Преодолевая естественное отвращение, точно Иисус с прокаженными, она подошла к корзине для белья и присела на корточки перед братом.

– Мне трудно тебе доверять, – призналась она.

– И не без оснований. Прости меня.

– Но ты прав. Нам действительно стоит подружиться. Если ты хочешь попробовать, я тоже готова.

Тут он всхлипнул, но только разок – скорее даже сглотнул. Подался вперед и обнял Бекки.

– Спасибо, – пробормотал Перри ей в плечо.

Обнимать его оказалось не так уж противно. Пусть он тайком натворил глупостей не по возрасту, он все-таки человек, по сути, обычный мальчишка. Для Хильдебрандта Перри невысок – и впрямь маленький брат. Бекки обняла его за узкие плечи, и в душе ее шевельнулась материнская нежность. Она встала, но Перри не выпустил ее из объятий.

– Интересно, куда же все-таки подевалась мама? – сказала Бекки. – Ты уверен, что она еще не приходила?

– Джей сказал, что не видел ее. Возможно, она пошла прямиком к Хефле.

– В тренировочном костюме?

– И то верно.

Бекки вынуждена была признать, что после объятий ей стало чуть легче общаться с братом.

– Странно, – продолжала она. – Мама так упрашивала меня вернуться к шести.

– Зачем?

– Чтобы пойти на прием.

– Зачем тебе это надо? Ты же пропустишь половину концерта.

Бекки вновь охватило разочарование. Она отвернулась, чтобы спрятать его от Перри.

– Я не пойду на концерт.

– Что?

– Я не хочу об этом говорить.

– Так ты из-за этого плакала? – Он вскочил, горячей ладошкой взял ее за плечо. – Ты не хочешь мне рассказать, что случилось?

Она едва удержалась от смеха.

– В смысле, раз мы теперь друзья? Ну ты и хитрюга.

– Пожалуй, я это заслужил, но ты неверно меня поняла.

– Друзья не лезут в душу.

– Справедливо. Я лишь хочу, чтобы ты дала мне шанс. Я понимаю, что не заслужил твоего доверия. Я вообще ничьего доверия не заслужил. Но я услышал, как ты плачешь, и подумал: “Она моя сестра”.

– Джадсон, наверное, тебя уже потерял.

– Сейчас уйду. Если только ты не хочешь мне рассказать…

– Не хочу.

– Ладно… И все-таки если передумаешь насчет концерта, я побуду с Джеем. А как вернешься, можем сходить погулять.

Бекки ушла к себе и легла на кровать, гадая, с чего это Перри вдруг так добр к ней. Прежде она заподозрила бы его в эгоизме. Но, когда она обнимала брата, в ее душе мелькнуло чувство, что каждый человек и впрямь обладает безоговорочной ценностью. Перри таков, каков есть – с горячими ладошками, избыточно ясными фразами, – и не так-то легко ему было показать ей свою уязвимость. Пойти в церковь вместе с братишкой-укурком, шагать вместе с ним под снегом – трудно придумать сценарий нелепее, но возможность подружиться с Перри привлекала Бекки уже одной своей хрупкостью. Ей не нужно другого брата, кроме Клема, но Клем теперь далеко, и все его мысли заняты очаровательной подружкой. Сблизиться с Перри ей мешало то, что он, будучи умнее, смотрел на нее свысока. Быть может, ей нужен лишь знак, что он ее уважает, что она интересна ему как личность. И теперь, когда он подал ей такой знак, почему бы им, в самом деле, не подружиться? Быть может, так будет лучше для всей семьи, в том числе и для их с Перри неожиданного дуэта.

К Бекки вернулась любовь ко всему свету, с которой она проснулась утром и которую утратила в ледяной пещере Таннерова фургона. Ее охватила благодарность “Перекресткам”, научившим ее рисковать. Она рискнула с Таннером, этот риск причинил ей боль, но сейчас, в свете любви ко всем людям, Бекки поняла, что, возможно, погорячилась, потребовала от него слишком многого, неудачно выбрав момент, слишком увлеклась образом того, как пойдет вместе с ним на концерт. Хорошо это или плохо (пожалуй, все-таки хорошо), но благодаря “Перекресткам” она зажила полной жизнью.

В шесть часов Бекки встала и принялась одеваться, хотя родители так и не вернулись. Она расстроилась, увидев в зеркале, что лицо пошло пятнами, но потом причесалась, накрасилась и постучалась к Перри с Джадсоном.

– Кто там? – отрывисто спросил Перри.

– Игорная полиция. Я вхожу.

Бекки открыла дверь и увидела, что Перри приподнялся на локте, а Джадсон сидит над самодельной игрой, скрестив под собой щиколотки (у любого, кто старше десяти, в такой позе разболелись бы ноги). Еле заметным кивком Бекки подозвала Перри. Он выскочил в коридор.

– У тебя есть глазные капли? – негромко спросила Бекки.

– Да.

Перри умчался на третий этаж, выдав тем самым, где прячет свои припасы. Общее дело, как и общий секрет (то, что Перри и Джадсон тайком играют в военные игры), показали Бекки, какой могла бы стать жизнь, если бы их семья была дружнее и она была бы ее душой.

– Можешь оставить себе. – Перри вернулся с пузырьком капель. – Мне они не понадобятся.

– Ты волнуешься из-за мамы? Из-за того, что она даже не позвонила?

– Думаешь, она замерзла в сугробе?

– Нет, просто странно.

Перри нахмурился.

– Во сколько начинается прием?

– В половине седьмого.

– Я вот что придумал. Хочешь, иди на концерт, а мы с Джеем пойдем к Хефле? Я, конечно, могу ошибаться, но, по-моему, тебе жалко пропускать концерт.

– Вряд ли у Хефле ждут в гости детей.

– Надеюсь, ты не относишь меня к этой категории, и ты недооцениваешь Джея. У него зрелая душа.

Бекки смотрела на своего длинноволосого брата. Странное ощущение: этот умник уже не смеется над ней, не представляет для нее опасности – теперь он ее союзник.

– Ты правда мне поможешь?



Больно вспоминать, но когда-то Расс любил Рика Эмброуза.

