, окно которой выходит на парадную дверь. Она расположена достаточно высоко, чтобы видеть из нее поверх сугробов всю дорожку и платформу.

– Комната Труди Книпфер, – сказал Роджер.

– Точно. Она говорила нам, что видела Хозера, когда тот шел к подъемнику. На самом деле она видела гораздо больше. Она видела убийцу. И поняла, что ей делать: держать язык за зубами. У нее были серьезные основания не любить Хозера, и она твердо решила не выдавать Марио. Не думаю, что она допустила бы, чтобы за убийство ответил Франко, но рассказывать что бы то ни было до самого последнего момента не собиралась. Эта юная леди обладает железным характером.

– Чего я не понимаю, – сказал Джимми, – за каким чертом было Марио убивать Хозера. В конце концов, если его семья зарабатывала на нем столько денег…

– Марио был хорошим человеком, – к удивлению присутствующих сказал Генри. – Он боготворил сыновей и действовал по справедливости, исходя из собственных представлений о ней. Признаю, кое-что из сказанного – мои домыслы, а поскольку и Марио, и Пьетро мертвы, мы никогда не узнаем точно, что же произошло. Но для начала вполне разумно предположить, что Марио винил Хозера в смерти Джулио. Интересно было бы узнать, был он прав или нет. Конечно, Хозер втянул Джулио в наркоторговлю, но мне кажется, что предпринять этот безумный спуск молодого человека все же побудила алчность. В тот момент погода была неблагоприятной, а ему не хватило терпения дождаться, пока она улучшится, чтобы получить очередной куш. Я также думаю, что о том, какого рода контрабандой занимается сын, Марио узнал только в день его смерти. Нам известно, что между ними произошла ссора, и Марио сделал все что мог, чтобы удержать старшего сына. А последней соломинкой для Марио стало то, что он узнал: Пьетро собирается занять место брата. Он решил любой ценой положить этому конец и не придумал ничего проще и надежнее, чем убить Фрица Хозера. Он украл пистолет, вероятно, намереваясь убить Хозера во время обеда. Но услышав, что тот днем еще вернется в отель, изменил план.

– Что же должна была подумать Труди Книпфер, когда убили Марио? – воскликнул Джимми.

Генри вздохнул.

– Она, разумеется, подумала, что Марио совершил самоубийство, и прямо-таки испепелила меня взглядом, когда я с ней не согласился. На самом деле я бы тоже так подумал, если бы не… – Генри выдержал паузу, потом продолжил: – Признаться честно, я на это надеялся. У меня не было никакого желания арестовывать старика. Наверное, это было очень неправильно с моей стороны, но в то утро я ходил по деревне и, думая об этом, подозревал Марио. Я знал, что он наверняка услышит это и в баре «Шмидт», и от жены, и боялся, что он воспользуется этим выходом для себя. Но, как выяснилось, он предпочел более благородную развязку.

– Что вы имеете в виду? – спросил полковник.

– Марио чувствовал себя очень подавленным из-за ареста Франко, – ответил Генри. – Все заметили, как плохо он выглядел, и в этом нет ничего удивительного. Поэтому, когда я после ленча приехал наверх на подъемнике, он спросил, могу ли я встретиться с ним вечером. Конечно же, он собирался во всем признаться. Принять такое решение его заставил разговор с Пьетро. Насчет этого разговора чего только нам не наплели. Но истинная его суть – я уверен – сводилась к тому, что Марио последний раз воззвал к совести Пьетро, умолял его отказаться от идеи перевозить наркотики, а Пьетро ответил отцу безоговорочным отказом. Тогда Марио выложил последний козырь – сказал Пьетро, что собирается признаться в убийстве, а попутно открыть нам все о своих сыновьях и контрабанде наркотиков.

Генри помолчал, потер затылок и продолжил:

– Не думаю, что Пьетро был законченным злодеем. Не думаю, что он убил отца только из-за боязни потерять доход. Но у Веспи свои законы, и Пьетро вполне могло показаться, что милосерднее избавить отца от душевных мук, связанных с судом и приговором. Я не знаю. В любом случае, наверное, этим он оправдывал сделанное. Пьетро стал одержим желанием завладеть деньгами, которые были так близко, почти у него в кармане. Он успел получить от Хозера очередную партию кокаина – мы нашли ее в кармане его анорака. Для Пьетро деньги, которые он мог получить за кокаин, были возможностью вырваться из этой долины, которую он ненавидел. Они означали возможность устроить свое будущее – вы ведь знаете, как он мечтал уехать в Америку и разбогатеть. Санта-Кьяра была тесна для него. Две вещи стояли между ним и его безумными амбициями. Первая состояла в том, что полиция закрыла Имменфельдскую трассу, вторая – в угрозе отца сделать признание. И он решил убить Марио.

– Чудовищно. – Каро передернуло.

– А как Пьетро достал пистолет? – спросил Роджер.

– С момента убийства Хозера Марио держал пистолет под замком, – пояснил Генри. – У него в кармане было только два ключа. Один – от входной двери, другой – от радиолы, купленной Джулио. Должно быть, в ней и был спрятан пистолет. Но Марио забыл, что у Пьетро тоже был ключ от радиолы. После того как старик ушел из дома в тот день, когда был убит, Роза нашла Пьетро стоящим возле радиолы. Скорее всего, он только что открыл ее и забрал пистолет. Когда я увидел радиолу на следующий день, она была отперта.

