— Ну так и отправляйтесь отправлять ваше правосудие! — Вере надоело. — Спрашивайте охрану театра, артистов, близких… покойного.
Милиционер вздохнул. Дзюба дописывал концовку протокола: «…С моих слов записано верно, подпись, дата».
— А чого вин оставался поздно вечером один в театре, не знаете?
— Захотел и остался.
— Вы, гражданочка, напрасно с нами так. Вот ваш муж, например. Он же мог ревновать. Кто ваш муж? Фамилия, место работы…
— Что?!
— А может, вы мужу изменили и он того…
Щеки у Веры похолодели. Она прижала руку ко рту и, боясь нечаянным взглядом выдать себя, отвернулась от капитана.
— Прошу меня извинить, — сказала она. — Плохо себя чувствую. Сейчас говорить не могу. Давайте потом… — Она решительно направилась в холл, открывая входную дверь.
Смолярчук пожал плечами.
— Подпишите. — Дзюба протянул ей два листочка бумаги.
Когда за ними закрылась дверь, Вера рухнула на диван, обливаясь слезами. На нее невыносимой тяжестью обрушилась догадка.
Андрей!
Он так дико ревновал меня все последнее время. А я только подогревала его ненависть к Антону. Боже мой, какая я дура! Господи… Зоопарк ведь мне вспомнился по ассоциации с Андреем…
Веру била дрожь. Единственный человек, который мог вот так жутко свернуть шею здоровому мужику, — это Андрей Двинятин. В мирной жизни ветеринар, а в далекой, армейской — десантник. Человек сильный, тренированный, мастерски владеющий айкидо.
Он мог шутя справиться с несколькими не такими серьезными противниками, а с равными не знал поражений. Хотя с виду не скажешь — обычный человек…
Пай забился под диван и стал оттуда слегка поскуливать. Горе хозяйки его тревожило, он чувствовал себя незащищенным. И потом, за всю песью жизнь он видел маму Веру в таком состоянии только дважды. А ведь он был уже взрослой семилетней собакой. Верино отчаяние передалось псу. Поскулив немного, спаниель запрыгнул на диван и лег, положил красивую голову на лапы и не сводил умного взгляда с плачущей женщины, дожидаясь, пока она успокоится.
Она кое-как пришла в себя, но почти физически испытывала ощущение шокового удара. Когда все правильные мысли, ориентировка в пространстве куда-то пропадают и нужно время или огромное усилие, чтобы очнуться. Все тело болело. Как врач-психотерапевт, она отлично знала о таких состояниях, но все, что она говорила обычно своим пациентам, сейчас, обращенное к себе, не помогало.
Срочно нужно противоядие. С кем-то близким поговорить, излить душу, выплеснуться. Лидка!.. Ближайшая подруга. Она же работает с Антоном в одном театре.
Вера вскочила, и Пай тоже вскочил, глядя на нее.
Мчаться в театр? Искать ее на репетициях? Нет… Там убили Антона. Милиционеры, наверное, ходят и выспрашивают. Задают свои дурацкие вопросы. Нарисовали, может быть, меловой контур на полу. Не хочется этого видеть. Лучше позвонить.
Гудки, гудки, сколько можно ждать? Наконец-то Завьялова ответила.
— Лидочка, какой ужас… Ты уже все знаешь? — сказала Вера. — Я ничего не понимаю. Можно с тобой погово…
— Нельзя! — Лида так рявкнула в трубку, что Вера вздрогнула. — Она не понимает, видите ли! Ты! Ты!!!
Артистка задохнулась.
— Он был мой, понимаешь?! Моя последняя любовь! Аты его у меня забрала! Ну конечно, мы все из себя такие крутые: доктор, экстрасенс, красотка, умница! Гипнотезерша, блин!.. Ну вот кто ты после этого?! И видишь, чем все закончилось?! Если бы не ты…
Вера молчала в абсолютном шоке. Она что, серьезно? При чем тут какая-то идиотская ревность, когда человека убили?!
— Короче, я тебя больше знать не хочу. И ты мне не подруга. Ты никто, и звать тебя никак! Не звони мне больше. — В трубке загудели короткие сигналы.
Лученко села, закрыла глаза. Понятно. Как это в ее духе!.. Лидка Завьялова — женщина незаурядная, отличная актриса, с фигурой Моники Белуччи, но характером Джека Николсона. В хитрости, змеином коварстве и очаровании садового колокольчика с ней мало кто мог сравниться. К тому же еще жадность к разнообразным удовольствиям и мужчинам… Ни один мачо в радиусе километра не мог принадлежать никому, кроме нее. У них с Антоном уже что-то было еще до его знакомства с Верой, конечно. И она просто дико приревновала к подруге… Еще тогда, в театре, начала злиться, но кто же знал, что до такой степени… Нет, это все ерунда, мусор, нельзя об этом, несопоставимо с такой бедой, когда человек умер…
Есть еще Дашка, Дарья Сотникова, хозяйка рекламного агентства, тоже близкая и задушевная подруга уже много лет. Это она недавно организовала Вере выгодный заработок — уговорила ее подключиться к решению проблем депутата, которого продвигало ее рекламное агентство.
— Убьешь двух зайцев, Верунчик! — утверждала она. — И денег заработаешь, и мне очень поможешь. У этого олигарха какие-то проблемы с одним из его бизнесов, мистика или что-то такое, психологическое. На строительстве торгового центра… Ты ведь справишься, правда? Ну что тебе стоит!.. Ради меня. Где я еще найду такого специалиста? А он мне это зачтет. Это очень жесткий клиент, камень по сравнению с ним — просто кусок масла…
Вера набрала номер Даши. Занято. Еще раз, еще… Нет, надо ехать. Терпения нет ждать, пока по горло занятая подруга соизволит освободиться. Вызвать такси — на метро долго и вообще холодно — и вытащить Дашку в кафе напротив. Просто ужас как хочется поговорить…
Она отпустила такси и вбежала по ступенькам в холл, открыла дверь и попала на ресепшн.