В Нью-Йорке, в семинарии на Восточной Сорок девятой Расс и Мэрион считались звездной парой, и в их семейной квартире три-четыре раза в неделю собиралась семинарская молодежь: курили, слушали джаз, вдохновенно делились мечтами о возрождении современного христианства в служении обществу. Миловидная хрупкая Мэрион, начитанная глубже и разнообразнее любого из гостей, в узеньких бриджах и мешковатых свитерах, наводивших на мысли о валлийской глубинке, какой ее описал Дилан Томас, была объектом зависти всех однокашников Расса. Все, что делали Расс и Мэрион, считалось классным по умолчанию. И даже когда они сменили Нью-Йорк на Индиану – Мэрион забеременела, и Расс счел необходимым перебраться в сельскую местность, поскольку все его просьбы отправить их в дальние страны встретили отказ, – это решение показалось смелым. Лишь когда Мэрион замкнулась в материнстве, утомилась, отяжелела, а Рассу пришлось сочинять по пятьдесят проповедей в год (Мэрион их переписывала) и читать в двух церквях каждое воскресенье, в половине девятого и в десять часов утра, перед разномастной паствой, не насчитывавшей и трех сотен прихожан, та жизнь, которая некогда по милости Мэрион казалась Рассу необозримой, вдруг сжалась настолько, что не сбежишь. И всякий раз, как ему удавалось вырваться с фермы в Индиане (упросив соседей-пасторов его подменить), съездить на конференцию в Колумбус или Чикаго, поучаствовать в демонстрации за гражданские права, он со сладкой горечью понимал, что они с Мэрион отстали от жизни.

И хотя в процветающем Нью-Проспекте Расс по-прежнему ратовал за социальную справедливость, политическая спячка Первой реформатской едва его не доконала, но Рик Эмброуз встряхнул это сонное царство. Расс искренне считал себя чужаком в состоятельном пригороде, поскольку вырос в семье меннонитов, Эмброузу же это чувство было знакомо лишь понаслышке. Он вырос в благополучной семье в Шейкер-Хайтс, штат Огайо, отец его был эндокринологом, и если в юности Рик бунтовал, то без всякой причины. После выпускного вечера Эмброуз с подружкой сели на мотоцикл и по главной улице укатили прочь из Шейкер-Хайтс. Через месяц, на шоссе в Айдахо, их обогнали четверо подростков на “шевроле”, и вскоре тот на скорости ста миль в час столкнулся с выехавшим наперерез фермерским пикапом. Эмброуз стоял у дороги, смотрел на мертвых подростков, и в ушах его звенел глас Божий. Через семь лет, готовясь стать священником, он почувствовал призвание к работе с трудными подростками. Рассу польстило, что Эмброуз лично явился в Первую реформатскую, дабы ответить на приглашение стать директором молодежных программ. В Оук-Парке Эмброузу предлагали жалованье щедрее, но он выбрал Первую реформатскую, поскольку, по его словам, восхищался неистовой преданностью Расса делу мира и справедливости. “Мне кажется, мы с вами отлично сработаемся”, – добавил Эмброуз.

Растаяв от похвалы и поддавшись кипучему обаянию своего молодого помощника, Расс неоднократно зазывал его к себе на ужин – в надежде, что они подружатся. В конце концов Эмброуз согласился и, оставшись за столом после того, как детям разрешили уйти к себе, окружил Мэрион таким вниманием, что Расс даже устыдился, поскольку сам в последнее время внимания уделял ей мало. Мэрион не была кокеткой, но пылкость Эмброуза ей явно была приятна. Каково же было удивление Расса, когда после ухода Эмброуза Мэрион призналась, что он ей не понравился.

– Он так пристально смотрит, – пояснила она, – точно его этому где-то научили и ему понравилось верховодить. Трюк торговца машинами: эти умеют так себя поставить, что люди стремятся заслужить их расположение. Причем любой ценой и даже не задумываясь, нужно ли это им самим.

И действительно, несмотря на всю его грубую прямоту, в Эмброузе таилось нечто непостижимое, и Расс никогда не забывал, что тот, в отличие от него самого, из богатой семьи. Но сердце у Расса было пылкое и щедрое, как у истого пастыря, так что Эмброуз оказался прав: они отлично сработались. Они дополняли друг друга: Эмброуз окормлял молодежь, ориентируясь на психологию и жизненный опыт, Расс опирался на Библию и политику и был благодарен Эмброузу, который взял под крыло наиболее буйных подростков из молодежной общины, ему же предоставил вдохновлять своим примером остальных.

Наслушавшись рассказов Расса о времени, проведенном с навахо, Эмброуз предложил разнообразить жизнь общины весенней поездкой в трудовой лагерь в Аризоне. Мысль пришлась Рассу по душе, и он даже забыл, что не сам это придумал. В конце концов Аризона – его территория. В засушливой резервации, пребывавшей в нужде и запустении, каких никому из пассажиров автобуса видеть не доводилось, Расс почувствовал, что сорок пар глаз подростков из благополучного пригорода устремлены на него в надежде на его стойкость и поддержку. Выяснилось, что Эмброуз, хоть и казался бывалым парнем, который не чурается физического труда, и гвоздя вбить не способен, не погнув перед этим один-другой. Снова и снова он обращался к Рассу и даже к Клему за помощью в казалось бы элементарных задачах. Впоследствии его неумелость превратилась в проблему (и, пожалуй, стала причиной унижения, которое пришлось пережить Рассу), но в первую весеннюю поездку она выгодно оттенила мастерство Расса.

К следующему октябрю на собраниях общины толпилось столько подростков, что Расс опасался внеплановой инспекции пожарной охраны. Его радовало не только количество, но и качество новых участников. Длинноволосые музыканты, масса белокурых девиц из епископальной церкви, даже чернокожие ребята, и все они жаждали не только духовного возрождения. Они хотели приглашать выступить людей из бедных районов и из антивоенного движения, хотели критически переоценить свою благополучную жизнь. Расс шесть лет проповедовал взрослым прихожанам Первой реформатской, надеясь их пробудить, втолковать им, что привилегии подразумевают ответственность. И вот, впервые после Нью-Йорка, он вновь превратился в звезду общины. Он знал, что обязан этим Эмброузу, но знал он и то, что рассказы о весенней поездке в Аризону произвели фурор среди старшеклассников, и к ним повалили толпы желающих попасть в Аризону. В ноябре, после бурного воскресного собрания, Эмброуз, который улыбался редко, с кривой ухмылкой сказал Рассу:

– Вот это да!

– Невероятно, – согласился Расс.

– Я насчитал четырнадцать новеньких.

– Просто невероятно.

– А все Аризона. – Эмброуз посерьезнел. – Та поездка в корне поменяла положение дел. Все благодаря ей.

