– Я нашел Бена Крейвена.

Она знала, что имя должно ей о чем-то говорить, но не могла вспомнить. Он наблюдал за ней. Вера чувствовала, что он доволен собой. Сдается мне, ты слишком много о себе воображаешь.

– Парень, в которого она была влюблена в выпускном классе. Которым была так одержима, что испортила себе все оценки.

– Конечно, – сказала она так, будто сразу поняла, о ком речь. Прозвучало неубедительно. – Что с ним стало?

– Он поступил в университет в Ливерпуле. Учился на специалиста по социальной помощи. Угадайте, чем он сейчас занимается? – Он посмотрел на них, наслаждаясь моментом, прежде чем ответить на свой собственный вопрос. – Он работает в отделении психиатрии в Сент-Джордже. В больнице, где лечился Люк Армстронг.

– Он работал с Люком? – Вера была не в настроении играть.

– Не знаю. Я пока не успел с ним поговорить.

– Не надо. Сначала я поговорю с Джули. Не хочу, чтобы мы его спугнули.

Почему Джо не сказал ей об этом, как только узнал? Она хотела потребовать объяснения, но не здесь, не перед всеми. «Он слишком расслабился, – подумала она. – Заборзел. Думает, со мной уже можно не считаться». Видимо, он почувствовал ее гнев, потому что добавил извиняющимся тоном:

– Я только сейчас поговорил с его мамой, буквально перед совещанием.

«Я тоже не очень-то с ним считаюсь, – подумала она. – Отношусь к нему по-свойски, ожидаю от него больше, чем следует».

– Жена Сэмюэла Парра покончила с собой, – сказала она. – Я хочу узнать предысторию, как именно она умерла. Чарли, разберешься с этим?

Он кивнул и накорябал что-то на клочке бумаги.

– Что-нибудь с маяка? Кто-нибудь видел убийцу с телом девушки под мышкой?

Она знала, что это не смешно, но ей все это начинало действовать на нервы. Хладнокровие убийцы. Его наглость.

– Пока ничего интересного. Кто-то сказал, что там около часа работали водопроводчики. Проверю, не видели ли их ребята чего.

– Ну, – весело сказала она, – нам всем есть чем заняться…

Чарли снова откашлялся. Казалось, у него в горле постоянно комок какой-то слизи.

– Есть кое-что еще. Может, это ничего и не значит.

– Ну, Чарли, вываливай!

И тут же подумала – только не в буквальном смысле, дорогой.

– Я нашел вот это среди бумаг, которые принесла поисковая команда, – сказал он. – Я подумал, раз цветы, то это может быть важно.

Он показал прозрачный пластиковый пакет. В нем была кремовая открытка формата А3, к которой был прикреплен засушенный цветок. Желтый, нежный. «Какой-то горошек», – подумала Вера. В детстве все обожали засушивать цветы. Их научила одна учительница. Кладешь цветок между двух листов промокашки, сверху ставишь тяжелые книги. У Веры в доме было много таких, но она никогда не понимала, в чем смысл. Разбираясь в доме после смерти Гектора, она наткнулась на свою попытку сделать такой цветок в одном из его полевых справочников. Примула, спрессованная в книге и забытая меж страниц на тридцать лет. Она отправилась на костер вместе с остальным барахлом.

– На обороте что-нибудь есть?

Чарли развернул пакет. Три крестика «XXХ» черной тушью – символические поцелуи. Такую открытку мог сделать ребенок для своей мамы. «Но здесь что-то другое, – подумала Вера. – Символ любви?»

– Она была в конверте?

– Нет, просто так.

– Значит, никаких надежд на следы ДНК.

– Это ведь наводит на Питера Калверта, нет? – осторожно сказал Джо Эшворт.

– Возможно.

Она с трудом могла представить, как этот заносчивый профессор мастерит такую открытку. Наверняка он насмехается над подобными вещами.

– Может, Лили сделала ее сама, но не успела отправить. Или готовила что-то для урока в школе. Отнесите это криминалистам. Может, они что-нибудь скажут про клей.

Все ушли, а она все еще сидела за столом. Налила себе остатки кофе из термоса и не спеша пила. Она не могла избавиться от чувства, что с ней кто-то играет. Она была фишкой в чьей-то изощренной настольной игре. Настоящие убийства выглядят иначе. Они жестокие, грязные. Обычно незапланированные и всегда уродливые. Она постаралась вспомнить Джули Армстронг, которая сидит, уставившись в телевизор, в гостиной в Ситоне; Денниса Марша, который прячется в своей теплице, и попыталась убедить себя, что она не упивается каждой минутой этого дела.

Глава двадцать шестая

Доктор дал Джули таблетки, чтобы она могла уснуть. Каждый вечер она думала, что они не сработают, а потом внезапно засыпала. Как будто ее ударили по голове, и она вдруг потеряла сознание. Тем утром она впервые вспомнила свой сон. Она проснулась резко, как и всегда после приема лекарства. Было раннее утро. Пели птицы, а машин еще не было слышно. Занавески были тонкие, сквозь них снова светило яркое солнце.

Первая ее мысль была о Люке, как и каждое утро после его смерти. Он в ванне, тяжелый аромат масел, запотевшее зеркало, с которого на раковину стекают капли воды. Но она сразу вспомнила, что ее сон был не про него. Ей снился эротический сон, как будто продолжение тех фантазий, которыми она упивалась после ухода Джеффа, когда думала, что у нее больше никогда не будет секса с мужчиной. В этом сне они с Гэри гуляли по ночному пляжу. Над горизонтом висела большая луна, доносился шум волн. Как в каком-то дешевом женском журнале, которые ее мама любит брать в долгие поездки.

Но потом сон изменился, они оказались среди дюн и занимались любовью. Она помнила ощущение тяжести его тела, песка под спиной и плечами, его языка у нее во рту. Сон был таким ярким, что казался скорее воспоминанием о реальном событии. Лежа в кровати, она положила правую руку на левую грудь и почувствовала, как она напряжена, как будто ее действительно сжимали и ласкали. Рука двинулась вниз живота, между ног. Но Джули остановилась. Ее пронзило чувство вины. Что она делает? Как она вообще может думать о сексе в такой момент? Что она за мать? Надо было тогда выставить Гэри за дверь. Что за наваждение заставило ее впустить его в дом?