— Юлечка, здравствуйте. Мне нужна Дарья Николаевна. Срочно, пожалуйста! — сказала Вера, топая каблуками, чтобы стряхнуть снег.
— Здравствуйте, Вера Алексеевна… — ответила Юля Папернюк, менеджер по работе с клиентами.
Она была похожа на сдобную булочку с изюмом, вся состояла из ямочек на щеках и подбородке, улыбок и радостного блеска глаз. Однако сейчас она почему-то не улыбалась, только кивнула и, выйдя из-за стола, прошла в кабинет Сотниковой. Вернувшись, качнула головой, приглашая Веру зайти. При этом ее мелированные кудри дрогнули, словно ветви на кустике.
Даша Веру испугала. Подруга сидела черная, непохожая на себя.
— У тебя есть совесть вот так ко мне вламываться? — тихо сказала она. — После того, как ты меня предала?
— Я? Предала?!
— А как это называется, когда ты бросила меня один на один с этим воротилой? Ты что, не знаешь, что сильные мира сего не прощают, если наемный работник подводит?
— Но…
— Ты пообещала мне, что сделаешь для него эту работу. Ты пообещала ему, что разберешься с мистикой на стройке. И он достроит свой торгово-развлекательный комплекс, небоскреб этот, к концу первого квартала. А ты?
— Я не…
— Ты начала, а потом отказалась работать. Мало того что ты кинула его, это твои проблемы. Ты, может, его не боишься… Но зато подставила меня. Теперь мое агентство не получит оговоренных денег. Он просто не даст, и никакой хозяйственный суд его не заставит. Забыла, в какой стране мы живем?
Вера замолчала. Она уже все поняла, и ей было жаль Дашу. Но кто пожалеет ее саму?..
— Теперь он меня точно разорит, — монотонным речитативом продолжала Сотникова, — ребята не получат зарплаты сейчас и останутся вообще без работы потом. Это тебе не то украденное кольцо стоимостью триста тысяч, с которым ты разобралась недавно… Он нас не просто раздавит и не заметит — мы теперь больше не сможем найти работу. И все из-за тебя. По-твоему, это не называется предательством?
— Да погоди! Этот развлекательный комплекс…
Взгляд Джиджи потеплел.
— Меня не интересуют нравственность, законность и прочие лузерские соображения. Ты меня предала, и я больше… — Даша сглотнула и с трудом закончила фразу: — Больше не хочу тебя видеть.
– Дайте ей шанс, Блайт. Она этого заслуживает.
Она сломала карандаш, который все время вертела в руке, и выбежала из кабинета.
Блайт потрясла головой и выдохнула. Посмотрела на сидящего перед ней детектива:
Вера медленно вышла на улицу. Обычно она, теплокровное существо, страдала от холода, но сейчас о нем забыла. Она стояла в расстегнутой шубке и не знала, что делать, куда идти. Непослушной рукой выкопала из сумочки телефонную трубку. Не хотелось звонить Андрею, непонятно, какое отношение он имеет к трагедии, и вообще… Но это единственный человек, который никогда не бросал Веру в беде. Дочь за границей, отдыхает с мужем в Эмиратах. Больше звонить некому.
– Они симпатичные. Мне известно, что много лет назад они потеряли дочь, но как это повлияло на их привязанность к Эддисон – бог его знает. Но сама история, как Эд нашел Эддисон, которая ловила машину на шоссе в Нью-Джерси, без паспорта, без денег, без кредиток, вообще без ничего, всегда казалась мне подозрительной. Кто-то ведь должен ее искать? И так ли сложно было бы ее найти?
— К сожалению, отсутствует связь с вашим абонентом, — произнес в трубке вкрадчивый автоматический голос. — Перезвоните ему, пожалуйста, позже.
Детектив перестал писать и наморщил лоб:
Ну вот и все. Вера осталась совсем одна…
Вдруг завибрировал телефон. «Андрей!..» — обрадовалась Вера.
– Трудно сказать. Если она приехала издалека и сменила имя, не так-то просто вычислить ее местонахождение. Но мы забегаем вперед. Как насчет телефона? У нее был с собой мобильник?
Но это был олигарх.
– Нет. Я же говорю, ничего у нее не было, и одежда только та, что на себе, – Блайт откашлялась. – Вот сейчас очень бы не помешало выпить воды.
— Вера Алексеевна, время истекает. Не передумали? Ведь пожалеете о своем упрямстве, — сказал он спокойно, буднично. Так, словно она отказалась от чашечки кофе. — Очень скоро пожалеете, поверьте. Вы еще можете передумать и выполнить свое обещание… То есть помочь мне привести в порядок мозги строителей торгово-развлекательного центра. Даю вам время, ну, скажем, до обеда. И так уже несколько дней прошло.
Он принес бутылку «Эвиан» из холодильника и высокий стакан.
Вера молчала, замолчал на мгновение и абонент.
– Спасибо. – Она налила себе воды. – И еще одно.
— А когда время закончится, — сказал он без малейшей угрозы в голосе, очень равнодушно, даже лениво, — будет плохо.
– Да?
Вера спустилась в метро. Ее толкали, обгоняли. Она никого не видела.
– У нее длинные шрамы на запястьях и выше, прямо до локтя. Серьезная попытка самоубийства.