Расс и так не чуял под собой земли от радости, теперь же у него и вовсе выросли крылья. Аризона – его территория. Положение дел поменялось благодаря ему, не только Эмброузу. И с этим ощущением он всю зиму и раннюю весну отдавал должное веяниям времени. Он отважился во всеуслышание говорить о том, что чувствует, он слушал музыку новых стилей. Он обнаружил, что, стоит ему во время речи о докторе Кинге или Стокли Кармайкле, которому он некогда пожимал руку, закрыть глаза и вскинуть кулак, молодежь приходит в неистовство. Он даже приучил себя выговаривать бранные слова – например, херня (получалось неубедительно). Отрастил волосы, так что они закрывали воротничок, и даже отпустил бородку, но Мэрион заметила, что он стал похож на Иоанна Крестителя. Расса и без того уязвило, что бородку пришлось сбрить, так еще и Мэрион превратилась в зануду. Он предпочитал волнующее внимание новеньких девиц из общины. Они ругались так же непристойно, как парни, обменивались с ними громкими и пошлыми сексуальными намеками, при этом – дети богатого пригорода – знали о жизни куда меньше, чем в их возрасте Расс. Ни одной из них ни разу не довелось отрубить голову курице или стать свидетельницей того, как банк забирает за долги фамильную ферму. Расс полагал, что способен поделиться с ними уникальным опытом, которого лишен юный Эмброуз. Молитвы, которые предполагалось читать вечером в воскресенье, Расс продумывал тщательнее, чем утренние воскресные проповеди (правда, те в основном продумывала Мэрион), потому что мечта, тешившая его в Нью-Йорке, образ страны, преображенной энергичной христианской моралью, воплощался в джинсовой толпе в зале собраний Первой реформатской, а не в сонных седых прихожанах.

Среди новообращенных участников общины была девушка по имени Лора Добрински, близкая подруга Таннера Эванса, уже поэтому мгновенно ставшая популярной. На первом собрании Расс заключил ее в приветственные объятия, но она не обняла его в ответ и в следующие встречи смотрела на него так враждебно, что он даже забеспокоился. Казалось, у Лоры к нему личные счеты: прежде с ним такого не случалось. Опираясь на обсуждения подростковой психологии с Эмброузом, Расс пришел к выводу, что Лора не ладит с отцом и видит его в Рассе. Но однажды в марте, за десять дней до поездки в Аризону, Расс вышел из церковной библиотеки, где просматривал источники, готовясь к проповеди, и услышал, как Лора Добрински сказала: “Этот чувак пиздец какой болван\". По молчанию, воцарившемуся в коридоре, едва он появился из-за угла, и по взглядам, которыми обменялась пятерка сидевших там девиц, по ухмылкам, которые они безуспешно пытались подавить, он с обидою заподозрил, что Лора говорила о нем. Особенно его обидело, что одна из ухмылявшихся девиц была популярная блондинка Салли Перкинс, которая не так давно после уроков пришла к нему в кабинет и призналась, как плохо ей дома. Большинство популярных ребят предпочитали идти со своими проблемами к Эмброузу, и Расс был удивлен и польщен, что Салли обратилась к нему.

Он вернулся в кабинет, утешился было мыслью, что Салли Перкинс не пришла бы к нему, если бы считала его болваном, и что даже если так считает Лора Добрински, глупо обижаться на девушку, которая не научилась справляться со злостью, тем более что она, может, говорила вовсе не о нем, может, “болваном” она назвала Клема, тогда понятно, почему девушки так смутились, увидев его отца, но Расс так и не успокоился, и тут к нему постучал Рик Эмброуз.

Эмброуз сел и огорченно сообщил Рассу, что на него пожаловались – точнее, не пожаловались, а выразили беспокойство из-за того, как Расс общается с подопечными. В частности, кое-кому из ребят неприятны его еженедельные молитвы. Сам Эмброуз ничего не имеет против молитв, однако предложил Рассу “пореже употреблять” выражения из Священного Писания.

– Понимаешь, о чем я?

Момент для критики он выбрал хуже некуда.

– Я тщательно продумываю молитвы, – ответил Расс. – И все цитаты из Священного Писания имеют непосредственное отношение к той теме, которую мы с тобой выбираем для каждой недели.

Эмброуз рассудительно кивнул.

– Как я уже сказал, сам я не против молитв. Но ты должен понимать. Не все ребята, которые у нас собираются, получили религиозное воспитание. Разумеется, мы надеемся, что все они найдут путь к истинной вере, но каждый должен найти свой путь, а на это нужно время.

Из-за слов Лоры Расс разозлился на Эмброуза сильнее, чем заслуживало его деликатное замечание.

– Плевать, – отрезал он. – Это церковь для верующих, а не клуб для встреч. Лучше потерять кого-то из участников, чем потерять из виду цель нашей миссии.

Эмброуз вытянул губы и бесшумно присвистнул.

– Кто еще жалуется? – спросил Расс. – Помимо Лоры Добрински?

– Лора высказывается откровеннее прочих.

– Вот уж о ком совершенно не пожалею.

– Согласен, она не подарок. Но она душа группы, а это важно.

– Я не стану ничего менять потому лишь, что одна девица нажаловалась тебе на меня.

– Дело не только в ней. Перед весенней поездкой нам надо это уладить. Может, ты согласишься… – Эмброуз потупился. – Может, в начале собрания в воскресенье обсудим положение дел в группе и наше отношение к христианству? Ты выслушаешь Лору, она выслушает тебя. По-моему, об этом важно поговорить, прежде чем мы сядем в автобусы.

– Я не намерен прилюдно соревноваться с Лорой Добрински, кто кого перекричит.

– Я позабочусь о том, чтобы ситуация не вышла из-под контроля. Я обещаю, что поддержу тебя. Но я…

– Нет! – Расс раздраженно поднялся. – Извини, нет. Я считаю, это неправильно. Я не возражаю, чтобы ты поступал, как считаешь нужным, а мне предоставь поступать, как считаю нужным я сам.

Эмброуз вздохнул, словно давая понять, что не одобряет решение Расса, но ничего не сказал. У Расса сложилось впечатление, что участники группы шепчутся за его спиной и неплохо бы наладить отношения со смутьянами. В следующее воскресенье, на последнем собрании перед Аризоной, он попытался завязать дружеский разговор с этой частью группы. Однако все его потуги наталкивались на враждебность (а может, ему мерещилось), и от этого Расс чувствовал себя неуклюжим, точно марионетка – или болван. В конце собрания, сидя в общем кругу, он ловил взгляд Салли Перкинс, надеясь обменяться с ней теплой улыбкой, но она, казалось, старалась на него не смотреть.

В пятницу перед Пальмовым воскресеньем, вспомнив, что долгая дорога сближает, он расположился меж двумя автобусами на парковке Первой реформатской, чтобы увидеть, какой из них выберут ребята, с которыми ему необходимо сблизиться, и сесть именно в этот автобус. Но на парковке обычно очевидные законы подростковой социальной физики давали сбой. Среди беспорядочных груд багажа стояли родители, беседовали друг с другом, младшие братья и сестры вбегали и выбегали из автобусов, подъезжали опаздывающие, гудели клаксоны, Расса забрасывали организационными вопросами. Он как раз загружал в багажное отделение автобуса пятигаллонные ведерки с краской, когда за его спиной скрытые общественные силы образовали толпу длинноволосых ребят у другого автобуса, того, который выбрал Эмброуз.