Она посмотрела на часы у кровати. Почти шесть часов. Она взяла пульт, и переносной телевизор на комоде ожил. Сквозь дрему она смотрела на меняющиеся картинки, но не слышала слов. Потом в комнату зашла мать с чашкой чая и грудой писем. Опять открытки. Наверняка это все друзья, шлют слова поддержки, говорят, как им жаль. Она знала, какие там открытки. С изображениями крестов, церквей и лилий. Она не была в церкви с тех пор, как крестили Лору, и не понимала, что такого в смерти заставляет всех вспомнить о религии. Она была не в состоянии открыть почту и сложила новую порцию в кучу нераспечатанных конвертов у кровати.

Все утро она пыталась избавиться от мыслей о Гэри. Похоже, ее мать заметила, что сегодня она беспокойнее обычного, и попыталась ее отвлечь. Или, может, она решила, что Джули достаточно похандрила и пора брать себя в руки. Она была несентиментальна и вспыльчива. Она вытащила Джули на завтрак, заставила собрать обед для Лоры. Когда девочка ушла в школу, Джули все еще сидела за кухонным столом, уставившись в пространство. Мать принесла стопку писем и открыток из спальни.

– Нужно на них ответить, Джули. Нельзя просто игнорировать. Это невежливо.

Интересно, где Гэри сегодня. У нее был его телефон, ведь так? Можно было бы позвонить ему. Она представляла, как он приедет и заберет ее с собой на работу. Там будет темно, будут вспышки огней и рок-группа. Громкая музыка, которая унесет все ее мысли. Вибрация басов будет отдаваться в теле. Потом ее снова кольнуло чувство вины, и в качестве наказания она села за стол, как велела ей мать, поставила рядом чашку кофе с молоком и начала смотреть открытки.

Когда зазвонили в дверь, сердце подскочило. Гэри вернулся. Мать была наверху, заправляла постели, и крикнула:

– Не волнуйся, я открою.

Джули не сдвинулась с места, заставляя себя дышать медленно, снова и снова повторяя себе, что в такой ситуации думать о мужчине неправильно. Потом она услышала голос Веры Стенхоуп, такой громкий, что его было слышно на всю улицу, и чуть не разрыдалась.

Вера прошла в кухню и села рядом с ней.

– Извините, что снова отвлекаю, дорогая. У меня еще пара вопросов.

Потом она заметила, чем занята Джули, посмотрела на открытку на столе.

– Симпатично. Сегодня пришло?

Джули посмотрела на открытку. На этот раз без церквей. Одна из этих модных открыток ручной работы, которые стоят кучу денег. Прессованный цветок на толстом кремовом картоне. Она хотела поднять ее и посмотреть, что написано на обороте, но Вера ее остановила, положив на руку Джули свою огромную лапу.

– Подождите, милая. Это может быть важно. Ее доставили сегодня?

– Не уверена, – сказала Джули. – Они начали приходить в субботу, у меня не было сил их смотреть.

– Конверт еще у вас?

– Да, вон там, на столе.

Она как зачарованная наблюдала за тем, как Вера достала из кармана ручку, перевернула ей конверт и посмотрела на марку и адрес. Джули не понимала, что такого важного может быть в этой открытке, да и ей было плевать. Она смотрела в окно. Вдали по полю кругами ездил трактор.

– Она адресована не вам, – услышала она слова Веры. – Она адресована Люку.

Тогда Джули все же взглянула на конверт. Он был белый, не кремовый, и, казалось, не подходил к открытке.

Он был подписан черными чернилами, прописными буквами. ЛЮКУ АРМСТРОНГУ, ЛОРЕЛ-УЭЙ, 16, СИТОН, НОРТУМБЕРЛЕНД. Индекса не было.

Она посмотрела на Веру.

– Адрес неправильный, – сказала она. – Это не Лорел-Уэй, это Лорел-авеню. Лорел-Уэй находится за школой.

Она все еще не понимала, почему это так важно.

– Ее отправили в среду, – сказала Вера. – Марка первого класса. Если бы не ошибка в адресе, ее доставили бы в четверг.

– Если бы ее доставили в четверг, Люк посмотрел бы ее. Я бы ни за что не вскрыла письмо, адресованное ему. Я бы и сейчас не вскрыла, наверное, если бы обратила внимание. Я просто думала, что это для меня, – она смотрела на нахмурившуюся Веру. – Она пришла вместе с остальными в субботу. Наверняка. Это важно?

– Может, и нет, милая. Давайте посмотрим, что тут пишут. Нет ли у вас пинцета?

Джули пошла наверх за пинцетом, радуясь, что что-то происходит. Мать была в ванной. Джули услышала, как льется вода, как мать брызгает чистящим средством из пульверизатора. Она чистила ванну каждый день, нагнувшись над ней, оттирала стенки, чуть ли не сдирая эмаль. Это не имело значения. Джули все равно не сможет снова ей пользоваться. Но дверь в ванную комнату была закрыта, так что, по крайней мере, ей не пришлось объяснять, что происходит. Она вернулась на кухню, Вера осторожно взяла открытку пинцетом и перевернула ее. На обороте было пусто.

– Может быть, это какая-то шутка, – сказала Джули.

– Да, может быть. Но я возьму ее с собой, если вы не против. Проверим ее.

На мгновение Джули охватило любопытство, но это сразу прошло. Правда, какая разница, чем там занимается инспектор? Она поднялась с кресла и подошла к чайнику, чтобы сделать Вере кофе. Когда она вернулась с кружкой в руке, открытка и конверт уже исчезли.

– Вы сказали, что хотите задать какие-то вопросы?

Ей не было интересно, просто хотелось, чтобы с этим было покончено как можно скорее. Но зачем? Чтобы она смогла вернуться в свой мир фантазий о бездумном тяжелом металле и мальчике, за которым она гонялась по детской площадке, когда ей было шесть? Она открыла банку с печеньем и подтолкнула ее к Вере. Та взяла шоколадное печенье, макнула его в кофе и быстро откусила, пока оно не развалилось.

