Побледневший брат поднял сначала одну ногу, а потом другую. В подошву левого сапога впился острый кусочек пластика.

— Мусор какой-то, ничего особенного, — с явным облегчением сказал Шон и наклонился, чтобы стряхнуть осколок.

— Стой!

Он замер, а я повернулась к Рику и потребовала:

— Объясни.

— Острое. — Рик перевел испуганный взгляд с меня на брата. — Острый кусок пластика, в лошадином стойле, на животноводческом ранчо. Вы тут видели битые стекла в окнах? Или поврежденное оборудование? Вот и я нет. Тогда что это такое? У лошадей твердые копыта, но и на них есть мягкие участки, которые очень легко поранить. Коневоды никогда бы не оставили ничего острого возле стойла.

Шон опустил ногу, но стоял теперь на носочках, чтобы не раздавить обломок.

— Сукин ты…

— Выходи оттуда. Рик, найди какие-нибудь грабли. Нужно разворошить сено.

— Понял.

Казинс отошел в противоположный угол помещения. Бледный Шон, по-прежнему на носочках, вышел из стойла.

Я хлопнула его по плечу.

— Дурак.

— Наверно, — согласился брат, немного успокоившись: раз я обзываюсь, все не так уж плохо. — Думаешь, мы что-то раскопали?

— Похоже на то, только тебе не про это сейчас надо думать. Возьми плоскогубцы, вытащи эту дрянь из подошвы и положи в мешок. Будешь руками трогать — убью.

— Ладушки.

Вернулся Рик с граблями в руках. Я забрала их у него и начала осторожно проверять солому.

— Присмотри за моим глупым братцем.

— Да, мэм.

В стойле обнаружились еще осколки и длинный погнутый обломок до боли знакомой формы. Шон ахнул от изумления.

— Джордж…

— Вижу. — Я все еще разгребала солому.

— Это игла.

— Знаю.

— Если уж тут даже пластику не место, откуда взялась игла?

— Вряд ли причина нас обрадует, — вставил Рик. — Джорджия, попробуй правее.

— Почему?

— Там не так примято. Возможно, что-то и уцелело.

— Хорошая мысль.

Я переключилась на правую сторону. Ничего. В последний раз прошлась граблями, и тут на свет показался шприц. Целый шприц — и в нем что-то было. Поршень не нажали до конца, сквозь грязный прозрачный пластик виднелись остатки молочно-белой жидкости. Мы молча уставились на находку.

— Джордж? — в конце концов спросил Шон.

— Да?

— Я больше не считаю тебя параноиком.

— Хорошо. — Я осторожно подвинула шприц граблями. — Проверьте контейнеры для утилизации — может, там остались специальные пакеты. Нужно запечатать эту штуку: нельзя ее так выносить, а нашим мешкам я не доверяю.

— Зачем? — не понял Рик. — Тут же провели санобработку.

— Потому что только один препарат могли ввести совершенно здоровому коню, который сразу же после этого превратился в очаг распространения инфекции, — ответила я.

У меня сосало под ложечкой от одного взгляда на шприц. Шон мог на него наступить. Если бы чуть по-другому поставил ногу, то…

Думай о чем-нибудь другом, Джорджия. Думай о чем-нибудь другом.

— Шприцы герметичны, — добавил брат. — Хлор не попал бы внутрь.

— То есть…

— Если я права, перед нами Келлис-Амберли, и его тут хватит, чтобы заразить все население штата Висконсин, — невесело улыбнулась я. — Как вам такой заголовок для главной страницы сайта: «Убийство Ребекки Райман»?