Впрочем, не в первый раз вокруг врача Веры Алексеевны Лученко сгущаются такие абсурдные истории. Она уже успела привыкнуть к тому, что обычно загадки находят ее в большом количестве.
Он поднял бровь:
Более того, Вера могла признаться себе честно: если бы они не находились, она бы искала их сама. Она любила жизненные кроссворды и шарады, работу ума, а особенно — интуиции. Коллеги так давно называли ее «Шерлок Холмс в юбке», что это уже было даже не смешно.
– Ладно. Поскольку ее подобрали в Нью-Джерси и она двигалась на юг, я разошлю ту фотографию, которую вы мне дали, по кое-каким адресам в местных правоохранительных органах, и еще в Нью-Йорк. Пройдусь по базам данных о пропавших без вести и по записям больниц о попытках суицида за последние десять лет.
Она была по профессии врачом-психотерапевтом, как значилось на двери ее кабинета, а по образованию, по медицинскому диплому — психиатром. И еще увлекалась двумя совершенно разными вещами, разными, но связанными между собой. Первая — шитье. Сейчас немногие женщины сами себе шьют, а вот Вера любила это занятие, причем тонко разбиралась в моде и обладала чутьем на последние модные тенденции. А массового пошива, за редкими исключениями, она не признавала… Шитьем же она занималась в основном тогда, когда целиком отдавалась второму своему увлечению: попыткам разобраться в сложных жизненных ситуациях, частенько криминальных.
Он подался вперед:
Историй, когда она выручала из беды чужую семью, на счету психотерапевта Лученко накопилось немало. Например, однажды к Вере пришел мужчина — молодой, но уже почти седой, изможденный. Его жена сошла с ума, сообщил он, потому что ее затравили в школе. Она была такая яркая, заметная, светло-радостная, «солнечный лучик», ее любили дети. А директриса школы организовала ей травлю со стороны коллег и некоторых родителей учащихся. Это длилось и длилось. Однажды жена посреди обычного разговора сказала мужу: «Смотри, за нами следят агенты КГБ…» И дальше пошел типичный бред мании преследования. Этот контраст, мгновенный ужасный переход от солнца к тьме сломил парня, он обвинил себя в том, что не защитил, не уберег, не забрал из школы, не наскандалил… Он задумал мстить, даже хотел подстеречь директрису и убить ее. В конце концов заполучил невроз. Вера ходила к его жене в городскую больницу, пытаясь разомкнуть спазмы страха, разговаривала с мужем. Ведь гибнут два человека! Вера решительно взяла на себя всю ответственность и потребовала: они должны все продать и уехать к морю, в Ялту. Купить квартирку и все начать сначала. Вера преодолела инертность и нерешительность мужа, они вдвоем почти украли жену из клиники. Через полгода Вера получила от них письмо и узнала, что произошло чудо: жена выздоровела — морской воздух, прогулки, перемена обстановки сделали свое дело. Муж тоже поправился. Эта история разделила Вериных коллег на два лагеря. Одни восхищались: откуда Ялта? Почему, как догадалась? Вера и сама не могла объяснить. Другие позавидовали и осудили: не дело психотерапевта вмешиваться влечение, назначенное другими специалистами, это некорректно. Всех, что ли, на юга теперь отправлять? Главврач устроил настоящую выволочку:
– Вы хотите только узнать ее прошлое или чтобы я следил за ней тоже?
Блайт задумалась.
— В вашей профессии, доктор Лученко, есть жесткое правило: исключительность психотерапевтических отношений. Это значит, что вы не можете гулять с вашим клиентом, сидеть с ним в кафе, ходить с ним в театр, не говоря уж о том, чтобы флиртовать с ним… Вне пределов кабинета — никаких отношений! Даже самых невинных.
– Не уверена, что от этого будет толк. Она почти все время проводит или на работе, в фотомагазине, или с моим сыном.
– Вы удивитесь, сколько можно узнать, – сказал Фэллоу.
Доктор Лученко и сама знала, что это некорректно, однако полагала, что в вопросах жизни и смерти не до церемоний. То были ее вечные споры с начальством. Но она всегда побеждала, и кто же станет судить победителей?..
Однако как она умудрилась попасть в такую ситуацию? Загнала себя не просто в угол, а в какую-то доисторическую нору, где вообще ничего, ни проблеска света. Подруги от нее отвернулись. Любимый мужчина вначале переселился к маме, а теперь вовсе пропал и, кажется, даже… Она не хотела произносить слово «убийца», это окончательный приговор, а пока еще оставалась крохотная безумная надежда. Миллионер, депутат и хозяин строительства тоже занес ее в список своих врагов…
– Если вы считаете, что это поможет, то пожалуйста. Я не стремлюсь сэкономить.
Прекрасно! Хуже уже ничего не может быть. И Антона убили… Когда читаешь о смертях в газете или узнаешь из новостей в телевизоре, это так не ранит. Как-то все не так, не по-настоящему. А тут знакомый, близкий практически человек. И — рраз! — эту живую ниточку перерезали. Абсурд.
– Я подумал сейчас, кому это можно доверить. Мы понаблюдаем за ней на следующей неделе, а вы пока принесите мне стакан или другой предмет посуды, которым она пользуется. Я возьму образец ДНК.
Еще пару месяцев назад она и представить себе не могла, что такое произойдет…
– Хорошо, конечно.
– Мне хватит информации, чтобы начать, – заверил он. – Копну поглубже и дам вам знать, как идут дела.
Блайт встала.
– Да, и я хотела бы уточнить, что все должно остаться между нами. Вы могли бы выходить на связь только по номеру моего мобильного?
Он пообещал, Блайт пожала ему руку и вышла. Сев в машину, она добавила его в список контактов под именем «Мэри Фэллоу», так что, если это имя выскочит на экране телефона, Тед и Гэбриел решат, что звонит очередная клубная знакомая, партнерша по теннису.