– У Люка был социальный работник?

– Была одна, заходила, когда у него только начались проблемы в школе. Любопытная корова, – Джули не вспоминала ее уже много лет. Она ходила в длинных кардиганах и туфлях без каблука, в толстых колготках странных цветов. Сбоку на носу у нее была бородавка. Джули про себя звала ее эта ведьма. – Я не помню, как ее звали.

– А в последнее время?

– Мне не нужен был социальный работник. Я сама справлялась, – она посмотрела на Веру с подозрением. – И мне не нужно, чтобы кто-то лез в нашу жизнь сейчас. Хватит с меня того, что тут поселилась моя мать.

– Я знаю, что вы справляетесь, – сказала Вера таким тоном, что Джули поняла, что она говорит это всерьез. – Но мы ищем связь между Люком и убитой девушкой. Это может помочь нам выяснить, что произошло. Вы не общались с соцработниками из больницы?

– Не думаю. Но это возможно. В смысле это ведь не как в настоящей больнице, где медсестры носят форму и можно сразу понять, кто есть кто. Там они все выглядят одинаково. Врачи, медсестры, психологи. Все такие молодые, как будто только школу окончили. У них были бейджи с именами, но я никогда на них не смотрела. Голова была так забита, что я не запомнила бы. И каждый раз там были какие-то новые люди.

– Речь о молодом человеке, – сказала Вера. – Недавний выпускник университета. Зовут Бен Крейвен. Вам это имя ни о чем не говорит?

Джули хотела помочь. Хотела заставить Веру улыбнуться, порадовать ее, но, когда она думала об этих посещениях в больнице, все было как в тумане. Она помнила только спертый запах сигарет и старой еды и огромные испуганные глаза Люка.

– Извините, – сказала она. – Может, он и был там. Я не знаю.

– Но он никогда не приходил домой?

– О нет, – в этом Джули была уверена. – Он никогда не приходил к нам домой. По крайней мере, при мне.

– Если бы кто-то приходил, пока вы были на работе, Люк рассказал бы об этом?

Джули задумалась.

– Не уверена, – сказала она. – У него мысли надолго не задерживались. Он их не помнил. Не то чтобы он захотел бы это скрыть, просто ему не пришло бы в голову рассказать.

– Может, Лора знает?

– Люк вряд ли рассказал бы ей.

Воцарилась тишина. Она видела, что инспектор собирается уходить, но теперь ей не хотелось ее отпускать.

– Если что-нибудь узнаете, вы придете ко мне и расскажете? Сразу же?

Вера встала и отнесла свою чашку в раковину, чтобы ополоснуть.

– Конечно, – сказала она. – Сразу же.

Но, произнося эти слова, она стояла к ней спиной, и Джули не была уверена, что Вера говорит правду.

Глава двадцать седьмая

Фелисити посадила Джеймса на школьный автобус и медленно пошла по переулку к Фокс-Миллу. После дня рождения Питера ничего особенно не изменилось. Она по-прежнему стирала, закупалась и готовила каждый вечер. Следила, чтобы Джеймс делал домашнее задание, и за ужином спрашивала Питера, хорошо ли прошел день на работе. Лежала рядом с ним в кровати.

Накануне вечером она попыталась поговорить с ним о мертвой девушке. Сквозь открытое окно доносился запах сада, скошенной травы, жимолости и едва уловимый запах моря. Воображение уносило ее обратно к наблюдательной вышке, к чистому соленому воздуху, водорослям и цветам на воде.

– Как думаешь, они уже знают, кто ее убил? – спросила она.

Она лежала на спине, уставившись в потолок. Она знала, что он еще не спит, но он так долго не отвечал, что она задумалась, не притворяется ли он спящим.

– Нет, – сказал он наконец. – Похоже, они понятия не имеют. Они приходили ко мне сегодня. Та женщина-инспектор и молодой человек.

– Зачем? Что они сказали? – Она повернулась к нему лицом. В темноте были видны лишь его очертания. Раньше она дотронулась бы до него, провела бы пальцем по лбу, векам, по шее. По губам и внутри рта. Ей нравилось прикасаться к его коже кончиками пальцев. Но сейчас даже их стопы не соприкасались.

– Они спросили, могу ли я определить, что это были за цветы. Не знаю… Возможно, это был просто предлог.

– Но они же не думают, что с этим связан кто-то из нас.

– Нет, – сказал он спокойно. – Конечно нет.

И он обнял ее так, как делал это, когда они только поженились. Отец, утешающий дитя. Она лежала тихо, делая вид, что ее и правда это утешает.

Спускаясь по дороге, то попадая в тень, отбрасываемую кустами бузины, то снова на солнце, она думала, что на первый взгляд ничего не изменилось, но на самом деле никогда уже не будет так, как прежде. Эта мысль сразу же показалась ей мелодраматичной глупостью. Проблема только в том, что ей не с кем об этом поговорить. Конечно, она рассказала подругам, что обнаружила тело. На самом деле за последние пару дней она говорила об этом так часто – по телефону, на кухнях за чашкой кофе или бокалами вина, – что уже не помнила, как это было на самом деле. Возможно, она даже слегка приукрасила эту историю, чтобы произвести впечатление. Но чем она не могла поделиться с друзьями, так это подозрением, которое затаилось в глубине ее души, что кто-то из ее знакомых может быть убийцей. Так же, как никому из друзей она не рассказывала о своем романе с Сэмюэлом.

Вернувшись в пустой дом, она подумала, что ей просто нужна компания. День рождения Питера был испорчен убийством. Нужно организовать вечеринку, барбекю, снова позвать ребят, чтобы все прошло как положено. Но в этих планах она уловила оттенок отчаяния и поняла, что, если воплотит их, вечер будет ужасным, хуже, чем в прошлый раз. Окончится провалом. Потом она подумала пригласить к ним дочерей, вместе с их мужьями и детьми. Можно было бы устроить большой семейный праздник. По крайней мере, в роли матери и бабушки она чувствовала себя уверенно. Надо вечером поговорить об этом с Питером. Будет что обсудить. Чем заполнить ужасную тишину за ужином.