Келлис-Амберли может сколь угодно долго жить внутри переносчика инфекции, то есть внутри теплокровного млекопитающего. Пока лекарства от него не придумали. Отдельно взятые образцы крови можно очистить от частиц вируса, но нельзя удалить его из мягких тканей, костного мозга, спинномозговой жидкости. Спасибо за это надо сказать человеческому гению, который его создал. Инфекция всегда с нами, каждый день, с момента зачатия и до самой смерти.
В течение жизни мы сталкиваемся с несколькими «разновидностями» Келлис-Амберли. Келлис противостоит враждебным риновирусам простуды и поддерживает иммунную систему. У некоторых появляются злокачественные опухоли, и тогда просыпается и берется за дело Марбург-Амберли. Соединившись, два вируса по-прежнему выполняют свои первоначальные функции. Что для нас не так уж и плохо. Хоть какие-то плюсы — раз уж приходится существовать бок о бок с живыми мертвецами, которые так и норовят вас слопать.
Проблемы начинаются, только когда КА переходит в активную фазу. Десяти микронов живого Келлис-Амберли достаточно, чтобы началась необратимая реакция и носитель погиб. Болезнь просыпается, и вы уже больше не вы — становитесь живым сосудом, содержащим инфекцию, ее вечно голодным распространителем. У зомби только две цели: выкормить вирус в себе и распространить его дальше.
Крошечной капли Келлис-Амберли достаточно, чтобы заразить как человека, так и слона. Десять микронов. Если хотите литературное сравнение — в точке в этом предложении микронов и то больше. Лошади, которая стала очагом инфекции на ранчо Райманов, вкололи приблизительно девятьсот миллионов микронов живого Келлис-Амберли.
И пусть кто-нибудь, глядя мне в глаза, скажет, что это не терроризм.
из блога Джорджии Мейсон
«Эти изображения могут вас шокировать»,
25 марта 2040 года.


Пятнадцать

Стоит вам позвонить американскому сенатору из карантинной зоны и сообщить, что вы только что обнаружили живую кошку и шприц (в котором, видимо, осталась капля ужасающего вируса), и тут же, буквально в ту же секунду на вас набросятся и военные, и спецслужбы. Всегда подозревала, что радио- и мобильные сигналы из карантинных зон отслеживают, но сегодня мне это продемонстрировали наглядно. Только успела сказать «целый шприц», и нас сразу же окружили мрачные громилы с большими пушками.

— Снимайте на камеры, — прошипела я Рику и Шону.

Оба кивнули, едва заметно, потому что страшно было пошевелиться — столько на нас нацелили пистолетов.

— Положите шприц и все свое оружие на землю и поднимите руки над головой, — прогремел сквозь помехи из громкоговорителя бесстрастный голос.

Мы с Шоном переглянулись.

— Мы, э-э-э… журналисты, — с почти вопросительной интонацией крикнул брат. — Лицензии класса А-15, право на ношение оружия. Освещаем предвыборную кампанию сенатора Раймана. Так что у нас с собой целый арсенал. И со шприцом в руках мы чувствуем себя не совсем уютно. Вы правда готовы ждать, пока мы выложим все, что у нас есть при себе?

— Боже, надеюсь, нет, — пробормотала я. — Иначе проторчим здесь весь день.

Ближайший к нам громила (в зеленом армейском комбинезоне, а не в черном костюме агента спецслужб) дотронулся до правого уха и что-то тихонько прошептал. После некоторой паузы кивнул и сказал (гораздо более спокойным голосом, чем тот, из громкоговорителя):

— Просто положите шприц и то оружие, что у вас на виду, поднимите руки и не делайте резких движений.

— Уже гораздо лучше, спасибо, — улыбнулся брат.

Сначала я не поняла, чего это он так выделывается перед толпой нервных военных, готовых в любой момент открыть огонь. А потом проследила за его взглядом и чуть было не улыбнулась. Здравствуй, стационарная камера номер четыре. Здравствуйте, умопомрачительные рейтинги. Не зря Шон разошелся. Я вышла вперед и положила шприц на землю. Вернее не сам шприц, а запечатанный армированный двухслойный пакет. Пространство между внешним и внутренним слоями заполнял хлор: если зараза выберется из шприца, то не успеет прорваться наружу. Двигаясь с чрезвычайной осторожностью, я выложила также пистолет, электрошокер, газовый баллончик (его я обычно пристегиваю к рюкзаку — мало ли какая дрянь встретится помимо зомби, а перцовку в глаза получить никто не рад) и складную дубинку, которую мне Шон подарил на день рождения. Потом подняла руки, показывая, что больше ничего нет, и сделала шаг назад.

— Мэм, и очки тоже, — велел солдат.