2 ИСПОЛЬЗОВАТЬ ЛЮБЫЕ МЕТОДЫ
По дороге домой Блайт почувствовала, что на нее сходит умиротворение. По крайней мере, она предприняла конкретные шаги. Гэбриел был бы недоволен, если бы узнал, но потом он поймет, даже будет благодарен. В конце концов, это ее долг – защищать своих детей.
17. Эддисон
За полтора месяца до убийства.
Я с замиранием сердца подаю контролеру посадочный талон – первый раз лечу с поддельными документами. Мне не дает покоя мысль, что использование данных умершей девочки когда-нибудь выйдет мне боком: все откроется, приедет полиция и арестует меня. Но контролер сканирует талон, звучит сигнал, и мне машут рукой на выход. Мы поднимаемся по трапу в самолет, и Гэбриел убирает наши чемоданы в отделения для багажа. Мы на несколько дней летим во Флориду, где он должен встретиться с потенциальным клиентом.
Закончился теплый сентябрь, и в октябре сразу стало как-то окончательно, бесповоротно понятно: скоро похолодает. Все вокруг пожелтело, зашуршало. Ковры опавших листьев протянулись по улицам, и хозяйка-осень расхаживала по ним беспрепятственно. Обычная, в общем, картина. А одним будничным утром в самом центре Киева на одной из главных улиц в городском пейзаже произошли неожиданные изменения.
– У окна или у прохода? – спрашивает он.
– У окна. Спасибо.
Накануне, когда киевлянин или гость столицы поднимался из метро, в нос ему сразу попадал густой запах запеченной картошки: в подземном переходе расположилась закусочная. Но картошка прохожему не нужна, когда он спешит на работу или по другим важным делам. Он торопится наверх по ступенькам, на мощенную булыжником улицу, в сплетение деловых и торговых учреждений. А в это утро никто из выходящих пассажиров метро не успевал подумать о картошке, потому что его ошеломляли удары, трясла вибрация, оглушал грохот.
Оказалось, наверху, на перекрестке, где был зеленый скверик с цветами, теперь стояли экскаваторы и прочая строительная техника. Рыли котлован, яростно долбили встреченные на глубине камни и уже возводили вокруг всего этого безобразия забор. Массивную бетонную стену, отдельные части которой заранее были выкрашены в зеленый цвет.
Я уже готова сесть, но тут открывается кабина экипажа, и командир выходит поприветствовать пассажиров первого класса. Внезапно у меня перехватывает дыхание. Я леденею, руки трясутся. Хватаюсь за спинку кресла и падаю в него, споткнувшись о свою сумочку. Пытаюсь выровнять дыхание, но в голове снова и снова звучит ужасный голос. Заткнись. Закрой свой идиотский рот, пока я его тебе не закрыл. Хочется закричать, швырнуть что-нибудь. Меня обуревает ярость, и я так стискиваю кулаки, что ногти впиваются в ладони.
Конечно, с этого дня любой киевлянин или гость столицы, который хоть раз вышел здесь из подземного перехода, запомнил: не стоит подниматься со стороны стройки, лучше на другую сторону. Иначе оглушит визжание металлорежущих инструментов, ослепит сварка. Да и пройти мимо монументального бетонного забора затруднительно — места для человека на тротуаре не оставалось вовсе, а автомобили не особенно церемонились с проходящими. Многие вообще предпочитали выходить на другой станции метро, чтобы не видеть изуродованную улицу и бетонные столбы. От вида стройки, то есть обычной картинки возведения очередного бизнес-центра или торгового комплекса, к которым горожане как будто притерпелись, хотелось поскорее отвести глаза. Не радовало увиденное.
– Эддисон, что случилось? – Гэбриел в тревоге наклоняется ко мне.
Строительство шло полным ходом, гудело, шумело и раздражало. Не прошло и нескольких дней, как жители соседних домов вдруг опомнились. В ближайшем к стройке дворе образовался стихийный митинг.
– Отстань, – отрезаю я.
— Что они себе позволяют! — возмущалась учительница средних лет. — Надо что-то делать.
Он обижен, но мне все равно. Встаю, проталкиваюсь мимо него и иду в уборную. Заперев дверь, зажимаю рот руками, чтобы заглушить рвущийся изнутри крик. Хватаю рулон бумаги и истерзываю его в клочья. Мне хочется кидаться на стену, но даже в таком полубезумном состоянии я понимаю, что нельзя привлекать к себе внимание. Через несколько минут я начинаю дышать нормально. Умываю лицо и выхожу из уборной. Сажусь рядом с Гэбриелом, но он молчит, ждет, когда заговорю я.
— Конечно! — согласилась полная тетка с первого этажа. — Я согласна войти в актив. Они же нам спать не дадут, это во-первых. И потом, сколько можно? Понатыкали везде своих небоскребов, не пройти! Все гастрономы позакрывали, всюду одни банки. Кому они нужны?!
– Прости. Не знаю, что на меня нашло. Какой-то флешбэк. Я не хотела на тебя огрызаться.
— Возмутительно! Совсем нас за людей не считают!
– Ничего, – мягко произносит он. – Что ты вспомнила?
— Нихто нас не спрашував никогда, — покачал головой пожилой, сильно пьющий пенсионер. — Бо мы — нихто. Мусор.
– Не знаю, слишком быстро исчезло, но что-то неприятное. Не хочу говорить об этом.
Все повернули головы в сторону стройки. Оттуда несло запахами отработанной солярки и свежеразрытой земли. Экскаваторы продолжали копать, бульдозеры — долбить. К воротам подъезжали самосвалы.