– Но, Генри, – взмолился Джимми, – все это очень складно, только Пьетро не мог убить Марио! Мы с вами оба видели, как он поехал вниз на лыжах, и, когда убили Марио, находился уже более чем на полпути домой. Вы что же, думаете, он стрелял в отца из-под подъемника?

– Нет, – сказал Генри. – И это была самая сложная загадка во всем деле. Когда убили Марио, меня охватили страшные сомнения. Я подумал, что ошибся во всем. Тогда я еще раз прошелся по всем фактам, связанным с первым убийством, и решил, что не мог ошибиться. Это должен был быть Марио. А если так, кому нужно было убивать старика… кроме его сына? Пьетро был единственным, у кого имелась причина принять радикальные меры, чтобы не дать Марио сделать признание. Тем не менее на первый взгляд это казалось невозможным. Пьетро уехал отсюда на лыжах в половине шестого и прибыл к нижней станции Карло без четверти шесть. Вполне разумное время для того, чтобы спуститься на лыжах, учитывая темноту.

– Он никак не мог убить Марио, – категорически заявил полковник. – Даже для первоклассного лыжника это была бы невозможная скорость.

– Я ломал голову над этим вопросом и не мог найти ответ, – согласился Генри. – Поэтому мы с капитаном Спецци решили предоставить Пьетро все возможности и попробовать поймать его в ловушку. Имменфельдскую трассу официально открыли в субботу. Мы знали, что Пьетро совершит попытку побега в воскресенье, потому что это единственный день, когда его до вечера не будут искать – ведь занятий в лыжной школе нет. У нас не было реальных подтверждений моей догадки, а следовательно, и надежды обвинить его в убийстве. А потом – в то самое утро – я вдруг понял, как он мог совершить убийство. И все из-за того, что сказала Эмми.

– Почти смешно, – вставила Эмми. – Я сказала что-то насчет своего заднего фасада.

– Вашего чего? – краснея, переспросил полковник.

– Моей задницы, – уточнила Эмми. – После того несчастного случая я рассказала Генри, что рухнула на острое ребро лыжи и моя задница стала похожа на платформу под пилоном.

– Не вижу, какой интерес это может представлять для всех нас, – холодно заметила миссис Бакфаст.

Инспектор усмехнулся.

– Я отступлю чуть-чуть назад. План Пьетро был в высшей степени хитроумным. Он выстроил все так, чтобы обеспечить себе алиби. Самым существенным моментом в плане было то глупое пари, которое Пьетро заключил с другими инструкторами, – что он рано утром в тот день спустится с Галли.

– И он это сделал, – подтвердил полковник. – Я сам видел его лыжню.

– И какое отношение к этому имеет задница Эмми? – спросила Каро.

– Эмми, – объяснил Генри, – наутро после убийства Марио спускалась на подъемнике в девять часов – до того как пошел снег. А теперь постарайтесь вспомнить: кто-нибудь из вас знает, что платформы под пилонами подъемника сделаны из гофрированного железа?

Все задумались, потом Джимми сказал:

– Я ни разу не видел их не покрытыми снегом.

– Вот именно! – воскликнул Генри. – Снег пошел около десяти. А в девять Эмми видела одну платформу свободной от снега. Должно быть, она подсознательно отметила это.

– Это был третий пилон сверху, – сказала Эмми. – Я даже тогда не задумалась, просто мысленно отметила: странно, что на одной платформе снег смели.

– Зачем его смели? – Полковник был совершенно сбит с толку. – Я не понимаю, к чему вы клоните.

– А смести его пришлось, – ответил Генри, – чтобы не оставлять следов.

Все по-прежнему пребывали в недоумении, поэтому Генри продолжил:

– Вот что сделал Пьетро. Он отправился отсюда по первой трассе, позаботившись о том, чтобы Джимми и я видели, как он отъезжает, и запомнили точное время. Как вы знаете, первая трасса проходит под подъемником как раз у третьего пилона. Пьетро вихрем домчался до этого места – дорога заняла у него с минуту. Потом остановился, снял лыжи и по лестнице взобрался на платформу. Воспользовавшись инструментом для тушения огня, которые есть на каждом пилоне, он смел снег с платформы, чтобы не оставлять следов, а также разбил лампу на пилоне – на это Эмми тоже обратила мое внимание, но я был слишком глуп, чтобы сообразить, что это значит. Потом он запрыгнул в кресло – с платформы это сделать можно, хотя и трудно – и снова поехал наверх, прихватив, разумеется, лыжи. Там он застрелил Марио, посадил тело в кресло и оставил пистолет на коленях у отца, зная, что оружие либо упадет по пути, либо, оставшись на месте, послужит доказательством самоубийства, когда Марио обнаружат внизу. Все это заняло у него десять минут. И осталось еще пять минут, чтобы домчаться обратно до будки Карло.

– Это нереально, – сказал полковник.

– Да нет, – возразил Генри, – реально. Если уж он спустился по Галли…

Все потрясенно молчали, не веря собственным ушам.

– Вы хотите сказать, что он съехал с Галли в темноте?! – вымолвил наконец полковник голосом, преисполненным благоговения.