Когда Джоанна, ее младшая дочь, приезжала к ней со своим парнем, они всегда останавливались в коттедже. Это была традиция, которая зародилась, когда Джоанна только поступила в университет. Однажды она приехала на выходные с группой друзей, и Фелисити подумала, что так от них будет меньше хлопот. Там они смогут гулять всю ночь, пить и слушать музыку, не отвлекая Питера и не мешая спать Джеймсу. Поэтому теперь Фелисити решила подготовить домик к приезду гостей. Положила тряпки, совок для мусора, щетку, салфетки и полироль в ведро и пошла через луг к коттеджу. Ее мать, на коленях драившая церковные скамьи для важных гостей, на которых никто никогда не сидел, говорила об исцеляющей силе уборки. Пришло время проверить это на практике.

Она не была в коттедже с того дня, когда Вера Стенхоуп попросила показать его. Никто не останавливался там с Рождества. Несмотря на погоду, в домике пахло влагой и плесенью. Раньше она этого не замечала. Возможно, это и отпугнуло Лили Марш. Возможно, поэтому она убежала, не дав Фелисити ответа. Она прижала дверь камнем, чтобы она не закрывалась, и распахнула все окна. Через открытую дверь слышался шум воды от ручья. Казалось, будто он стал ближе.

Она разобрала постель, сложила простыни и наволочки стопкой на нижней ступеньке лестницы, протерла пыль на комоде, натерла его воском. Потом встала на стул и помыла окно в спальне, открыв створку, чтобы протереть его и снаружи. Настроение стало подниматься. Она заметила, что напевает песенку, которую Джеймс принес домой из школы. Она достала метлу из шкафа на кухне и залезла под кровать, собирая в кучку пыль с деревянного пола. Потом смела ее в совок, вспомнила, что не взяла с собой мешок для мусора, и аккуратно понесла совок вниз.

Она вымыла кафель в ванной, протерла плиту и кухонные шкафы, намела еще одну гору пыли. Потом решила, что пора выпить кофе. В домике была банка растворимого и сухое молоко, но она заслуживала большего. Она оставила коттедж открытым и вернулась в дом. Высокая трава щекотала ей голые ноги.

Она поставила чайник и проверила телефон. Одно сообщение. От Сэмюэла. Как всегда вежливый и отстраненный. Если не трудно, перезвони мне, когда будет минутка. Ничего срочного. Но даже это ее взволновало. Наверное, он хочет с ней встретиться. Она представила, как входит в его дом в Морпете и он приветствует ее. Она набрала его номер. Ответа не было. Она была разочарована, но в то же время довольна. Попробует еще раз потом – будет что предвкушать. Отложенное наслаждение. Она налила кофе в термокружку. Хотела взять ее в коттедж и выпить кофе, сидя на лестнице и глядя на воду. Как по-детски проходило это утро. Мэри Барнс наверняка устраивала в домике весеннюю уборку несколько месяцев назад и могла бы убраться снова, если бы Фелисити сказала, что приедет Джо. Этим утром она вела себя как маленькая девочка, которая играет в домохозяйку. В последний момент она вспомнила, что ей понадобится мешок для мусора, и вернулась за ним.

Она пила кофе и думала о Сэмюэле, его длинной худощавой спине, изящных позвонках. «Как девчонка, – подумала она. – Ну правда, пора уже повзрослеть». Но она улыбнулась. Вернулась в коттедж и закрыла окна. Смыла отбеливатель в туалете. Смела пыль в совок и вытряхнула ее в мешок. И увидела что-то блестящее. Она положила совок, нагнулась и вытащила предмет из мусора. Кольцо. Очень симпатичное. Сине-зеленые камни в овальной серебряной оправе. В стиле ар-деко. Смутно знакомое. «Наверное, кто-то из девочек потерял», – подумала она, довольная, что нашла его. Скорее всего, Джоанна. Она любит такие вещи. Как неосторожно с ее стороны, даже не заметила, что оно пропало.

Только вернувшись в дом и усевшись в спальне на плетеное кресло рядом с телефоном, чтобы снова позвонить Сэмюэлу, она вспомнила, где видела кольцо. Оно было на пальце Лили Марш. Фелисити заметила его, когда Лили потянулась помочь Джеймсу со скрипкой после того, как они вышли из автобуса. Ей втайне захотелось это кольцо уже тогда. Наверное, оно свободно болталось на ее пальце и соскользнуло во время экскурсии по дому. Фелисити положила его на кровать. На плотном белом покрывале из хлопка кольцо смотрелось великолепно. Ей захотелось оставить его себе. Она надела его на средний палец. Село идеально. Кто об этом узнает? С тех пор, как начался ее роман с Сэмюэлом, разного рода проделки казались более возможными. Она упивалась тем, что вела себя вопреки своей репутации, вопреки ожиданиям ее семьи и друзей, которые описали бы ее как «очень хорошего человека». Не снимая с пальца кольцо, она набрала номер Сэмюэла. Он тут же ответил.

– Парр.

– Это Фелисити. Перезваниваю, как ты просил.

Она всегда называлась по имени, хотя знала, что он наверняка узнал ее голос. Даже когда рядом никого не было, они притворялись, что между ними нет ничего, кроме дружбы. Пока не оказывались вдвоем в его доме.

– Спасибо, что перезвонила мне, – он помолчал. – Хотел убедиться, что ты в порядке. После той неприятной истории в пятницу вечером.

– Ах да, – ответила она. – Ты знаешь, в порядке…

– А Джеймс?

– Он тоже в порядке.

– Ты ничего больше не слышала от полиции?

– Они приходили вчера к Питеру на работу.

– Ко мне инспектор тоже приходила. Домой, – Фелисити на мгновение почувствовала отвращение. Это почти кощунство – эта огромная, уродливая тетка сидела среди прекрасных вещей Сэмюэла. Он продолжал: – Я не совсем понял, что ей было нужно.

Она не знала, что сказать, и как-то сами собой у нее вырвались слова о том, что крутилось у нее в голове.

– Я только что нашла украшение, принадлежавшее Лили Марш. Кольцо. Оно было в коттедже. Наверное, соскользнуло, когда я показывала ей дом.

– Ты сказала полиции? – волнение в его голосе ее удивило.