Слишком поздно Расс осознал, что им с Эмброузом следовало бы обсудить, кто где поедет, и настоять на том, что ему следует попытаться наладить отношения с кликой Лоры Добрински. Ночью Расс ехал на запад не в том автобусе, какой выбрал бы сам, и чувствовал себя изгоем. Наутро он поменялся местами с Эмброузом, но толком ничего не добился. Ребята всю ночь не смыкали глаз, пели, смеялись, и теперь им хотелось спать. Заснул даже Таннер Эванс, любезно усевшийся рядом с Рассом. Когда они наконец приехали в резервацию, Расс уже боялся оборачиваться на сидящих сзади ребят. К его облегчению, большинство ехало с Эмброузом на плоскогорье, в экспериментальную школу в Китсилли.

В поселении Раф-Рок их поджидал друг Расса, индеец навахо Кит Дьюроки. Багажник Китова “форда” был завален сантехническим оборудованием – как новым, так и подобранным на свалке. Кит сообщил, что они со старейшинами рассчитывают, Расс сделает в школе канализацию, установит раковину и унитаз. Расс ответил, что группу в Китсилли возглавит не он, а Эмброуз, и Кит не сумел скрыть разочарования. Он видел в прошлом году, какой из Эмброуза работник.

Расс жестом подозвал Эмброуза, объяснил ситуацию.

– Тебе придется заняться водопроводом и канализацией. Справишься?

– Мне понадобится помощь, – признался Эмброуз.

– В Китсилли другой работы нет, – сказал Кит. – В этом году нам нужно только это.

– Черт, – выругался Расс.

– Я всю зиму хранил для вас оборудование.

– Я не прочь попытаться, – вклинился Эмброуз. – Вместе с Китом и Клемом мы наверняка справимся.

Кит покосился на Расса – Клему всего семнадцать – и повернулся к Эмброузу.

– Вы останетесь здесь, – отрезал он. – Ав Китсилли поедет Расс.

– Ну и ладно.

– Рик! – сказал Расс. Ему не хотелось быть белым парнем, который спорит с индейцем навахо, но ребята, собиравшиеся в Китсилли, рассчитывали на то, что с ними поедет Эмброуз. – По-моему, нам нужно поговорить.

– Водопроводчик из меня никудышный, – ответил Эмброуз. – И если нужно заниматься именно этим, я лучше поменяюсь с тобой местами.

Кит отошел, довольный, что уладил дело, а Эмброуз поспешил к той группе, с которой ему неожиданно выпало провести неделю в Раф-Роке. Рассу следовало бы пойти за Эмброузом, заставить его поговорить с ребятами из группы Китсилли, объяснить, почему передумал, но он предпочел положиться на Бога. Расс решил, что Он явил Свою волю через Кита, предопределив тем самым развитие событий, предоставил Рассу чудесную возможность наладить отношения с популярными ребятами. Покорствуя Его воле, он накинул на плечо вещевой мешок, забрался в автобус до Китсилли и сразу же осознал, что замысел Божий о нем куда тяжелее.

Неделя на плоскогорье стала пыткой. Все ребята, даже его собственный сын, верили, что он обманул их и поменялся местами с Эмброузом совсем по другой причине, и сказать им правду (о том, что Кит Дьюроки невысокого мнения об Эмброузе) было бы по отношению к Киту нечестно, а к Эмброузу жестоко. Расс по-прежнему, как дурак, считал Эмброуза своим другом, заслуживающим защиты. Но в остальном Расс оказался далеко не дурак. Он видел, как горько вся группа обиделась на него из-за того, что он поехал в Китсилли. Он видел, что Лора Добрински и ее друзья готовы на все, лишь бы не работать с ним вместе, он чувствовал их ненависть каждый вечер, когда группа усаживалась вокруг свечи, и понимал, что как пастырь обязан побеседовать с ними об этом. Он снова и снова пытался поговорить с глазу на глаз с Салли Перкинс, которая еще недавно доверила ему тайну, но Салли его избегала. Опасаясь, что во время общей беседы ему выскажут в лицо ужасные вещи, Расс решил страдать молча, пока Эмброуз сам не назовет им причину, по которой остался в Раф-Роке.

Когда две группы наконец воссоединились, Расс уже настолько пал духом, что не стал умолять Эмброуза все объяснить. Он ждал, что Эмброуз сделает это по собственной воле, но тот провел чудесную неделю в Раф-Роке, покорил ту половину группы, которая прежде тянулась к Рассу, упрочил свои позиции на территории Расса и словно не замечал его уныния. Расс наблюдал, как группа из Китсилли приветствует Эмброуза подчеркнуто-радостными объятиями, и горько сожалел о своем великодушии. Он уже раскаивался, что не прислушался к предостережениям Мэрион. Расс лишь теперь осознал, что между ним и его молодым помощником с самого начала завязалось соревнование, о котором он, Расс, не догадывался.

Но даже теперь, даже зная, что Эмброуз ему не друг и никогда не был другом, Расс поразился бесстыдству, с каким тот предал его. На первом воскресном собрании после Аризоны, когда Лора и Салли истерзали его душу, выплеснули ему в лицо подростковый яд, Эмброуз пальцем не шевельнул, чтобы это пресечь, стоял себе в уголке и с неодобрением наблюдал за происходящим, причем неодобрение его вызывал, видимо, сам Расс, и когда большая часть группы вышла из комнаты, где стояла неожиданная для апреля жара, Эмброуз встал на сторону не коллеги, не благовоспитанных ребят из церкви, в которой работал, а нецерковного сброда, клевых парней и популярных девиц, Рассу же оставалось лишь спрашивать Бога, чем он заслужил эту кару.

Через несколько бесконечных минут он получил ответ – или подобие ответа. Эмброуз вернулся и попросил Расса спуститься.

– Я тебя предупреждал, – сказал он на лестнице. – Этого можно было избежать.

– Ты обещал поддержать меня, – парировал Расс. – Ты обещал, я цитирую, что “не позволишь ситуации выйти из-под контроля”.

– А ты отказался с ними поговорить.

– По-моему, это и называется “выйти из-под контроля”!

– Дело серьезное, Расс. Ты должен услышать, что сказала мне Салли.

На втором этаже оказалось ничуть не холоднее. Эмброуз привел Расса в свой непроветриваемый кабинет, где сидели на диване Лора и Салли, и закрыл дверь. Лора улыбнулась Рассу жестокой улыбкой победительницы. Салли угрюмо таращилась на свои руки.

– Салли, – произнес Эмброуз.

– Не вижу смысла, – откликнулась та. – Надоела мне эта церковь.

– По-моему, Расс имеет право узнать обо всем от тебя.

Салли закрыла глаза.

– Дау меня до сих пор мурашки по коже. Не поездка, а кошмар. Когда он вошел в автобус, я думала, всё. Я глазам своим не поверила.