– Да, – подтвердил Генри. – В темноте. Это было выдающееся спортивное достижение, но Пьетро и был выдающимся горнолыжником. Так вот, он обеспечил себе алиби, поговорив с Карло. А на Галли оставил в качестве доказательства след своих лыж. На следующее утро Пьетро встал рано и, увидев, что снег не идет, забрался не слишком высоко на гору, так чтобы его не увидели из деревни. Карло был одним из тех, кто бился с ним об заклад, я сегодня утром поговорил с ним. Согласно договоренности, Пьетро должен был начать спуск без четверти девять, но когда участники пари явились туда, они увидели, что он его уже заканчивает, и приняли след от лыж как доказательство того, что он его только что совершил. Сдвиг же во времени Пьетро объяснил тем, что пришлось стартовать чуть раньше, чтобы выбраться из дому, пока не встала мать. Все знали, как боялась Роза Веспи этой авантюры сына, так что легко поверили.

– Галли… в темноте… – повторил полковник изумленно.

– Это был отчаянный план, – сказал Генри. – Не могу не признать, что только редкостное невезение не позволило Пьетро выйти сухим из воды. Если бы снег пошел на час раньше… если бы Эмми не заметила, что с платформы убран снег… Но имеем то, что имеем. Тем не менее я как дурак не мог сложить два и два до сегодняшнего утра и вдобавок ко всему проспал. Можете себе представить, что я почувствовал, услышав, что вместе с Пьетро на Имменфельд отправились еще трое?

Он посмотрел на Роджера, потом на полковника и улыбнулся.

– К сожалению, все вы мыслили одинаково и, увы, синхронно. Имменфельдская трасса снова была открыта, и у всех четверых – включая Герду и Пьетро – имелась своя причина спуститься по ней в одиночку, поэтому, желая улизнуть незамеченными, вы решили выйти на лыжню позже остальных. Что касается вас двоих, – добавил он, – то вы, полагаю, просто старались избежать общества друг друга. Роджеру хотелось устраивать гонки, а полковник вечно его тормозил. Ни один из вас не желал признаться вслух, что вы надоели друг другу, но получилось так, что вам опять пришлось ехать вместе. Я прав?

Полковник залился краской и нечленораздельно пробормотал что-то насчет того, что он уже не так молод, как прежде. А Роджер, уставившись в пол, ответил:

– Да, вы правы.

И, обращаясь к Бакфасту, добавил:

– Извините, сэр. Я, видите ли, пытаюсь работать именно над скоростью в надежде, что меня, может, возьмут в какую-нибудь команду.

– И я прошу прощения, – ответил полковник. – Должно быть, в качестве напарника я был для вас обузой.

И оба улыбнулись друг другу.

– Что касается Герды, – продолжил Генри, – то у нее тоже была своя причина покинуть Санта-Кьяру – сугубо личная. Похоже, она… впрочем, это неважно. Факт остается фактом: все вы, а также Пьетро, оказались на старте одновременно. Ему было совершенно некстати идти с вами, и, надо отдать ему должное, он попытался вас отговорить. Вы же понимаете, насколько лишним было для него ваше присутствие. Он ведь собирался не в заурядный курьерский рейс. Со смертью Хозера здешняя афера в любом случае заканчивалась. И Пьетро решил исчезнуть – навсегда. На его совести было убийство, а в карманах – маленькое состояние в виде незаконного наркотика. И он задумал инсценировать собственную смерть.

– Боже праведный! – воскликнул полковник.

– Конечно же, она должна была стать повторением смерти Джулио. Сломанная лыжа или еще что-нибудь в этом роде в качестве свидетельства – но без тела. Вряд ли это кого-нибудь сильно удивило бы. Порой жертв заваливает снегом, и их не могут найти до самой весны.

– Откуда вы все это узнали? – спросил Роджер. Он казался искренне потрясенным.

– От вашего друга из магазина в Имменфельде, – ответил Генри. – Его не пришлось долго убеждать, чтобы он рассказал нам всю историю. Пьетро обсудил с ним свой план по телефону. Он собирался изобразить якобы несчастный случай на опасном склоне, потом пешком углубиться в лес, где «крысиная мордочка» должен был ждать его с деньгами и полным набором фальшивых документов. Этот парень засветился во многих отвратительных аферах. Разумеется, план не сработал бы: капитан Спецци собрал в Имменфельде весьма внушительный «комитет по организации торжественной встречи». Но тут я услышал, что с Пьетро отправились вы трое. Ваш инструктор оказался в отчаянном положении, и я понял, что ему придется менять план. Оставался только один выход – несчастный случай с трагическим исходом для всех четверых. Однако тел должно было быть найдено только три. Не слишком благородная задумка.

– Значит, если бы барон вовремя их не догнал… – Голос Каро дрогнул, и она схватила Роджера за руку.

– Барон, – медленно произнес Генри, – был по-настоящему храбрым человеком. Он не просто спас сегодня три чужие жизни. Он сознательно пожертвовал своей.

– Чтобы Пьетро не смог уйти?.. – догадался Джимми.

Генри опустил голову.

– Ну можно сказать и так.

Эпилог

Это было спустя четыре дня. Генри и Мария Пиа сидели на балконе ее номера, греясь на солнце. Внизу дети, Ганси и Лотти, обстреливали друг друга снежками под благосклонным присмотром Эмми, которая тоже нежилась на солнышке, сидя на скамейке перед входом в отель и делая вид, что читает журнал.

– Значит, вы сегодня днем уезжаете, – сказала итальянка. – Мы тоже. Вы возвращаетесь к своей привычной жизни в Лондоне, а я… – Она замолчала и стала смотреть на игравших под балконом детей.