Я думала о том, чтобы снова обратиться к кому-нибудь с этими флешбэками и попытаться на что-то выйти, но я уже испробовала этот способ раньше и не получила ничего, кроме разочарования. Психотерапевт, к которой меня направила социальная служба, сделала все возможное, чтобы помочь мне вспомнить, и мы полгода топтались на месте. Невролог тоже оказался бессилен. Я могу рассчитывать только на собственные силы.
— Так пора перестать быть мусором, — назидательно заявила учительница. — Я об этом и говорю.
В течение всего перелета мы молчали. Мрачные мысли притушили мою радость от путешествия.
Ее дочка заметила:
* * *
— Мам, в Интернете есть сайт сообщества «Гражданское сопротивление». Они занимаются такими вещами, хочешь, я дам вам телефон?
Позвонить согласились, но все-таки решили подойти к стройке прямо сейчас. Возмущенных жильцов, конечно же, не пустили в ворота.
Приземлившись в Палм-Бич, мы сразу едем в дом Оливеров – прекрасное место, окруженное водой, из каждого окна и двери открывается вид на море. Дом далеко не такой внушительный, как в Филадельфии, но его пляжная легкость нравится мне гораздо больше. Он весь увешан и уставлен семейными фотографиями в рамках. Беру фото Гэбриела и Хейли: они стоят на четвереньках и строят песочный замок на берегу, касаясь друг друга загорелыми плечами. Пробегаю взглядом по другим снимкам, которые задокументировали их взросление. Гэбриел старше сестры всего на шестнадцать месяцев, и подростками они выглядели почти как близнецы. Они всегда были близки, и даже теперь квартиру Гэбриела от квартиры Хейли отделяет не более полутора километров. Я ставлю фото обратно на стол, рядом с еще одним, где запечатлена вся семья. Они сидят в ресторане. Гэбриел обнимает Хейли, она прижалась к нему, оба радостно улыбаются во весь рот. Одиночество, преследующее меня день за днем, давит еще сильнее, когда я рассматриваю одну за другой эти фотографии.
— Покажите документы на строительство! — требовала полная активистка.
Учительница вторила:
Гэбриел уехал на встречу с клиентом, а я все утро любуюсь ракушками на берегу, попивая из кружки кофе, который захватила с собой. Мне привольно как никогда, и возникло странное чувство узнавания, которого я не испытывала нигде за последние два года. Может, моя прошлая жизнь была как-то связана с океанским побережьем?
— У вас есть разрешение?
В разгар дня возвращается Гэбриел, у него довольный вид. Встреча прошла успешно, галерею ждет выгодная сделка. На завтра мы запланировали поход по галереям Майами, в том числе по району ар-деко в Саут-Бич; мне особенно хочется попасть в галерею «Дот Фифтиуан», там потрясающие фотовыставки.
К ним вышли двое охранников, один сказал прямо и грубо:
До ужина мы посещаем Форт-Лодердейл, что в сорока пяти минутах езды от нас, и проводим пару часов в галерее «Джамали», изучая превосходную живопись, которая, кажется, создана в другое время и в другом месте. Сочетания красок необыкновенные, но когда я смотрю на цену одной картины, особенно мне приглянувшейся, и вижу шестизначное число, не могу справиться с изумлением. Притом что у Теда и Блайт тоже покупаются и продаются довольно дорогие экспонаты.
— Убирайтесь с нашей территории. Здесь запрещено находиться.
В семь часов мы едем в «Трейдвиндс», где у нас заказан столик, и у меня захватывает дух от ошеломительного вида на океан. Мы усаживаемся, и Гэбриел поднимает бокал.
— Это возмутительно! Ничего, мы еще вернемся.
– За нас, – говорит он, и мы делаем по глотку. – У меня есть идея. Не поискать ли нам специалиста, который помогает при потере памяти?
Строительство продолжалось. Жители верхних этажей докладывали во дворе, что котлован уже глубокий, «шо твой колодезь». Однажды утром люди обнаружили, что через их дворы и поперек улицы прорыты траншеи для прокладки коммуникаций.
Я качаю головой:
— Где это сопротивление для граждан? Кто-то их вызывал? Давайте уже что-то делать! — кричали во дворах. — В прокуратуру заявлять, что ли! Невозможно же ни пройти, ни дышать! Есть в этом городе какая-то власть, в конце концов?!
– Я уже пробовала. Ничего не вышло. Ретроградная амнезия – неврологическое…
Обстановка накалялась. Представители «Гражданского сопротивления» явились вечером. Выглядели они не очень солидно: два парня на велосипедах и тонкая девушка в очках, с объемистой черной папкой.
– Знаю, знаю, – перебивает Гэбриел. – Ты мне объясняла. Но, Эдди, иногда я вижу, как ты что-то вспоминаешь, даже если всего на несколько секунд. Что, если ты начнешь записывать все эти обрывки и поговоришь с кем-то, кто поможет связать их в некое целое?
— Я юрист, — сказала она. — Объясню вам ваши права и какие куда нужно писать заявления.
– Может быть, – говорю я, хотя еще не готова никому рассказывать об этих жутких кадрах, даже врачу. Не так уж мне хочется знать, какую правду о моем прошлом они приоткрывают.
А парни рассказали, что жители этого микрорайона не одиноки. Оказывается, таких очагов противостояния жильцов и незаконных застройщиков в городе очень много.
– Хорошо. Хватит об этом, – говорит Гэбриел и меняет тему. – Ты хотела бы съездить в Майами еще раз в декабре, на «Арт-Базель»?
— На Чкалова, — загибал пальцы смуглый парень в цветастой майке и с пирсингом в ухе, — там строят вообще в исторической зоне, рядом с Софией Киевской. А это по закону запрещено.