– Нет, пока нет, – она продолжала говорить легким, игривым голосом. – Оно такое красивое.

– Не вздумай оставить его себе! – Он был потрясен. – Ты должна им рассказать. Прямо сейчас. Иначе они подумают, что тебе есть что скрывать.

– Неважно. Они же знают, что она была в коттедже.

– Все равно, – сказал он. – Они решат, что это улика.

– Хорошо. Я просто дразнила тебя.

Она подумала, как благородно и высокоморально он может себя вести.

– А я просто волнуюсь за тебя, – это было самое интимное, что он когда-либо говорил по телефону, и она с удивлением почувствовала, что тронута. – Пожалуйста, позвони инспектору Стенхоуп. Сейчас.

– Хорошо.

– Обещаешь?

– Да, – сказала она. – Я обещаю.

И добавила:

– Ты сегодня свободен после обеда?

– Нет, у меня встреча.

Она не поняла, говорит он правду или все еще нервничает из-за того, что они вместе. Возможно, он представил, как инспектор стучит в его дверь, требуя открыть, пока они занимаются любовью. Он терпеть не мог, когда его заставали врасплох. Она подумала, что ее отношения с Сэмюэлом тоже изменились после обнаружения тела Лили Марш.

– Мне пора, – сказал он. – Меня ждут.

Он повесил трубку, не попрощавшись.

Какое-то время она сидела, глядя в окно на маяк, поблескивающий в дрожащем от жары воздухе, а потом снова взяла телефон, чтобы позвонить в полицию.

Глава двадцать восьмая

Вера договорилась встретиться с Беном Крейвеном в амбулаторном психиатрическом центре. Раз в неделю он принимал там пациентов, которых выписали из больницы. Центр находился на окраине одного прибрежного города, который когда-то славился своими доками. Теперь он был известен только как столица наркоторговли северо-востока.

По дороге она остановилась у библиотеки в центре города, готического здания из красного кирпича с часами на башне и огромной картиной с парусником в лобби. Она нашла собрание коротких рассказов Сэмюэла Парра на полке с маркировкой «Местные авторы». Интересно, что он думает об этом. Была ли это честь для него? Или это означает, что он недостаточно хорош, чтобы стоять на полках с настоящими писателями? Она с минуту постояла над книгой, но не смогла найти рассказ, который слышала по радио. В конце концов, она решила взять книгу с собой. Когда она вручила книгу и свой читательский, библиотекарь сказала:

– Такой приятный человек. Он приходил сюда в прошлом году, читал свои произведения. И он ведь тут работает.

Тут Вера задумалась о своем последнем разговоре с Сэмюэлом Парром. Он сказал, что сообщит ей, что читала Лили. Ей было это любопытно, но теперь еще и стало интересно, что ответит на ее просьбу Парр, и она решила довести дело до конца. Сев в машину, она позвонила в библиотеку Морпета и попросила его к телефону.

– Ах да, инспектор. Сейчас я проверю систему. Как ее звали? Лили Марш?

«Ну что за игры, – подумала она. – Конечно, ты помнишь, как ее звали. Ты же нашел ее тело».

– На ее билете книги не числятся, инспектор. Боюсь, я ничем не могу вам помочь.

Она положила трубку с непонятным чувством разочарования.

В здании амбулаторного психиатрического центра раньше располагался детский сад, и, зайдя внутрь, Вера испытала неприятное чувство, как будто все здесь, включая персонал, вернулись в раннее детство. В одном из кабинетов шел урок рисования. На пациентах были красные фартуки для защиты одежды. Они рисовали толстыми кистями и яркими акриловыми красками. В другом было что-то вроде урока музыки, с бубнами, тарелками и колокольчиками. Но повсюду стоял запах сигаретного дыма. Ей не было дела до того, что кто-то хотел покончить с собой, но она чувствовала дым в горле и легких и знала, что ей придется переодеться, чтобы избавиться от вони. Она вынуждена была пройти через общую комнату, чтобы найти Бена. Стулья были расставлены небольшими группами, но никто, кажется, не общался друг с другом. Все курили. Какая-то худая женщина разговаривала сама с собой. Что-то про арендную плату и преследования муниципалитета. Никто в комнате не обращал на нее внимания.



У Крейвена был маленький кабинет в конце коридора. Дверь была открыта, и она увидела его прежде, чем он заметил ее. Он сидел за столом, барабаня по клавиатуре так быстро, как она никогда бы не смогла. Ее первой мыслью было, что он симпатичный. Из тех молодых людей, на которых обращаешь внимание в толпе, провожаешь взглядом просто потому, что смотреть на них – одно удовольствие. Высокий, светловолосый, накачанный. Загар, подчеркивающий цвет глаз. Он прищурился, глядя в монитор, но она знала, что глаза у него обязательно окажутся голубыми. Наверняка он фигурировал в фантазиях многих своих клиенток. Неудивительно, что Лили Марш влюбилась в него. Какой они могли бы быть парой!

Он услышал ее и поднял глаза.

– Да?

Всего одно слово, но сказанное таким мягким, покровительственным тоном, каким специалисты общаются с сумасшедшими. Улыбка, чтобы ей стало комфортнее. Он решил, что она пациентка. Интересно, со своими свидетелями она общается так же? Как с детьми.

– Вера Стенхоуп, – сказала она. – Инспектор. Мы договаривались о встрече.

Достаточно резко, чтобы его смутить. Глупая демонстрация силы, которую она обычно презирала.

Он встал, одновременно выключая компьютер, и протянул руку для рукопожатия.

– Инспектор. Чай? Кофе?

– Нет, спасибо, – сказала она.

– Речь об одном из моих клиентов? Возможно, стоит пригласить мою начальницу.

Она пропустила это мимо ушей.

– Слушайте, – сказала она. – Мы можем поговорить в другом месте? Например, сходим пообедать?

– Вам некомфортно в окружении душевнобольных, инспектор?

– Ой, не смешите. Я работала с бо́льшим количеством психов, чем вы съели горячих обедов. И я не только о преступниках.

Он улыбнулся, и она подумала, что он все-таки тоже человек.

– Обычно я примерно в это время хожу на обед.