– А что собираетесь делать вы? – мягко спросил инспектор.

– Когда-то я попросила вас помочь мне решить проблемы, – медленно произнесла баронесса. – Это было глупостью. Никто не может решить за человека его проблемы.

– Знаю, – согласился Генри.

– Я вела себя очень дурно, – простодушно призналась Мария Пиа, – и весь этот ужас случился со мной, потому что я его заслужила. Я была недостойна счастья, а теперь навсегда потеряла шанс его обрести. И это справедливо.

После недолгого молчания инспектор сказал:

– Ваш муж был выдающимся человеком, баронесса. Однажды я сказал вам, что он безумно вас любит. Скажу больше: думаю, он любил вас больше жизни.

– Что вы имеете в виду?

– Именно это. Он знал, что Имменфельд наводнен полицией и Пьетро не уйти. Герман исполнил то, о чем я его просил, и исполнил превосходно – он вовремя предупредил троих лыжников об опасности. Но то, что он сделал после, было его собственным решением.

Она не ответила, но глаза наполнились слезами.

– Никто не ждет, что вы оправитесь от удара быстро, – продолжил Генри, – но со временем наверняка снова будете счастливы. Думаю, именно этого хотел Герман.

Они долго молчали, потом Мария Пиа сказала:

– Вы знаете, что я увожу Розу и Марию Веспи с собой в Инсбрук?

– Да, – ответил Генри, – и считаю, что вы поступаете замечательно. Замечательно и характерно для вас.

Баронесса одарила его печальной улыбкой.

– Теперь, когда у меня больше нет Герды, кто-то должен присматривать за детьми. Я сама научу всему Марию. Из нее получится хорошая няня. А Роза будет моей домоправительницей.

Инспектор улыбнулся.

– Герда снова отправилась на лыжную прогулку с галантным капитаном Спецци, полагаю?

– Да, – сказала Мария Пиа. – Знаете, она поступила на службу в «Олимпию».

Баронесса снова улыбнулась, и в ее голосе послышалось что-то от былой оживленности, когда она сказала:

– Уверена, они будут очень счастливы.

– Надеюсь, – согласился Генри. – Бедняга Спецци. Должно быть, он испытывал муки ада, когда думал, что Герда виновна. Неудивительно, что она пыталась сбежать.

– Она действительно хотела пересечь австрийскую границу и удрать? – грубовато поинтересовалась Мария Пиа.

– Уверен, что да, – подтвердил Тиббет, – хотя я, конечно, даже намекнул ей, что догадываюсь об этом. Ее положение оказалось ужасным. Она потеряла работу, а человек, в которого Герда была влюблена, считал ее убийцей. Однажды, когда арестовали Франко, она пришла в такое отчаяние, что хотела положить конец всему, взяв убийство на себя. К счастью, мне удалось подавить ее порыв в зародыше.

– Слава богу, что вам это удалось. Это было бы и впрямь чудовищно.

– Она хотела это сделать ради вас, – заметил Генри. – Знаете, она вас очень любит.

Мария Пиа широко открыла свои огромные карие глаза.

– Господи!.. Я понятия не имела…

– Мы все вас любим, – сказал Генри. Он взял ее руку, слегка сжал и неожиданно поцеловал. Потом, заметно покраснев, быстро вышел из номера баронессы и стал спускаться по лестнице.

В холле он повстречал Труди Книпфер. С совершенно серьезным лицом та сказала ему:

– Я искала возможности поговорить, герр Тиббет. Считаю своим долгом извиниться перед вами.

Генри ухмыльнулся.

– Официально, фройляйн, я, конечно, очень сержусь на вас за сокрытие жизненно важного доказательства.

Она посмотрела ему прямо в глаза и строго спросила:

– А вы бы выдали старика? Выдали бы, если бы ненавидели Фрица Хозера так же сильно, как я?

– На этот вопрос очень трудно ответить, – сказал Генри. – Вместо этого я задам вам другой: почему, испытывая такую ненависть, вы все равно готовились выйти за него?

– Этого хотел мой отец, – коротко ответила Труди.

– Почему?

Девушка немного помедлила, потом начала:

– Он думал…

Но с террасы донесся резкий окрик:

– Труди! Моя трубка у меня в комнате!

– Да, папа, – ответила девушка и тут же ушла.

– Вот еще одна маленькая тайна, которую никто никогда не постигнет… – пробормотал инспектор. – Ладно…

Он пошел в бар. Там в одиночестве пил кофе Роджер.

– Приятно видеть дружественное лицо, – заметил тот при виде Генри. – Все остальные собирают вещички.

– Я пришел, чтобы отдать вам это, – сказал Тиббет. – Думаю, вам бы этого хотелось. – Он достал из кармана заявление Роджера и добавил: – Я бы на вашем месте сжег его. Не думаю, что вам или Каро захочется когда-нибудь вспоминать о нем. Официально я, разумеется, ничего о нем не знаю и никогда не знал.

Он положил бумагу на стол и быстро удалился, прежде чем Роджер успел сказать хоть слово.

Снаружи, на солнечной скамейке, Эмми отложила журнал и спросила:

– Все улажено и готово к отъезду?

– Все сделано, – ответил Генри и сел на скамейку рядом. – Как сегодня твоя щиколотка?