– Мы с Рассом специально поменялись местами, – вставил Эмброуз. – Он лучше меня умеет то, что там нужно было делать.

– Даже не сомневаюсь. Я не сомневаюсь, что у него нашлась причина. Но мне показалось, что он преследует меня.

В кабинете стояла невыносимая жара. От испуга и неожиданности Расс не знал, что думать.

– Салли, посмотри на меня, – попросил он. – Пожалуйста, открой глаза и посмотри на меня.

– А ей не хочется на вас смотреть, – заявила Лора, уверенная в собственной правоте.

– Мне всего лишь хотелось, чтобы он оставил меня в покое, – продолжала Салли. – Тогда, в его кабинете, я испугалась. И глазам не поверила, когда он поехал за мной в Китсилли.

“Он, его, ему” ранили Расса больнее, чем нежелание Салли посмотреть на него. Точно он и не человек, а неодушевленный предмет.

– Ничего не понимаю, – сказал Расс. – Мы с тобой так хорошо побеседовали, и с моей стороны было бы ошибкой просто так это оставить. Я священник, я должен помогать людям. Не понимаю, с чего ты взяла, что у меня к тебе особое отношение.

– С того, что мне так кажется, – ответила Салли. – Сколько вам раз повторять, чтобы вы отстали от меня?

– Я правда не понимал, что давлю на тебя. Я всего лишь старался показать тебе, что ты всегда можешь ко мне обратиться. Что мне можно доверять, мне можно открыться.

– В том-то и дело, – вставила Лора. – Она вам не доверяет.

– Лора, – вмешался Эмброуз. – Пусть Салли сама за себя скажет.

– А я уже все сказала. – Салли вскочила на ноги. – Он испортил мне всю поездку. Из-за него мне неприятно сюда приходить. С меня хватит.

Она вышла из кабинета. Лора встала, бросила испепеляющий взгляд на неодушевленный предмет, каковым считала Расса, и последовала за подругой. В воцарившейся тишине Рассу показалось, что, кроме него, никто не потеет. Эмброуз откинулся на спинку кресла, заложил руки за голову: под мышками его джинсовой рубашки было на зависть сухо.

– Я не знаю, как тут быть, Расс.

– Я всего лишь пытался ей помочь.

– Правда? Она говорит, ты жаловался ей на свою сексуальную жизнь с Мэрион.

У Расса выступил пот за малым не из всех пор: казалось, он сбрасывает кожу.

– Ты с ума сошел? Это же явная ложь.

– Я всего лишь передаю ее слова.

Ошеломленный таким обвинением, Расс силился покачать головой, привести мысли в порядок, вспомнить, что именно говорил Салли.

– Все было не так, – заявил он. – Вот что я ей сказал: я сказал, что брак – это счастье, но порой он превращается в испытание. Что скука – враг долгого брака. Что порой супругам не хватает любви, чтобы преодолеть эту скуку. И что… ты должен понимать, я сказал об этом в определенном контексте.

Эмброуз сверлил его взглядом.

– Мы говорили о разводе ее родителей, о том, как она злится на них, я надеялся, наша беседа откроет ей что-то важное. И когда она спросила, бывает ли мне скучно в браке, я счел своим долгом ответить откровенно. Я решил, ей нужно знать, что даже священнослужитель, даже пастырь, которого она уважает…

– Расс, Расс, Расс…

– А что было делать? Сказать ей неправду?

– Во всем нужна мера. Можно же что-то придумать.

– Она спросила менял “Вам надоел ваш брак?”

– Увы, ей запомнилось иначе. Она решила, что ты с ней заигрываешь.

– Ты с ума сошел? У меня дочери пятнадцать лет!

– Я же не утверждаю, что так и было. Но ты хотя бы понимаешь, почему она так подумала?

– Она сама ко мне пришла. Если уж кто с кем и заигрывал, так это… знаешь, что я думаю? Все дело в Лоре. Она увидела, что мы с Салли поладили, что Салли мне доверяет, и настроила ее против меня. Вот от кого исходят эти грязные подозрения. Мы с Салли нормально общались, пока она не связалась с Лорой.

Эмброуза догадка Расса явно не убедила.

– Я знаю, ты не любишь Лору, – сказал он.

– Это Лора меня не любит.

– Но вспомни ваш разговор, посмотри на себя. О чем ты думал, когда рассказывал ранимой семнадцатилетней девочке, как тебе надоело заниматься сексом с женой? Если Салли с тобой заигрывала, во что я не верю, ты обязан был это пресечь. Жестко. Решительно. Недвусмысленно.

Суровый взгляд Эмброуза подействовал, даже если это была всего лишь уловка. Расс вспомнил разговор с Салли и помертвел: его поразило вовсе не то, что его заподозрили в грязных намерениях (девушки из общины во всех смыслах представляли для него табу), а пустая надежда, что он может стать таким же клевым, как Эмброуз. Рассу часто доводилось слышать, как Эмброуз признавался группе, что в юности вел себя как надменный бездушный мудак, и Расс видел, как эти признания будоражат группу – не только откровенностью, но и тем фактом, что когда-то Эмброуз разбивал женские сердца. Внимание популярной девицы вскружило Рассу голову, он вообразил, что сам способен на подобную откровенность и вдобавок каким-то образом может стереть из памяти собственную юношескую застенчивость, задним числом стать парнем, который не робеет перед девицами вроде Салли Перкинс. Голова его закружилась, вот он и признался Салли (пусть даже косвенно), что Мэрион его больше не возбуждает. Он чувствовал потребность избавиться от Мэрион, освободиться от нее, чтобы больше походить на Эмброуза, и вот его тщеславие с позором разоблачили. Сейчас ему хотелось одного: выйти отсюда, глотнуть свежего воздуху, найти утешение в милости Божьей.

– Думаю, мне нужно извиниться, – сказал Расс.

– Поздно, – ответил Эмброуз. – Они не вернутся.

– Тогда, может, объяснишь им, почему не поехал в Китсилли. Если они узнают это от тебя…

– Дело не в Китсилли. Ты разве не слышал, что они говорили? Дело в том, как ты с ними общаешься. С теми ребятами, до кого я пытаюсь достучаться, так нельзя.

– С классными?

– С трудными. С теми, кому нужен взрослый, которому можно доверять. Есть масса других ребят, кого устраивают традиционные отношения священника и паствы, ты с ними отлично ладишь. Их не так много, ты справишься в одиночку.

– Что ты хочешь сказать?

– Я хочу сказать, что больше здесь не работаю.

Эмброуз впился в него взглядом, но Расс так омерзительно вспотел, что не отважился поднять на него глаза. Кайф, в котором он пребывал с октября, оказался фантазией болвана, решившего выехать на чужом обаянии. Расс со стыдом представил жалкие остатки группы, которые продолжат ходить к нему на занятия. После того что было сегодня, даже они перестанут его уважать.