Они вышли на улицу. По другую сторону дороги тянулась узкая полоса дюн, а за ней было море. Вдали сносили электростанцию. Крейвен провел ее вниз по улице вдоль череды эдвардианских домов, все еще находившихся в муниципальном владении, и завел в паб «Русалка». Над дверью висел деревянный барельеф в виде носа корабля. Ночью здесь, наверное, продавали наркотики, как и везде в городе, но сейчас было тихо и спокойно. Два старика с шахтерской одышкой играли в домино в углу. Пожилая пара за столом ела мясной пирог и картошку фри.

Крейвен заказал апельсиновый сок и сэндвич. Она взяла маленький бокал светлого эля и бургер. Они стояли у бара, чтобы оплатить заказ. Она смотрела на него, освещенного пыльными лучами солнца, но поймала себя на том, что пялится, и отвернулась.

– Люк Армстронг, – сказала она, как только села за стол. – Это имя вам о чем-нибудь говорит?

– Это не тот мальчик, которого убили в Ситоне?

– Вы знали его?

– Нет, я никогда с ним не работал. Но я слышал, как другие сотрудники в больнице говорили об этом. Шушукались. Так я и узнал, что он лежал в Сент-Джордже. Кажется, его даже не переводили в отделение социальной работы.

– Вы не видели его в больнице?

– Может, мимоходом, когда навещал кого-нибудь в палате, но я точно его не помню. Слушайте, вам правда лучше поговорить с начальницей. Она скажет, направляли ли в их семью соцработников.

– А что насчет Лили Марш? – спросила Вера. – Ее вы знали.

Он молчал, застыв словно статуя. Позолоченный солнечным светом. Как предмет искусства, которым она могла бы любоваться у себя дома каждый день, подумала она – и только наполовину в шутку.

– Я не видел Лили с тех пор, как мне было восемнадцать.

– Вы слышали, что она тоже умерла?

– Моя мама звонила мне на выходных, – сказал он. – Сказала, что произошел какой-то несчастный случай. Лили утонула. Где-то выше по побережью.

Интересно, не Филлис ли распространила по деревне эту версию, когда узнала о смерти дочери. Может, она решила, что стать жертвой убийства постыдно? Не очень красиво? Ну, долго играть в это она не сможет.

– Лили задушили. Совсем как Люка Армстронга.

– Вы хотите сказать, что эти смерти связаны?

И смышленый. Не просто смазливая мордашка.

– В Нортумберленде не так уж часто случаются такие жестокие преступления, – сказала она, не скрывая сарказма. – Точно не дважды в неделю, – и продолжила, наблюдая за ним: – Вы, похоже, не так уж шокированы. А ведь это неприятная история. Когда-то вы с ней были очень близки.

– Конечно я шокирован, – он посмотрел на нее. – Но не удивлен. Не особенно. Я не верю, что есть прирожденные жертвы, но с ней было нелегко. Бывали моменты, когда мне хотелось ее убить. Это была не ее вина. Я понимал это уже тогда. Мне хотелось понять. Может, это и подтолкнуло меня к этой профессии. Но мне все равно хотелось ее придушить.

– Расскажите.

– Я был влюблен в нее, – сказал он. – С той безумной, страстной одержимостью, которая бывает только у подростков. Мне хотелось писать ей стихи, проводить с ней каждую минуту…

– Трахнуть ее, – подсказала Вера.

Он рассмеялся:

– Ну и это тоже, наверное. Но очень романтично и возвышенно. Мы тогда читали Лоуренса. Я представлял себе это при лунном свете, на сеновале. Что-то в этом духе. Молодые люди ведь такие претенциозные.

Вера подумала о Люке Армстронге и Томасе Шарпе, которые воровали на стройках, дурачились на набережной, защищали друг друга от травли. «Не все», – подумала она. К ним подошла крупная добродушная женщина с едой. Вера подождала, пока она вернется к стойке, и только потом продолжила.

– Ожидания оправдались? – спросила она.

– Поначалу.

Она хотела спросить, сделали ли они это на улице, как в его фантазии, но подумала, что это уже просто озабоченность. Она была похожа на старых унылых детективов, которые радовались, когда приходилось просмотреть гору изъятого порно.

Она уже собиралась подтолкнуть его, но он продолжил сам:

– Это было осенью, в начале выпускного класса. Тогда я набрался смелости и пригласил ее на свидание. В ратуше выступала группа, которая ей нравилась. Мне удалось достать билеты, и я спросил, хочет ли она пойти. Я как раз сдал на права и уговорил маму дать мне машину на вечер. Не было другого способа добраться домой так поздно. Я очень нервничал, когда собирался спросить, хочет ли она пойти со мной. Помню, меня трясло. Мы ждали автобус до школы на остановке. Мы оба пришли туда раньше, и я воспользовался шансом. Это был один из тех приятных деньков, которые случаются в октябре. Солнечно, немного морозно. Я запинался, чувствовал себя первоклассником. Она улыбнулась. Тогда я понял, что все в порядке. Я уж думала, ты никогда меня не позовешь. Вот и все, что она сказала. Потом на остановке появились какие-то дети, которые пришли на автобус.

– В какой момент все пошло не так?

– Накануне Рождества. Нужно было сдать курсовую работу, чтобы получить допуск до экзаменов. Для меня это было даже важнее, чем для нее. Она получила предварительное место в Оксфорде. Но экзамены внезапно перестали ее волновать. Она хотела видеться со мной каждый вечер, хотя мы весь день проводили вместе в школе. Я начал задыхаться.

– Так вы порвали с ней?

– Не сразу. Я предложил просто встречаться по выходным. Тогда время, проведенное вместе, было бы особенным.

– Она согласилась?

Он покачал головой:

– Она по-прежнему мне нравилась, но она начинала меня доставать. Обвиняла в том, что я встречаюсь с другими девушками за ее спиной.

– А вы встречались?