– О, гораздо лучше. Хотя нагружать ее я пока еще не могу. Даже если бы мы остались здесь подольше, не думаю, что я смогла бы снова встать на лыжи в течение ближайшего месяца. Но на будущий год…

Генри взглянул на нее, и его брови поползли вверх.

– Ты хочешь вернуться сюда на будущий год? После всего, что здесь произошло?

– Конечно, хочу. Мы возьмем отпуск в январе и проведем две восхитительные недели, катаясь на лыжах, – безо всяких убийств. И я научусь делать поворот на параллельных лыжах – вот увидишь. – Она вдруг посмотрела на него с тревогой и добавила другим тоном: – Ты же хочешь приехать сюда снова, правда? Я имею в виду… ты ведь любишь кататься на лыжах?

– Ненавижу, – весело откликнулся Генри, – но прекрасно понимаю, что вернусь сюда на будущий год, и на следующий, и мы будем ездить сюда до тех пор, пока сможем себе позволить. Это такая же отрава, как хозеровский кокаин.

Несколько минут они сидели молча, отрешенно созерцая красоту залитой солнцем долины. Потом голос, прозвучавший у него за спиной, вернул Генри к действительности.

– Синьор Тиббет.

Он повернулся и увидел Россати. В руке у хозяина отеля была толстая стопка бумаг.

– Синьор Тиббет, – сказал тот, – для меня было честью и удовольствием принимать вас в моем отеле. Очень надеюсь, что все неприятные события не настроят вас против «Белла Висты», потому что я был бы счастлив, если бы вы снова приехали на будущий год. И если вы приедете, то увидите перемены: я собираюсь по-новому оформить бар и приглашать для танцев небольшой оркестр. – Его глаза мечтательно затуманились. – Обставлю комнату отдыха и все номера для постояльцев новой мебелью, – продолжил он. – Оборудую две новые ванные комнаты и буду устраивать по четвергам чай с танцами. Найму шеф-повара и поставлю в столовой угольный гриль. Мой отель станет самым прекрасным во всей Италии… мой собственный отель… Синьор Тиббет, – его голос дрожал от переполнявших его чувств, – синьор Тиббет, могу я предоставить вам ваш счет?

Призрак убийства

Глава 1

Был красивый сентябрьский вечер, теплый в лучах заходящего солнца, щедро обещающий погоду еще лучшую. В поместье «Крегуэлл-Мэнор» в графстве Феншир среди густо-красных хризантем лениво гудели пчелы. В окруженном стеною саду царило спокойствие, и на всех трех его акрах не было ничего безмятежнее, чем сам владелец имения – сэр Джон Адамсон, главный констебль Феншира. Он только что закончил косить траву и теперь отдыхал на террасе в кресле-качалке.

Поэтому, естественно, услышав из открытого окна назойливый телефон, никакого удовольствия мужчина не испытал. Но у главного констебля неслужебных часов попросту нет. Добросовестно, хотя и неохотно, сэр Джон поднялся из кресла и прошел в комнату.

– Крегуэлл тридцать два, Адамсон у телефона.

– Джон, ты? Честное слово, очень рад, что тебя застал. Это Джордж Мансайпл.

Последнее сообщение было уже лишним – сэр Джон сразу узнал легкий ирландский акцент и определил своего ближайшего соседа, владельца и жителя Крегуэлл-Грейндж.

– Привет, Джордж, рад тебя слышать.

Слова были правдой лишь частично. Нельзя сказать, что сэр Джон недолюбливал майора Мансайпла – напротив, он всегда ему симпатизировал и до последнего времени считал забавной личностью. Сейчас у него возникло устойчивое подозрение, что звонок Мансайпла может быть не просто светским, и Адамсон позволил себе мысленно произнести не слишком грубое ругательство.

– Прости, что так поздно звоню тебе, Джон, – сказал майор. – Но я по поводу моего соседа, Мейсона. Боюсь, на этот раз бездействовать не получится. Тебе придется связаться со Скотленд-Ярдом.

Сэр Джон сумел сохранить спокойствие, хотя для этого потребовалось серьезное усилие.

– Послушай, Джордж, – начал он. – Я знаю, что Мейсон ведет себя совершенно несносно, и сочувствую тебе, но Скотленд-Ярд вряд ли…

Собеседник, кажется, даже не заметил, что его перебили.

– Понимаешь, этот человек был гостем в моем доме. Незваным, конечно, но не будем придираться. Так что я, разумеется, вижу в этом свой долг. И Вайолет тоже. Мы должны сделать все, от нас зависящее. Ты ведь меня понимаешь? Никаких полумер.

Теперь настала очередь констебля не обратить внимание на поток речи соседа.

– Как я только что сказал, – произнес Джон твердо, – мне не известно, как именно он докучал тебе на этот раз, но сейчас пятница и уже начало седьмого. Я предлагаю тебе не спеша выпить, прилечь и как следует подумать. В конце концов, до понедельника не вечность, и вполне…

– Джон, я тебя совершенно не понимаю. – Голос Мансайпла прозвучал недоумевающе. – Не может же быть, чтобы ты мне предлагал до понедельника ничего не делать?

– Именно это я тебе и предложил.

– Но, милый Джон, что мне делать с телом? Держать его здесь до понедельника я не могу, Вайолет будет очень недовольна. И Мод тоже.

– Тело? О чем ты говоришь? Чье тело?