– Боже, конечно хотела бы! Было бы просто великолепно!
Его внимательно слушали, поставив на асфальт свои пакеты с персиками и арбузами, помидорами и кабачками. И кивали.
Весь ужин мы говорим о художественной ярмарке, обо всех галереях, которые туда приедут, и я чувствую себя гораздо увереннее. Благодаря Гэбриелу я так много узнаю об искусстве. Я слушаю каждое его слово, стараясь не отвлекаться, но то и дело перевожу взгляд на человека, который сидит за соседним столом, в большой компании, и неотрывно на меня смотрит. Меня это смущает, но я решаю не обращать на него внимания. Передвигаю стул так, чтобы человек исчез из поля зрения.
— Гостиный двор на Контрактовой, — продолжал парень. — Еще только планируют, к счастью, стройку начать мы им не дали.
– Какой прекрасный день, Гэбриел, – говорю я. – Я была счастлива каждую минуту.
На Подоле, на Замковой горе происходит вообще что-то непонятное, половину горы срыли, никаких документов нет, полная анархия. В прокуратуру и горисполком мы уже написали. Незаконно приватизирована усадьба на Малой Житомирской… Снесено несколько домов на Андреевском спуске…
Он наклоняется через стол и берет меня за руку:
— А еще, — добавил второй юноша, крепкого телосложения, — мы проводим концерты в защиту старого города и вырубленных парков. Они так и называются: «Концерты на пеньках».
– Я тоже. А как много таких минут нас ждет впереди. Я люблю тебя, и всегда буду любить.
После долгих разговоров условились с жильцами завтра организовать митинг, потребовать документы на разрешение проведения работ. А в следующий раз не пускать строительную технику за забор. К этому моменту во дворе было уже человек сто, и всем казалось, что уж такую организованную защиту «нашей земли» не сломит никто.
Всегда. Что мы знаем об этом?
– Надеюсь, – говорю я.
До глубокой ночи во дворе бубнили, говорили, вскрикивали возмущенно, пили пиво или квас. Прохлада никому не мешала, иногда заходили греться в подъезд. Жители домов объединились настолько, что пенсионеры даже не делали обычных замечаний владельцам собак, задирающих ноги на угол дома. И даже водителям — за парковку под деревьями.
– Ты думаешь, я влюбился по уши и не соображаю, что делаю, но это не так. Ты сколько хочешь можешь гадать, кто ты на самом деле, Эдди, но мне не нужно знать твое прошлое, чтобы понять, какой ты человек. Я хочу жить с тобой, независимо от того, вспомнишь ты что-нибудь или нет.
— Пусть убираются отсюдова, — ворчал подвыпивший пенсионер. — Гады, буржуи чертовы.
Его слова глубоко трогают меня, и я готова заплакать. Я его не заслуживаю. Не в силах выдержать нахлынувшие чувства спокойно, я поднимаюсь.
— Бедные мы, бедные, — вздыхала старушка, которая всегда подкармливала кошек. — Никто не защитит, кроме Господа нашего…
– Мне нужно отойти. Сейчас вернусь.
Мимо лавочек у подъезда в полумраке двора прошла пара, парень и девушка.
Я захожу в дамскую комнату и делаю серию глубоких вдохов, потом выхожу. Хватит сомневаться, достаточно ли я хороша, чтобы этот замечательный человек был рядом со мной.
— Вот вы, соседушки, придете на митинг, а? — с вызовом спросила их полная женщина.
В нескольких метрах от двери стоит мужчина, который глазел на меня в течение всего ужина. У него обвислый живот и рябое лицо. Лет может быть и тридцать, и сорок пять. Я пытаюсь пройти мимо, но он вытягивает руку вперед:
— Да, — подхватил кто-то еще. — Виталька, ты же спортсмен, в армии служил, даже воевал… Десантник, да? Нам такие, как ты, нужны!
– Привет, крошка, давно не виделись, – говорит он с похотливой улыбкой. – Еще танцуешь? Зови, я дорого заплачу, чтобы снова посмотреть на такое офигенное тело.
— Я-то приду. — Виталий наклонил мощную шею. — А Диа-ночка не может. Не видите, что ли?
Я с омерзением отшатываюсь:
Соседи, кто не знал, присмотрелись к довольно круглому животику Виталькиной юной супруги. А кто знал, согласно покивали.
– Не понимаю, о чем вы говорите.
— Я тоже хочу с вами, — вдруг заявила Диана.
Он смеется:
— Вот еще, выдумала, — сказал Виталий. — Нельзя тебе…
– Ясно, понял. Красавчик не знает, что ты пляшешь голая?
Они зашли в подъезд, и голоса их затихли.
Он вынимает из внутреннего кармана пиджака визитку и дает мне:
Следующий день выдался пасмурным, но теплым — типичным для октября. Неподалеку от въезда на стройку столпилась сотня жителей микрорайона. Они чего-то ждали. Напротив, через дорогу, из служебного входа в театр выглядывали любопытные охранники и гардеробщица. Несколько артистов распахнули окна своих гримерных комнат, посмотрели, подождали и опять закрылись.
– Мой номер. Звякни как-нибудь.
Прохожие наблюдали сборище людей, таких разных — спокойных и сердитых, молодых и пожилых, трезвых и слегка под градусом — с любопытством, явно не понимая, что тут будет происходить. Наконец чуть в стороне парень взгромоздился на три сложенных шатких ящика, поднес ко рту громкоговоритель, называемый в народе «матюгальник», и начал митинг.
Он шлепает меня по заду и уходит, а я стою как вкопанная, разинув рот и дрожа.