– Ты не можешь уйти, – ответил он Эмброузу. – Срок твоего договора еще не истек.

– Я доработаю этот учебный год.

– Ну уж нет, – отрезал Расс. – Это теперь твоя группа. Я не собираюсь отбивать ее у тебя.

– Я не говорю, что ты должен уйти. Я говорю, что найду другую церковь.

– А я говорю, забирай. Мне она не нужна. – Расс поднялся и направился к двери, опасаясь расплакаться. – Черт побери, ты не сказал ни слова в мою защиту.

– Ты прав, – ответил Эмброуз. – И мне неловко за это.

– Как же.

– Жаль, что в этот конфликт оказалась втянута вся группа. Это жестоко по отношению к тебе.

– Мне не нужно твое сочувствие. Засунь его себе в задницу.

Это было последнее, что он сказал Эмброузу. Вечером Расс вышел из церкви, совершенно искалеченный стыдом, и не понимал, сумеет ли снова переступить ее порог. Его так и подмывало подать в отставку и никогда в жизни не иметь дела с подростками. Но он не имел права заставлять домашних снова переезжать, особенно Бекки, ведь ей так нравилось в школе, а потому наутро отправился к Дуайту Хефле и попросил целиком передать Эмброузу руководство молодежной группой. Хефле встревоженно спросил почему. Расс уже смирился с пережитым унижением и, не вдаваясь в подробности, ответил, что не может найти общий язык со старшеклассниками. Он добавил, что по-прежнему будет вести занятия в воскресной и конфирмационной школе, охотно возьмет на себя дополнительные пастырские обязанности – станет чаще навещать прихожан и, возможно, запустит программу помощи бедным.

– Гм, – сказал Хефле. – Быть может, увеличите количество проповедей?

– Непременно.

– Будете больше участвовать в работе совета?

– Определенно.

Похоже, шестидесятитрехлетний Хефле углядел в просьбе Расса приятную возможность сократить свою рабочую нагрузку.

Из кабинета старшего священника Расс отправился к секретарю и попросил уведомить Эмброуза, что впредь они будут общаться исключительно в письменной форме. Эмброуз, получив это сообщение, постучал в запертую дверь Расса.

– Эй, Расс, – сказал он. – Ты тут?

Расс промолчал.

– В письменной форме? Какого черта?

Расс понимал, что ведет себя как ребенок, но боль и ненависть его не ведали горизонта и не становились меньше оттого, что он пытался взглянуть на ситуацию по-взрослому, вдобавок под ними таилось сладкое чувство человека, оставленного на милость Божью, такого одинокого и такого несчастного, что его любит только Господь. Он больше не разговаривал с Эмброузом – ни на следующий день после унижения, ни впредь. Расс ревностно исполнял другие свои обязанности, организовал женский кружок помощи жителям бедных районов, в проповедях достиг новых высот политического красноречия, отрабатывал жалованье и доказывал, что все прочие его ценят, но Эмброуза избегал, а нечаянно с ним столкнувшись, прятал глаза. Со временем (Расс это чувствовал) Эмброуз возненавидел его за эту ненависть. И это тоже было сладко, ведь теперь он оказался не одинок в своем чувстве: вместе ненавидеть проще. Он втайне надеялся, что прихожане не догадываются об их распре, но в церковных обрядах ее не спрячешь. Дуайт Хефле снова и снова пытался их помирить, созывал собрания, и постыдные отказы Расса, понимание того, каким ребячеством его поведение кажется Хефле, сотрудникам секретариата и даже уборщице, усугубляло его несчастье. Он носил обиду на Эмброуза, как власяницу, как колючую проволоку, облекшую рамена. Он страдал, и в страдании чувствовал себя ближе к Богу.

Муки, за которые не было награды, причиняла Рассу Мэрион. Она никогда не доверяла Эмброузу и теперь винила в случившемся только его. Такая преданность должна была бы вызывать у него благодарность, на деле же обострила его одиночество. Загвоздка в том, что он не мог открыть ей настоящую причину унижения, которому подвергли его Эмброуз и Салли, поскольку причина заключалась в следующем: в разговоре с Салли он по недомыслию сделал признание, что они с женой очень редко занимаются любовью. По отношению к Мэрион это признание было, конечно, ужасным предательством. Но время шло, и постепенно в его душе совершилась причудливая перемена: теперь он считал причиной унижения саму Мэрион – из-за того, что она его не привлекает. И в силу нелогичности этой перемены, чем больше он винил Мэрион, тем меньше винил Салли. В конце концов Салли ему приснилась в невинном, но обтягивающем грудь свитере в ромбах и нежно дала понять, что предпочитает Расса Эмброузу и готова принадлежать ему. Какая-то недреманная частица супер-эго не дала сну достичь желаемого завершения, но Расс проснулся перевозбужденный. Мрак, окутавший дом, приглушил голос совести, Расс выполз из постели и нанес онанистический визит в ванную. В раковину излилось конкретное доказательство, что Салли не зря на него жаловалась. Он понял, что все это время чувство таилось в его душе.

У каждого, кто взыскует спасения, есть характерная слабость, которая напоминает человеку о его ничтожестве перед Господом и мешает причаститься Творцу. Слабость Расса открылась ему в Аризоне в сорок шестом году: тогда его удобо-преклонность к женской красоте усугубила кризис веры в религию его собратьев. Образ невинных темных глаз Мэрион, ее манящего к поцелуям рта, стройной талии, нежной шеи и тонких запястий жужжал огромной неугомонной осой в некогда целомудренной келье его груди. Жужжание этой осы не утишали ни пламя ада, ни более чем реальная перспектива рассориться с собратьями по вере. Он преодолел кризис веры, приняв менее строгую, но все же приемлемую разновидность христианства, а слабость преодолел, сочетавшись с Мэрион браком, – правда, то и другое стоило ему непоправимого разрыва с родителями.

А может, ему лишь казалось, что он преодолел слабость. После сна, нарушившего табу, Расс осознал, что, по сути, только ее подавил. Сон открыл ему глаза. Теперь, в сорок пять, он всюду подмечал красоту – и в сорокалетних женщинах, которые с пугающим дружелюбием заговаривали с ним на Пирсиг-авеню, и в проезжавших мимо тридцатилетних, и в двадцатилетних, на добровольных началах помогавших санитаркам в больнице. Теперь его преследовала не одна оса, а целый рой. И, как ни пытался Расс, он не мог закрыть от них окна своей души. А потом появилась Фрэнсис Котрелл.