– Мейсона, конечно. Ты меня не слушал, Джон? Разумеется, если ты настаиваешь, я оставлю его до понедельника, но мне кажется…

Адамсон ухватился за быстро тающую реальность. Солидный опыт убедил его, что разговоры с Джорджем Мансайплом рассеивают логику, как солнце – утренний туман.

– Джордж, расскажи мне, что случилось.

– Но я же тебе сказал. Этот человек был у нас в гостях, почему я и говорю, что чувствую себя обязанным. И Вайолет тоже. Томпсон предложил обратиться к Даккетту, но я не согласился и сказал: «Я позвоню сэру Джону».

– Я полагаю, – сдержанно произнес констебль, – что под «Томпсоном» ты имеешь в виду доктора Томпсона. И это он посоветовал тебе обратиться к сержанту Даккетту из полицейского участка в Крегуэлл-Виллидж. Я прав?

– Конечно же, ты прав. Это абсолютно просто, разве нет? Должен заметить, что ты, Джон, разводишь какую-то канитель вокруг очень простого дела. Я не знаю в Крегуэлле других Даккеттов, если не считать старого Генри Даккетта, ветеринара. Но он живет в Кингсмарше.

Адамсон перевел дыхание.

– Почему, – спросил он, – доктор Томпсон посоветовал тебе обратиться к сержанту Даккетту?

– Но ведь он же не мог застрелиться сам? Это убедительная причина.

– Ты говоришь о Реймонде Мейсоне?

– Ну конечно! Боже мой, я же излагаю все совершенно ясно. А ты только перепутываешь, еще приплетаешь ветеринаров каких-то. И ты сказал, что я должен держать у себя тело Мейсона и ничего не предпринимать до понедельника…

– Я ничего подобного не говорил!

– Сам знаешь, что сказал. У меня такое ощущение, что ты как-то запутался.

– Джордж, – попросил сэр Джон, – ты мне расскажешь, что случилось?

– Но я же рассказываю. Мейсон появился сегодня – не спрашивай меня, в котором часу, потому что я был на стрельбище, но Вайолет знает. Понятия не имею, чем вызван его приезд, но можно не сомневаться, что Реймонд опять задумал какую-то пакость – хотя видит бог, не должен я так говорить про беднягу, ведь он же покойник. Ну, так вот, когда Мейсон уезжал в этом своем огромном автомобиле, его застрелили. На подъездной дорожке. Убили наповал, сказал доктор Томпсон, хотя, конечно, мы в тот момент этого не знали. Вайолет позвонила ему, и Томпсон завел шарманку: не следует ли позвонить сержанту Даккетту? Но я отказался и сказал: «Кому мне надо сообщить, так это сэру Джону». Я чувствую, что должен настоять, чтобы ты позвонил в Скотленд-Ярд, Джон. И не нужно говорить, что ты не можешь этого сделать, ведь я в книге прочел: главный констебль имеет право звонить в Ярд. Это так?

– Да, но…

– Ну, вот это главное. Мы все надеемся, что ты найдешь самого лучшего работника – смею думать, тебе известно, кого просить. Это, должен сказать, серьезное облегчение.

– Что именно?

– Ну, что ты взял на себя полную ответственность за ситуацию. Мне сразу стало намного легче. Пойду скажу Томпсону, что ты взял бразды правления в свои руки и что Скотленд-Ярд прибудет с минуты на минуту. Прекрасный поступок с твоей стороны, Джон, и я тебе очень благодарен.

– Так, Джордж, подожди минуту! – К собственному неудовольствию сэр Джон обнаружил, что повысил голос. – Я никакой ответственности на себя не брал! Все должно идти по соответствующим каналам…

– По кому? Джон, объясни.

– По СООТВЕТСТВУЮЩИМ КАНАЛАМ!

– А, ну да. Конечно. Поэтому я тебе и позвонил.

– В данном случае, Джордж, соответствующие каналы – это сержант Даккетт и отдел убийств в Кингсмарше. Пока у меня не будет от них докладов, я официально ничего не знаю о случившемся.

– Конечно, конечно, Джон, я вполне понимаю и свяжусь с Даккеттом прямо сейчас. У меня нет никаких возражений против соответствующих каналов – теперь, когда мы с тобой поговорили и все утрясли. Но ведь до этого не было никакого смысла звонить Даккетту?

– Десятый раз повторяю, Джордж: ничего мы с тобой не утрясли. Я буду ждать доклада от полиции, а потом приму решение.

– Конечно, разумеется. Я просто, поскольку мы уже согласились, каким будет твое решение…

– Джордж, можно тебя попросить повесить трубку и позвонить сержанту Даккетту?

– Разумеется, я так и сделаю. Прости, что отвлек тебя болтовней. Ты наверняка хочешь связаться со Скотленд-Ярдом прямо сейчас, я понимаю. До свидания, Джон, и большое тебе спасибо.

Джон Адамсон положил трубку, снова вышел на террасу с мыслью вернуться к сигаре и пиву в ожидании, когда к нему обратятся соответствующие каналы, но покой вечера уже был нарушен. Тогда он решил подняться наверх, принять ванну и для встречи инспектора из Кингсмарша переодеться в более официальный костюм.