– Нет! Я просто хотел нормально сдать выпускные экзамены, чтобы поступить в университет, – он помолчал. – Потом мы крупно поссорились. Мы были в пабе в ее деревне, и я пошел проводить ее до дома. Она сильно напилась. И вдруг как с цепи сорвалась, начала на меня кричать, ругаться. Сказала, что я никогда ее не любил, что весь вечер я строил глазки официантке, что она не вынесет, если все будет продолжаться так и дальше. С меня было достаточно. Хорошо, сказал я. Давай на этом закончим. Мы были почти у ее дома, так что я развернулся и пошел обратно. Она побежала за мной, умоляя не делать этого. Прости, Бен. Я ничего не могу с собой поделать. Я так сильно тебя люблю. Лил дождь, и я подумал, что она выглядит просто безумно. Стояла под дождем, плакала, косметика стекала по ее лицу. Я не знал, что делать. Она была так расстроена. Так что я обнял ее, и мы пошли к ее дому. Я подождал, пока она откроет дверь ключом, и бросился бежать.

– Настоящий джентльмен, – сказала Вера.

– Все это было для меня чересчур. Мне следовало поговорить с ее родителями, объяснить, почему она так расстроена, но я не мог смотреть им в глаза. Они всегда казались мне такими старыми. Слишком уж правильными. В общем, о таких вещах не говорят с родителями, – он замолчал, покручивая в руке стакан. – Это было в пятницу. Всю следующую неделю она не ходила в школу. Родители передали, что у нее болит горло. Я вздохнул с облегчением, потому что мне не пришлось ее видеть. Я подумал, что на этом все кончено. Она вернется в школу, и все будет как раньше, до того, как мы начали встречаться. Люди вокруг постоянно расставались. Ничего особенного.

– Но для Лили это было нечто особенное.

– Видимо. Мне позвонила ее мать, попросила навестить Лили. Она не спала, не ела. Мне хватило мозгов отказать. Я знал, что, если хоть как-то ее подбодрю, все начнется сначала. Через пару недель она вернулась в школу. Выглядела просто ужасно, бледная, больная. Я подумал, что, может, у нее действительно проблемы со здоровьем. Мне приснился кошмар о том, что у нее какая-то неизлечимая болезнь, а я все только усугубляю. Правда, я был уверен, что мать отправит ее к врачу. Странным образом мне было лестно, что я произвел такое впечатление на девушку, которую так боготворил. Лили стала очень замкнутой и необщительной. У нее никогда не было настоящих друзей. Пока мы не сблизились, я и не догадывался, насколько она одинока. Но все же я думал, что все будет нормально. Казалось, она полностью погрузилась в учебу. Я решил, что она отходит от расставания. Она не закатывала сцен. Еще через неделю как-то посвежела. Стала следить за своей внешностью, разговаривать со мной при встрече.

– Но ничего не вышло?

– Не то слово. Сейчас я, конечно, понимаю, как она была подавлена. Ей вовсе не стало лучше. Новая одежда, общительность были частью ее иллюзии, что я к ней вернусь. Во время пасхальных каникул случился кризис. Она появилась у меня на пороге, наряженная, радостная. Ну что, куда ты меня поведешь? Она была уверена, что я договорился с ней о свидании. Я не знал, что делать. В конце концов я отвел ее домой, к матери. Когда она поняла, что происходит, начала плакать. Это было ужасно. Тогда и начались телефонные звонки. Она звонила десятки раз на дню. Я знал, что она больна, пытался сочувствовать, но все это меня выматывало. И сводило моих родителей с ума. Мы сменили номер и не указали его в телефонной книге. Не знаю, лечилась ли она как-то или выкарабкалась сама. Почти весь следующий семестр мы не учились, готовились к экзаменам. Я почти не встречал ее. Однажды случайно увидел издалека в коридоре и пошел в другую сторону.

– С тех пор вы ее не видели?

– Нет. Она даже не пришла в школу за результатами экзаменов. Наверное, понимала, что сдала не лучшим образом, и не хотела видеть, как мы празднуем.

– Она лечилась в Сент-Джордже? Или в амбулаторном центре?

– Я не видел ее.

– Но вам наверняка было любопытно, – сказала Вера. – Вы же признали, что выбрали эту профессию отчасти из-за нее. Вы не искали ее в базе данных? Я бы точно проверила.

Он ответил не сразу.

– Я до сих пор думаю о ней, – сказал он. – Она была моей первой настоящей девушкой. Возможно, самой красивой женщиной, что я встречал, – потом он посмотрел на Веру. – Вам придется поговорить с персоналом насчет того, лечилась она здесь или нет. Хотя вы правы. Мне было любопытно. Но я не нашел ее следов.

Хозяйка пришла за тарелками, и Бен встал, собираясь уходить. Вера осталась на месте, и он замер, глядя на нее, понимая, что у нее есть еще вопросы.

– Имя Клэр Парр вам о чем-нибудь говорит? Ей было под сорок, она была в депрессии. Покончила с собой.

– Нет, – сказал он.

Она поняла, что он просто хочет вернуться к работе.

– Неважно, – сказала она почти про себя. – Полагаю, это было еще до вас.

Глава двадцать девятая

Вера набрала номер домашнего телефона Клайва Стринджера из машины. Она припарковалась за дюнами и поглядывала на пляж. По берегу шел старик, склонив голову. То и дело он наклонялся подобрать уголь, вымываемый морем, и складывал его в пакет из супермаркета. Она подумала, что он наверняка живет в жилищном кооперативе с центральным отоплением, но старые привычки так просто не уходят.

Она набрала номер. Шли гудки, но ответа не было. Она уже собиралась повесить трубку, когда раздался женский голос. Слабый, задыхающийся. Вместо приветствия она назвала свой номер.

– Миссис Стринджер.

– Да? – сказала та с подозрением, она явно привыкла иметь дело с продавцами. Возможно, сын говорил ей просто повесить трубку, когда звонят незнакомые люди.

– Меня зовут Вера Стенхоуп, миссис Стринджер. Я из полиции. Возможно, Клайв говорил, что я могу позвонить. Речь о мертвой девушке, которую он нашел у маяка.

– Я не уверена…

– Клайв дома? Я бы с ним поговорила.

Она скрестила пальцы на обеих руках и чуть не выронила телефон. Был разгар рабочего дня, наверняка он еще в музее.

– Он на работе. Лучше поговорите с ним там.

Вере снова показалось, что она вот-вот повесит трубку.

– Слушайте, я буду около вашего дома через полчаса и зайду к вам. Мы поболтаем.