Он ехал на “фьюри” по заваленной снегом Арчер-авеню, бедром ощущая эхо ее игривого пинка. Впереди, через три машины от них, посыпал дорогу солью оранжевый грузовик с желтой мигалкой, но снегоуборочные машины им пока не встречались. Фрэнсис молчала, Расс чувствовал себя обязанным что-то сказать, хотя бы для того, чтобы разрядить напряжение, возникшее после того, как она ткнула ногой своего пастора практически в гениталии, но на лысой резине машину ощутимо вело. И если они застрянут, значительно опоздают домой, то Мэрион в церкви не преминет посочувствовать Китти из-за неудачной поездки – следовательно, узнает, что с ним ездила Фрэнсис, а вовсе не Китти. Расс заставил себя сосредоточиться на дороге, словно был один в машине. Главное – не тормозить слишком резко, но его пугала растущая скорость событий: новость о том, что Перри дал наркотики сыну Фрэнсис, и тягостная беседа, которую Рассу теперь придется с ним провести, и возможные сложности, связанные с тем, что ему придется покурить с Фрэнсис марихуану, и риск того, что она подыщет себе другого спутника для погони за молодостью, и неутешительный факт, что она уже его искала, не далее как час назад. Она болтала с Риком Эмброузом, а Расс с лихвой доказал, что не в силах соперничать с его популярностью.

– Так вы, э-ээ… – произнес Расс, безопасно затормозив на светофоре. – Вы с Риком хорошо пообщались?

– Да.

– Вряд ли он упомянул, что мы с ним не разговариваем.

– Я и так это знала. Это все знают.

Зря он надеялся, что никто не знает об их распре.

– А почему ты спрашиваешь? – сказала она. – Или мне нельзя с ним общаться, если я хочу, чтобы мы с тобой были друзьями?

– Вовсе нет. Ты вправе общаться с кем хочешь. Только имей в виду, что для Рика Эмброуза главное – Рик Эмброуз. Он умеет быть очень обаятельным, тебе даже может показаться, что вы с ним друзья. Но спиной к нему лучше не поворачиваться.

– Ба, преподобный Хильдебрандт, – пропела Фрэнсис, – да вы никак завидуете!

Загорелся зеленый свет, Расс легонько нажал на педаль газа. Задние колеса завизжали и чуть вильнули.

– Я имела в виду, завидуешь “Перекресткам”, – пояснила она. – К Рику каждое воскресенье приходят сто пятьдесят подростков, и все они его обожают. А к тебе два раза в месяц приходят восемь старух. Я бы на твоем месте тоже завидовала.

– Я не завидую. Меня совершенно устраивает все, что происходит здесь и сейчас.

– Как это любезно с твоей стороны.

– Я правда так думаю.

– Ладно. Тогда почему ты злишься на Рика? Разумеется, меня это не касается. Но он отлично делает свое дело, а ты отлично делаешь свое – я не вижу причины.

Машина взбрыкивала даже на ровной дороге, норовила забуксовать.

– Долго рассказывать, – ответил Расс.

– Иными словами, меня это не касается.

Нежелание простить Эмброуза, которое почти три года задавало тон внутренней жизни Расса и каждый день получало сочувствие Мэрион, теперь, когда он представил, как объяснил бы ситуацию Фрэнсис, показалось ему глупым. Даже хуже, чем глупым: неприглядным. Он понял, что, если хочет попытать с ней счастья, придется избавиться от ненависти. Но сердце его противилось этому. Слишком велика оказалась бы потеря: получается, он даром потратил тысячу дней, лелея свою неприязнь, и все эти дни, если вдуматься, лишились бы смысла. Существовала также опасность, что, если он помирится с Эмброузом, Фрэнсис будет восхищаться Риком еще сильнее, он же, Расс, останется ни с чем – ни праведной боли, ни Фрэнсис, его тайной награды за то, что терпел эту боль. Они с Эмброузом снова примутся соревноваться, и Расс проиграет это соревнование.

– Ты только не думай, что мне не терпится всех осчастливить, – продолжала Фрэнсис, – но “Перекрестки” так помогли Ларри, а ты так помог мне, что наверняка есть какой-то выход.

– Я не нравлюсь Рику, Рик не нравится мне. Обычная неприязнь.

– Но почему? Почему? Это противоречит тому, о чем ты говоришь в проповедях. Это противоречит тому, что ты говорил мне насчет “подставить другую щеку”. Я все время об этом думаю. Поэтому и решила сегодня поехать с тобой.

То место на бедре, которого она коснулась ногой, еще зудело. Расс понял, что Фрэнсис хочет сказать: ее привлекает его доброта, и поэтому, чтобы совершить очень дурной поступок и нарушить брачный обет, ему требуется проявить доброту.

– Я очень ценю, – произнес он, – что ты сегодня поехала со мной.

– Перестань. Это честь для меня.

– Ты говорила, что хочешь помочь “Перекресткам”. —Дрожь в голосе выдала его волнение. – Ты это серьезно?

– Боже мой, ты и правда завидуешь.

И снова – снова — ткнула его ступней в бедро.

– Материнство – мое единственное занятие, – пояснила она. – Вам с Китти я помогаю всего два раза в месяц, поэтому да, я спросила Рика, могу ли стать наставницей в “Перекрестках”. Он не особо обрадовался, но в Аризону они всегда берут кого-то из родителей, и он включил меня в список.

– В весеннюю поездку? – Расс не верил своим ушам.

– Да!

Аризона – его территория. И мысль о том, что Фрэнсис поедет туда с Эмброузом, была ему отвратительна.

– Извини, – сказала Фрэнсис. – Я понимаю, что не надо пытаться спасти ситуацию. Но по-хорошему в такие поездки должен бы ездить ты. Ты любишь навахо, прожил там бог знает сколько лет. И если бы вы с Риком помирились, мы поехали бы все вместе. Правда, было бы здорово? Мне бы очень этого хотелось.

Она подпрыгивала на сиденье, такая очаровательная в своем оживлении, что Расс смутился. Не бойтесь, я возвещаю вам великую радость – на земле мир, в человеках благоволение[29]. Навстречу ему по Арчер-авеню двигались пучки горящих фар, водители нервничали. В этой погодной каше не чувствовалось приближение Рождества. Радость праздника ощущалась во Фрэнсис, в ее детски-наивных вопросах, почему Расс поссорился с Эмброузом, и щупальце ее радости коснулось очерствевшего сердца Расса. Возможно ли это? Сумеет ли он простить Рика Эмброуза? Что если Фрэнсис – его земная награда? Неделя в Аризоне вместе с игривой, полной надежды, ласкающей взор Фрэнсис? Или не неделя, а целых полжизни? Что если она – второй шанс, посланный Богом? Шанс полностью изменить жизнь? Радостно заниматься любовью с женщиной, полной радости? Он ненавидел себя и Рика за тысячу омраченных Мэрион дней, в которые Расс воображал, будто становится ближе к Богу, при том что каждую секунду каждого из этих дней мог бы свободно устремиться душой к прощению, составлявшему суть послания Христа миру и подлинный смысл Рождества.