Лежа в теплой воде, констебль подумал о Реймонде Мейсоне, сейчас уже мертвом в Крегуэлл-Грейндже. Трудно было бы признать, что этот человек вызывал у него какие-нибудь симпатии. Как ни старался Реймонд Мейсон изо всех сил изображать сельского джентльмена, встроиться в социальную среду Крегуэлла ему совершенно не удавалось. Неуместен он был в особняках Адамсонов и Мансайплов, у доктора Томпсона, у преподобного Герберта Дишфорта и даже в веселой компании фермеров Тома Раджа, Гарри Пенфолда и прочих. Не было сомнений, что Мейсон очень хотел найти свою нишу – он, не скрывая, говорил о желании войти в «общество графства» – так он именовал Адамсонов и Мансайплов, вызывая раздражение у окружающих.

Конечно, это было попросту невозможно. Сэр Джон часто говорил, не считая себя снобом, что совершенно неприемлемо устанавливать какие-либо отношения с человеком, который занимается бизнесом, да еще столь неудачным – букмекерством. Можете себе представить? Вполне приятный человек, добрый малый, но все-таки – обыкновенный букмекер. Нет, конечно, сословные соображения немногое значат в наше время, ведь с кем только не приходится иногда обедать, искренне полагая, что ты не сноб, но все-таки…

О жизни Мейсона до приезда в Крегуэлл сэр Джон знал весьма мало. Очень часто Мейсон самодовольно называл себя селфмейдменом, хотя никогда не вдавался в детали, как именно выполнялось это интересное задание из серии «сделай сам». Определенно было известно только то, что он – основатель и владелец фирмы «Букмекерская контора Реймонда Мейсона», лондонские офисы которой победным маршем прошли от скромных комнаток в Ист-Энде до гордого особняка в Мейфэре. Четыре года назад он, в возрасте около пятидесяти, поставил во главе фирмы генерального директора, а сам ушел на покой и осуществил свою мечту: стать сельским сквайром. Конечно, Мейсон пару раз в неделю ездил в Лондон, чтобы контролировать, как идут дела, но с тех пор его домом должен был стать Крегуэлл, а сам он – истинным сельским джентльменом.

Его прибытие Джорджем Мансайплом было встречено благосклонно, поскольку он выручил семью майора в весьма затруднительной финансовой ситуации. Букмекер приобрел Крегуэлл-Лодж – старый коттедж егеря, принадлежащий имению Грейндж, прикупив еще два акра земли. Продажа Лоджа была очередным этапом битвы, которую вел много лет Джордж Мансайпл, желая сохранить нетронутым родовое гнездо перед инфляцией. Да, подумал констебль, старый Джордж Мансайпл в те времена в Мейсоне души не чаял, повсюду шумел о своем новом соседе, пухлом коротышке с гладкой физиономией, представляя его всей деревне. А неурядицы между ними возникли совсем недавно.

В чем причина разногласий, сэр Джон не знал. Казалось, что Мейсон вел против Мансайпла кампанию мелких судебных дел, на что майор неустанно жаловался своему другу главному констеблю. Букмекер подал в суд заявление против стрельбища Мансайпла, считая его шумным и опасным. Кроме того, он обвинил соседа в нарушении древнего права проезда по землям Грейнджа, сообщив сержанту Даккетту, что майор проехал на велосипеде в сумерки сто ярдов по пустой сельской дороге без габаритных огней. Мейсон раскопал старинные документы, относящиеся к земле, на которой стоит Грейндж, в стремлении доказать, что новый гараж Мансайпла построен незаконно, еще букмекер… всего не перечислить.

– Но, Джордж, – возражал Адамсон, – для подобного поведения должны быть причины. Что в голове у этого человека? Почему он так себя ведет? Каким образом тебе удалось так настроить его против себя?

На столь простые вопросы так и не нашлось удовлетворительного ответа. А теперь Реймонд Мейсон мертв, и уже никогда его белый «мерседес-бенц» – регистрационный номер РМ₁, – не прогремит по Крегуэллу, распугивая кур и восхищая детей. Эти короткие толстые пальцы с прекрасным маникюром больше не потянутся за набитым пятерками кошельком в баре гостиницы «Викинг» в попытке купить невозможное: входной билет в круг потягивающих пиво и наслаждающихся этим мужчин, в то деревенское общество, где так легко тому, кто в нем рожден, но невероятно трудно чужаку.

Но вот только этот неприятный факт – Мейсон погиб насильственной смертью… И такой странный разговор насчет звонка в Скотленд-Ярд… Но ведь не мог же ирландец предполагать, что Мейсона убили? Если так…

Последнюю мысль сэр Джон решительно выбросил из головы. Сейчас единственное, что необходимо сделать, – вылезти из ванны, вытереться и одеться, а потом ждать, пока к нему по соответствующим каналам поступит информация.

Как и положено в подобных случаях в Крегуэлл-Мэноре с озабоченным видом появился детектив-инспектор Робинсон из Кингсмарша, дабы представить главному констеблю имеющиеся факты.

Реймонд Мейсон приехал в Крегуэлл-Грейндж в своем белом «мерседесе» в районе половины шестого. Его видела и говорила с ним миссис Мансайпл, но майора, который тренировался на стрельбище, Мейсон не встретил. Вскоре после половины шестого он отбыл; однако, проехав по дорожке несколько ярдов, автомобиль внезапно остановился, и водитель вышел посмотреть, в чем дело.