— Киев в опасности! — заявил он без долгих предисловий, сразу беря быка за рога. — Власть распродала исторические места города, наши дворы! Уничтожается самое дорогое — память!..
Когда наконец я возвращаюсь за наш столик, то вижу, что Гэбриел заказал дижестивы – калуа и кофе. Я залпом выпиваю ликер, и он слегка обжигает горло.
Он говорил много и яростно. Упомянул о Комитете всемирного наследия ЮНЕСКО, который призвал Украину ввести мораторий на все подобные строительства, и подробно перечислил, какие именно. Собравшиеся недоумевали: они пришли сюда не для болтовни. Затем активист объявил, что теперь все жители во главе с ним, представителем гражданского сопротивления, и юристом пройдут на стройку и потребуют предъявить всю разрешительную документацию.
– Поехали домой, закончим день, как начали, – говорит Гэбриел.
Мы встаем, и я замечаю, что стол, за которым сидел тот человек и его компания, уже свободен. Мы с Гэбриелом выходим из ресторана, взявшись за руки, но визитка в кармане жжется как огонь.
Народ двинулся к воротам, и навстречу сразу выбежали парни в пятнистой форме. В руках у них были черные милицейские дубинки. За спинами парней прятался мужчина, по виду большой начальник: очень полный, в дорогой чистенькой одежде, окруженный тремя мужчинами в черном. У мужчин были совершенно равнодушные лица, у каждого в ухе торчал наушник на витом проводке. Это были телохранители. Мужчина вытянул лицо, украшенное острым птичьим носом и тремя подбородками, в сторону возмущенного народа и крикнул:
— Вы не имеете права ничего у нас спрашивать! Документы есть, я покажу их только представителю власти! А это частные владения, и я, директор строительства, требую немедленно их покинуть!
18. Джулиан
— Какие на фиг частные владения?! — крикнул кто-то из толпы. — Это наш город, земля принадлежит Киевсовету!
Едва Джулиан заехал на свое парковочное место у больницы, у него зазвонил мобильник. Он увидел, что звонят из школы Валентины, и поспешил ответить.
Директор хотел что-то ответить, но толпа ринулась внутрь. Раздались крики, мат. Охранники в пятнистом ловко орудовали дубинками, нанося удары по предплечьям и голеням, то есть самым болезненным местам. Некоторых все же удалось схватить и обезоружить. Началась дикая свалка.
– Доктор Хантер слушает, с Валентиной все в порядке? – выпалил он.
Директор испуганно отступил и скрылся за вагончиками на колесах. Телохранители последовали за ним, не вмешиваясь в столкновение. Потом охранников прибыло, и жители домов начали отступать: все-таки большинство из них были женщины или мужчины в пенсионном возрасте. Только давешний Виталий скалой стоял чуть сбоку и отшвыривал очередного пятнистого с дубинкой, как щенка. Но и на стройку войти не пытался. Казалось, он пришел сюда из чувства долга, но толком не знал, что делать. На острие армии наступающих горожан барахтались юристка и гражданский сопротивленец, они что-то кричали и размахивали бумагами, охранники их сдерживали.
– Да-да. Это доктор Соммервил. С Валентиной все хорошо, но кое-что случилось. Вы могли бы приехать в школу?
— Виталя! — послышался женский голос.
Он уже разворачивал «ягуар» обратно, по направлению к Сторроу-драйв.
Парень оглянулся. Его беременная жена помахала рукой и устремилась к нему, протискиваясь сквозь толпу.
– Конечно. А что случилось?
— Уходи немедленно! С ума сошла! — закричал Виталий.
Воспользовавшись моментом, его толкнули, и он не удержался на ногах, упал. Правда, сразу же вскочил и побежал к жене. Но в ту сторону уже двигалась цепь из пяти пятнистых защитников строительства. Они сцепились локтями и напирали на поредевших нападающих. Все произошло очень быстро. Диану толкнули в живот, она упала, закричала. Закричал, как раненый зверь, Виталий, бросился к ней, нанося по пути жестокие удары, от которых падали, как подкошенные, и чужие, и свои.
– Я предпочла бы рассказать при встрече. Но уверяю вас, паниковать не стоит.
— Дианка! — Он подхватил ее на руки. — Как ты?!
Чего только он не передумал за те двадцать минут пути, что отделяли больницу от частной школы в Бруклайне. Что такого могла натворить второклассница? Он припарковался, взбежал по ступеням и нетерпеливо ударил по звонку. Охранник впустил его, проверил права, сфотографировал его камерой компьютера и напечатал временный пропуск.
— Живот…
Женщина на ресепшене говорила по телефону. Он ждал, пока она закончит, нетерпеливо постукивая ногой. Наконец она повесила трубку и посмотрела на него:
— Кто-нибудь, вызовите «скорую»! — заревел Виталий.
– Чем я могу вам помочь?
Драка прекратилась, люди отступили, образовав полукруг. Потом, покачивая головами, принялись расходиться. Стоявшие на другой стороне улицы милиционеры решили, что можно уже и вмешаться. Несколько человек в форме подошли поближе, остальные что-то озабоченно докладывали по своим рациям.
– Я доктор Хантер. У меня встреча с директором.
Виталий держал плачущую Диану и смотрел на людей так, что вокруг него очень быстро образовалось пустое пространство. Наконец подъехала «скорая», и супругов забрали…
Она набрала номер и что-то тихо сказала, потом снова обратилась к нему:
Юристка и активист стояли у театра в одиночестве. На них глядели издалека, но пока не подходили.
– Присядьте, она скоро придет.
— Ужасно как все вышло, — вздохнула девушка.
— Не парься, Таня. Вышло как обычно.