– Я подумаю об этом, – пообещал он.

– Подумай, пожалуйста, – откликнулась Фрэнсис. – Не вижу ни малейшей причины, по которой вы с Риком не сумели бы поладить.

В средневековых романах дама ставила перед кавалером невыполнимую задачу – найти Грааль, убить дракона. Расс подумал, что его прекрасная дама в охотничьей кепке требует от него убить дракона в своей душе.

Мэр Дэйли не убирал снег на улицах Инглвуда, пока в белых кварталах не отскребут всё до асфальта. Расс лавировал переулками, где снег порыхлее и колеса не так скользят, и проезжал знаки “Стоп”, не снижая скорости. Когда вдали показалась Община Бога, дело близилось к пяти часам. Чтобы вернуться домой к семи (тогда поездка не вызовет у Мэрион замечаний, которые она не преминет высказать Китти Рейнолдс), нужно разгрузить “фьюри” как можно быстрее.

Дверь в общественный центр была закрыта, свет над входом не горел. Расс позвонил, они стояли под невидимым снегом, Фрэнсис притопывала, чтобы согреться, наконец зажегся свет, и Тео Креншо открыл дверь.

– Я уж думал, вы не приедете, – сказал он Рассу.

– Да, метет сильно.

Рассу, как и в прошлый раз, померещилось, что Тео не желает замечать Фрэнсис, но сейчас это чувство превратилось в уверенность, когда Тео отвернулся от них и ногой задвинул под дверь деревянный упор.

– Я Фрэнсис, – весело сказала она. – Помните меня?

Тео, не глядя на нее, кивнул. На нем был растянутый велюровый пуловер, а брюки, которые должны были сидеть по фигуре, висели мешком. Казалось, ему неведомо тщеславие, побудившее Расса ради Фрэнсис надеть любимую рубашку и дубленку. Тоска городского священника, по воскресеньям милого прихожанкам, в прочие же дни такого одинокого в церкви, без обслуживающего персонала, без помощника, священника, чье годовое жалованье так скудно, что питается он преимущественно пищей духовной, промозглым декабрьским вечером ощущалась особенно остро. Расс подумал, что никем так не восхищается, как Тео, ведь он и есть самый настоящий христианин. По сравнению с Тео он ощущал себя настолько же благополучным, насколько чувствовал себя неудачником по сравнению с Риком Эмброузом, и Расс понимал, почему Тео встретил Фрэнсис, во всей своей белокурой прелести заявившуюся сюда из богатого пригорода, как незваную гостью.

Он с удовольствием отметил, что Фрэнсис сразу же взялась за дело и принялась носить коробки в общественный центр. Расс надеялся, что и Тео, увидев ее жизнерадостное усердие, потеплеет к Фрэнсис. К их приезду с продуктами и игрушками Тео, как всегда, отнесся по-деловому. Расс не ждал благодарности за подарки, а Тео не ждал, что они задержатся для светской беседы. Когда все коробки перенесли в помещение, Тео упер руки в боки и сказал:

– Хорошо. Утром придут женщины – вдруг кто-нибудь да заглянет.

– А мы с вами встретимся во вторник. – Расс хлопнул в ладоши и обернулся к Фрэнсис. – Правда?

Он увидел в ее руках плоский сверточек, обернутый в бумагу с Санта-Клаусом и перевязанный красной лентой.

– Можно попросить вас об одолжении? – Фрэнсис обратилась к Тео. – Пожалуйста, передайте это завтра Ронни. Скажите, что это от леди, с которой он рисовал.

В привезенных коробках этого свертка не было. Значит, Фрэнсис прятала его в кармане пальто. Расс пожалел, что она не предупредила его, потому что Тео нахмурился.

– Не стоит.

– Это всего лишь набор фломастеров. Ими удобно раскрашивать.

– Замечательно, – сказал Тео. – Какой-нибудь мальчик или девочка им очень обрадуется.

– Нет, это для Ронни. Я купила их специально для него.

– Прекрасно. Но лучше положите к остальным игрушкам.

– Почему? Он такой милый, почему я не могу сделать ему подарок?

И удивление, и обида Фрэнсис казались простодушными. Расса охватило такое сильное желание встать на ее защиту, что он даже подумал: наверное, я и впрямь в нее влюбился.

Тео ее порыв ничуть не тронул.

– Насколько я понимаю, – сказал он, – вы с матерью Ронни поругались.

– Это подарок, – ответила Фрэнсис.

– Я уже просил вас оставить мальчика в покое. И прошу еще раз, вежливо.

Обида Фрэнсис сменилась злостью. Расс впервые видел ее в таком состоянии, и это его возбуждало. Он представил, что она злится на него, демонстрирует ему всю гамму женских эмоций во время ссоры, какие случаются у любящих.

– Почему? – спросила она. – Я не понимаю.

Тео закатил глаза, повернулся к Рассу, точно это его женщина и он обязан ее унять.

– Фрэнсис. – Расс шагнул к ней. – Наверное, Тео видней. Мы же не знаем, в чем причина.

– И в чем же причина?

– А в том, – ответил Тео, – что Кларис, мать мальчика, не хочет, чтобы вы с ним разговаривали. Она пришла ко мне и высказала недовольство.

Фрэнсис рассмеялась.

– Это еще почему? Потому что она идеальная мать?

Ее насмешка тоже возбуждала Расса, но с нравственной точки зрения была неприглядна. Расс взял Фрэнсис за плечо, попытался повернуть к себе.

– Давай мы с тобой обсудим это позже, – предложил он.

Она стряхнула его руку.

– Извините меня, но разве же это правильно, что мальчик, которому нужна особая школа, особое внимание, – что такой мальчик вместо уроков бродит один по городу и выпрашивает четвертаки?

– Фрэнсис, – произнес Расс.

– Я ценю ваше участие, – спокойно ответил Тео. – Но вам лучше поехать домой. В такой снегопад вы доберетесь не скоро.

– Нам правда пора, – согласился Расс.

Фрэнсис обрушила на него злость.

– То есть ты считаешь, так и должно быть? Почему никто не сообщит в социальные службы? Разве не надо поставить в известность власти штата?

– Власти штата? – Тео улыбнулся Рассу, точно они шутили. – Вы полагаете, в штате Иллинойс существует нормальная система защиты детей?

– Чему ты улыбаешься? – накинулась Фрэнсис на Расса. – Что я смешного сказала?

Он подавил улыбку.

– Ничего. Тео имеет в виду, что система неидеальна. Сотрудников не хватает, зато работы с избытком. Давай поговорим об этом в машине.

Он вновь потянул ее к двери, но она вновь сбросила его руку.