Далее события излагались несколько путано. Мейсон, очевидно, заметил какую-то опасность, потому что взволнованно вскрикнул. В ту же секунду грянул выстрел, и букмекер свалился рядом с машиной. Единственным очевидцем – кроме, конечно, стрелявшего, – была мисс Дора Мансайпл, девяностолетняя тетушка майора. Она провожала Мейсона, когда он выходил из дома, и хотела вручить ему несколько брошюр о спиритизме. Ее показания были не совсем понятными: букмекер, видимо, выбежал из-за машины, размахивал руками и кричал, словно поднимая тревогу. А потом свалился намертво.

В результате поисков был обнаружен пистолет – предположительно орудие убийства, – в кустарнике у стены дома. Это оказался один из армейских пистолетов майора, которые он использовал, тренируясь на стрельбище. Отпечатков пальцев на пистолете не было – видимо, его тщательно протерли. В обойме не доставало одного патрона.

Осмотр автомобиля показал, что он был выведен из строя в результате действия противоугонного механизма, который Мейсон установил недавно. Имелся выключатель, спрятанный под приборной панелью и перекрывающий подачу топлива, чтобы угонщик смог проехать лишь несколько ярдов, пока не кончится горючее. Вряд ли Мейсон включил бы это устройство, выходя из машины на подъездной дорожке к усадьбе Мансайплов, и еще менее вероятно, чтобы он об этом тут же забыл и поднял капот в поисках неисправности.

– Неизбежно напрашивается следующий вывод, – печально сказал Робинсон: – Устройство включили намеренно, чтобы Мейсон был вынужден остановиться на дорожке. Так он представлял собой идеальную мишень для скрывшегося в кустах стрелка. Если учесть тщательно протертый пистолет, а также что ни один человек в Грейндже не заявил о сделанном по ошибке выстреле… все очень похоже на убийство.

– Думаю, это причина, чтобы позвонить в Ярд, – сказал сэр Джон.

Робинсон с огромным облегчением выдохнул:

– Совершенно согласен. У нас просто нет соответствующих возможностей. Лучше оставим дело специалистам.

Констебль отлично понял коллегу. Имелось в виду: «Пусть этим занимаются чужие. Эти люди – ваши и мои друзья. Ваши в особенности».

– Именно так, – подтвердил сэр Джон. – У нас нет соответствующих возможностей.

В свете случившегося Генри Тиббет, главный инспектор отдела уголовных расследований Скотленд-Ярда, был вынужден отменить поход под парусом с друзьями в Сассексе, и вместо этого снять номер в гостинице «Викинг» в Крегуэлле. Его жена Эмми, естественно, была разочарована, но позже слегка приободрилась, вспомнив, что ее школьная подруга вышла за доктора по фамилии Томпсон, который работает в Крегуэлле. Так что Генри заказал номер на двоих, и Эмми было позволено поехать с ним при условии, что она не станет вмешиваться в деятельность полици.

Супруги приехали в гостинцу в пятницу, почти в полночь.

Глава 2

В субботу утром, после долгого и дружелюбного разговора с инспектором Робинсоном и сержантом Даккеттом, осмотра останков покойного мистера Мейсона и его машины, Генри Тиббет поехал в Крегуэлл-Мэнор для знакомства с главным констеблем.

Встреча была интригующей для обоих участников. Сэр Джон очень много слышал о главном инспекторе Тиббете и его интуиции, которую Генри называл своим чутьем или «нюхом». Констебль ждал этой встречи с некоторым любопытством, как будто намеревался увидеть кинозвезду или крупного политического деятеля, поэтому при первом знакомстве с Генри Тиббетом не смог подавить некоторого разочарования. Это был человек обычной внешности с волосами песочного цвета, средних лет, вполне приятный. Конечно, его темно-синие глаза смотрят очень внимательно, но не такой сэр Джон представлял себе элиту Скотленд-Ярда. Решительно не такой.

А Генри очень интересовало мнение главного констебля графства – точнее, его отношение к смерти Мейсона. Сэр Джон говорил об этом деле с какой-то странной неохотой. В частности, он становился уклончив, когда речь заходила о семействе Мансайплов.

Наконец он, многократно прокашлявшись, высказался так:

– На самом деле, Тиббет, Джордж Мансайпл звонил мне сегодня утром. Мы, видите ли, соседи, и Джордж, то есть майор Мансайпл, будет рад, если вы сегодня прибудете к ленчу в Грейндж… просто для знакомства. Это будет исключительно семейное мероприятие. Вот почему я не предлагаю, чтобы вы взяли с собой своего сержанта или кого-либо другого. Таким образом, вам представится шанс увидеть… то есть сформировать собственное мнение…

Адамсон замолчал, в замешательстве покручивая седой ус. Потом добавил:

– Они, конечно же, ирландцы.

– Вы о семействе Мансайпл? – вежливо осведомился Генри.

– Да, о них. Первым приехал в Англию и остался здесь дед Джорджа. Отец Джорджа – знаменитый Огастес Мансайпл, директор Кингсмаршской школы, был выдающейся личностью. Он купил Крегуэлл-Грейндж около пятидесяти лет тому назад, и с тех пор это поместье стало их фамильным гнездом. Мне кажется, вам стоит приехать к ним на ленч.

– Вы говорите так, сэр, будто это очень большая семья, – сказал инспектор.

– А, нет, на самом деле нет. Обычно там только Джордж и его жена Вайолет. Да, еще тетушка Дора, конечно. Имеется в виду мисс Дора Мансайпл, сестра Огастеса. Но как раз сейчас… ну, вы же знаете, что такое эти семейные сборища.

– Семейные сборища?