– Правда, я бы предпочла, чтобы вы подождали, пока вернется Клайв.

Вера будто бы услышала панику в ее голосе. Впрочем, это ничего не значит. Многие старики боятся, когда к ним стучатся незнакомцы. Они смотрят всю социальную рекламу о предупреждении преступности.

– Вам не о чем волноваться, – Вера заметила, что говорит тоном Бена Крейвена, в стиле «Вы чокнутая, и я знаю, что для вас лучше», и поморщилась. – Я покажу свое удостоверение. Вы сможете позвонить в полицейский участок и проверить.

И она положила трубку, чтобы прекратить разговор прежде, чем миссис Стринджер снова начнет возражать.

Стринджеры жили в одноэтажном домике довоенной постройки в Норт-Шилдсе. Когда-то эта улица была главной, обсаженной деревьями, оживленной, с магазинами на каждом конце, но вокруг все перестроили, проложили новую систему дорог, и они остались на окраине. Теперь Ганнерс-Лейн обрубалась стеной из шлакоблоков. За ней находился спортивный комплекс из стекла и бетона, который отбрасывал на улицу длинную тень. Вера знала эту местность. Она была здесь пару раз, когда приходила к Дейви Шарпу, и удивилась, что он живет в таком респектабельном и неприметном районе. Часть его прикрытия. Его способности вписаться в любой круг.

Наверное, Мэри Стринджер наблюдала за ней из окна, потому что как только Вера постучала, дверь тут же приоткрылась. Сквозь щель было видно, что она маленькая, с мелкими чертами лица и такой тонкой шеей, что, казалось, голова на ней держится с трудом.

– Я позвонила Клайву. Он сказал, что ничего не знает о том, что вы можете прийти к нам домой, – даже через щель приоткрытой двери Вера видела, что она дрожит.

Вера не пыталась зайти. Она порылась в сумке в поисках удостоверения.

– Вы не можете не признать, что это я, – сказала она. – Посмотрите на фотографию. На всем северо-востоке не найдется второго человека с таким лицом.

– Клайв сказал, что я не обязана с вами говорить.

– И он прав, но вы же не хотите, чтобы вся улица слышала о ваших делах, не так ли?

Молчание. Вера чувствовала, что оборона женщины слабеет.

– Отойдите, голубушка, и впустите меня в дом. Я заскочила в пекарню за углом и захватила пару слоеных пирожных. Давайте поставим чайник и спокойно поговорим.

Кажется, пирожные сработали. Мертвая хватка, которой она держала дверь, ослабла. Вера мягко толкнула дверь и зашла в дом.

Интерьер дома, похоже, не особенно изменился с тех пор, как Мэри Стринджер сюда переехала. Довольно чисто и прибрано, но мебель старая, немного потертая. Вера стояла у двери, пропуская старушку вперед. Приняв решение впустить Веру, она, кажется, теперь была почти рада компании. Она провела Веру в маленькую забитую мебелью гостиную и поспешила на кухню делать чай. Над камином висела ее свадебная фотография. Мэри в традиционном белом платье и мужчина, такой же тощий, как она, с хитрым и довольным видом, в плохо сидящем костюме.

Мэри вернулась с подносом и увидела, что Вера смотрит на фотографию.

– Он умер, когда нашему Клайву был месяц. Несчастный случай на верфи. Поступили по справедливости. У меня была пенсия.

– Но все же вам было тяжело, – сказала Вера. – Воспитывать сына одной. Семья вам помогала?

– Никого поблизости не было. У меня были прекрасные соседи. Не знаю, как бы я без них справилась. Тогда это была дружная улица. Да и сейчас тоже, правда.

– Клайв говорил, вы сидели с Томасом Шарпом, когда он был ребенком.

– Лишь из любезности, – быстро сказала Мэри. – То есть они давали мне пару фунтов, чтобы я посидела с ним, когда рук не хватало. Ну, знаете, каково это – Дейви был то в тюрьме, то на свободе. Я бы не хотела, чтобы об этом узнал пенсионный фонд. Или соцработники. Я никогда не регистрировалась как няня.

– Вы помогали друзьям, – Вера подумала, что причина ее тревоги могла быть в этом. Мэри нарушила пару правил десять лет назад и все еще паниковала. – Сейчас это уже никого не волнует.

Тогда Мэри будто бы расслабилась и начала играть в хозяйку. Чай был в красивых чашках с блюдцами, тарелочки из того же сервиза. Вера достала липкие пирожные из бумажного пакета, одно протянула Мэри и облизала палец.

– Вы когда-нибудь встречали друга Томаса, Люка Армстронга?

Мизерный шанс, но спросить стоило.

– В последнее время я вообще не видела Тома. Так, чтобы поговорить. Он махал мне, когда проходил мимо на автобусную остановку, ну и все. Я его не винила. Что ему до старухи?

– Но Клайв, наверное, неплохо его знал?

– Он был очень мил с Томасом, когда тот был малышом. Даже менял ему подгузники пару раз. А ведь от молодых людей этого не ожидаешь. Когда Томас был маленьким, Клайв возил его в коляске.

Вера подумала, что все это звучит так, будто Мэри не просто иногда сидела с Томасом, но промолчала. Она откусила пирожное. Глазурь была такой сладкой, что она буквально почувствовала, как сводит зубы. Ванильный крем протек сквозь жесткое тесто. Она собрала его мизинцем и засунула палец в рот.

Мэри ласково смотрела на нее.

– Мой Клайв любит поесть, – сказала она. – Но никогда не набирает и грамма. Наверное, все сгорает.

– Он был немного нервным ребенком, да? – спросила Вера.

– Возможно, это моя вина. Кроме него у меня никого не было, и мне всегда было невыносимо оставаться одной. Возможно, я его немного подавляла. Я бы не вынесла, если бы с ним что-то случилось, – она помолчала, выдавила слабую благодушную улыбку. – Он хороший парень. Недавно у меня был инсульт. Не сильный, но некоторые сыновья воспользовались бы возможностью сдать маму в дом престарелых. Но не он. Он взял на работе отгул, привез меня домой и заботился обо мне здесь.

– Значит, вы близки?