Он вздохнул и, изнывая от нетерпения, сел в кресло, обитое искусственной кожей. Через несколько минут вошла директор и протянула ему руку. Она повела его к себе в кабинет, закрыла дверь, села за стол и сложила руки перед собой.
— Беременных в живот не бьют! Сережка, как ты можешь быть спокойным?
– Доктор Хантер, мы с пониманием относимся к ситуации Валентины, я хочу, чтобы вы это знали. Мы думали, она приспосабливается и приходит в норму. Но сегодня она ударила другого ребенка.
Он пожал плечами.
– Что?
— А чего горевать? Из-за этой будущей мамаши возмущение еще больше возрастет, что нам на руку. Ряды наших сторонников увеличатся, волонтеров прибавится…
Валентина такая ласковая девочка, Джулиан не в состоянии был даже представить, что могло толкнуть ее на жестокость.
— Но она же беременна! Что, если…
– Из-за чего? Что случилось?
— Сама виновата. Нечего было переться в толпу.
– По словам учительницы, они гуляли на улице в перемену и кто-то из детей спросил Валентину, что она принесет на завтрак мам и дочек – это на следующей неделе.
Таня пихнула его локтем в бок.
Джулиану кровь бросилась в лицо.
— Ты, жестокая скотина!
– Почему же учительница не позвонила мне и не предупредила об этом завтраке? Как можно быть настолько бестактной?
— Я прагматик. Теперь в прессе поднимется волна, строительство вместе с его охранниками обольют помоями, прокуратура вынуждена будет отреагировать.
Директор подняла руку:
— Да, но какой ценой?.. Это безнравственно!
– Прошу вас, дайте мне договорить. Разослать уведомления должны были как раз сегодня, но вообще это день прав и возможностей женщин, так что дети могут привести любую женщину, кого захотят. Многие приводят мам, потому Эмма и задала Валентине такой вопрос.
Сергей вздохнул.
– Хорошо, и что ответила моя дочь?
— Может быть. Но не мы все это начали, так что не мы отвечаем за цену. Нам объявили войну. Понимаешь ты? Это настоящая гражданская война. И мы обязаны использовать любые методы. Нравственные или не очень. Главное — победить.
– Валентина ответила, что приведет вас, а Эмма сказала, что так нельзя, потому что вы не женщина.
— Ты уверен в победе?
Доктор Соммервил сделала паузу:
— Я не уверен, что мы победим. Они слишком сильны, а нас слишком мало. Но мы можем выиграть хоть несколько сражений. — Он помолчал. — А иначе вообще какой смысл?
– Потом она сказала, что Валентина дурочка. Наверное, поэтому мама ее и бросила. И тогда Валентина ударила ее по лицу.
В больнице у Дианы начались преждевременные роды. В пять месяцев ребенок не выживает, сказали Виталию врачи, но можно, если все будет хорошо, дорастить его в специальной камере…
У Джулиана отвисла челюсть. Неудивительно, что бедный ребенок защищался.
Всю ночь Виталий мерил шагами длинный больничный коридор. Не присаживаясь, не выходя в ночной супермаркет, не разговаривая ни с кем. Врачи работали в операционной, с ними поговорить было нельзя. Утром хирург, пошатываясь, вышел и покачал головой. Спасти не удалось. И ребенок, и мать умерли. Какие-то осложнения.
– Я не оправдываю насилие, но вы не можете не видеть, что ее спровоцировали. Надеюсь, вы и с родителями Эммы поговорите об агрессии.
— Мы сделали все, что могли. Примите мои соболезнования…
«Мелкая социопатка», – чуть не добавил он.
Виталий перестал дышать. Его лицо побелело, глаза сползлись к переносице. Он застыл, как камень.
– Разумеется. Мы не миримся с буллингом, и Эммой займутся. Однако мы ни при каких обстоятельствах не потерпим в школьном сообществе физического насилия. Уверена, вы понимаете, что безопасность учеников превыше всего.
— Сестра! Скорее сюда! — закричал хирург…
– Вы хотите исключить Валентину?
* * *
Она наклонилась вперед.
Вечером Вера позвонила Андрею.
— Ну что? Когда ты освободишься? Помнишь, мы в кино собирались.
– Нет. В стандартной ситуации исключили бы, но вы всегда были другом нашей школы, и у Валентины особая ситуация, поэтому мы только отстраним ее от уроков до конца недели. И, прежде чем вернуться, пусть пообщается со школьным психологом.
Молчание. Потом он ответил:
— Э… Прости, милая. Не получается. Ну никак, честно. Работы выше крыши. Как раз с одним клиентом закончил, а через полчаса еще подъедут.
Джулиан смотрел на нее так, будто она спятила. Чтобы он позволил какому-то школьному мозгоправу лезть в голову дочери – да никогда. Это было оскорбительно. Джулиан сделал глубокий вдох, приказывая себе сохранять спокойствие.
Теперь уже Вера замолчала.
— Он неожиданно позвонил, — оправдывался Двинятин. — Это давний знакомый, у него акита-ину, редчайшая порода собак. Таких в Киеве всего несколько. Надо посмотреть, там проблемы…
– Валентину жестоко спровоцировали, и она всего лишь ребенок. Дети импульсивны, ее поступок – ошибка, но не патология. Я не хочу давать ей повод думать, что она какая-то неправильная. Кроме того, я не знаю, какая профессиональная подготовка у вашего психолога, но я ее видел, и на вид ей лет двенадцать. Удивлюсь, если она окончила школу больше года назад.
Вера не хотела говорить все, что об этом думает, по телефону. По телефону такое нельзя. Слишком легко бросить резкое слово и отключиться. Слишком просто, когда не смотришь в глаза.