— Черт побери, у нее же ретинальный КА! Вы видели досье, еще когда мы только сюда приехали, так что все знаете! — Шон уже не красовался, а просто откровенно злился.

— Очки, — повторил военный.

— Шон, все в порядке, он просто выполняет свою работу. — Я стиснула зубы и изо всех сил зажмурилась, потом сняла очки, бросила их на землю и отступила назад.

— Мэм, откройте, пожалуйста, глаза.

— А вы сможете немедленно оказать мне медицинскую помощь? — Я тоже сильно разозлилась. — Меня зовут Джорджия Каролина Мейсон, лицензия номер альфа-фокстрот-браво-один-семь-пять-восемь-девять-три. Мой брат прав, у вас есть наши досье. У меня острый ретинальный Келлис-Амберли. Если открою глаза, могу серьезно повредить зрение. И мы журналисты, я подам на вас в суд.

Снова пауза — опять с кем-то совещался. Дольше, чем в прошлый раз. Видимо, проверяли досье, уточняли, не превращусь ли я немедленно в зомби, а то, может, нарочно очки надела и разглагольствую тут. Наконец:

— Вернитесь в группу.

Еще минут десять Шон с Риком выкладывали оружие. Потом мы встали рядом, и брат взял меня за локоть — помочь, если вдруг придется куда-то идти. Днем без очков я практически становлюсь слепой. Даже хуже: у слепых ведь свет не вызывает мигрени, и сетчатку они повредить не боятся.

— Кто дал вам право зайти на территорию?

— Сенатор Питер Райман, — ответил Рик, спокойно и уверенно — видимо, далеко не первый раз сталкивается с властями. — Полагаю, вы перехватили звонок мисс Мейсон сенатору?

— Сенатор Райман знает о вашем местонахождении?

— Сенатор Райман дал нам разрешение на проведение этого расследования, — Рик сделал особое ударение на слове «сенатор». — Думаю, его заинтересуют наши находки.

Солдат снова совещался с кем-то. Неожиданно затрещал громкоговоритель, и оттуда послышался голос Раймана:

— Дайте сюда эту штуку. Что же вы творите? Это мои журналисты, а вы так с ними обращаетесь, будто они незаконно вторглись на мою же территорию. Тут явно не все в порядке, а вы как думаете?

Другой голос на заднем плане неразборчиво промямлил какие-то извинения.

— Конечно, не подумали, — грянул в ответ сенатор. — Ребята, вы как? Джорджия, девочка моя, ты с ума сошла? Надень немедленно очки. Думаешь, у слепого журналиста получится раскапывать мои маленькие грязные тайны?

— Сэр, эти славные люди заставили меня их снять!

— Славные люди с такими славными пистолетами, — присоединился Шон.

— Очень мило с их стороны, но теперь, Джорджия, надень их, пожалуйста, обратно. У тебя есть запасная пара?

— Есть, но в заднем кармане — боюсь, уроню.

Всегда беру с собой запасные. Лучше три пары. Ясное дело, на случай заражения, а не на случай агрессивных военных.

— Шон, достань сестре очки. Она без них словно голая. Жуткое зрелище.

— Да, сэр!

Брат отпустил мой локоть. Через мгновение я почувствовала, как он вложил мне в руку очки, и, облегченно вздохнув, надела их. Свет сразу же потускнел — теперь можно открыть глаза.

Моему взору предстала все та же картина: слева — Рик, справа — Шон, повсюду вооруженные солдаты, а еще стационарная камера номер четыре, которая по-прежнему передавала данные в грузовик. В таком диапазоне большинство передатчиков не смогут ничего отследить — примут за помехи. Баффи не зря держит руку на пульсе беспроводных технологий: чем лучше разбираешься в подобных вещах, тем труднее блокировать твой сигнал. Не знаю, работают ли еще камеры, которые настроены на высокие частоты — наверное, нет. Зато низкочастотные военные вряд ли засекут.

— Джорджия, с глазами все в порядке? — спросил сенатор.

Взгляд Шона молча вопрошал о том же.

— В полном, сэр.

Не совсем правда. Мигрень уже набирала силу; теперь, наверное, буду несколько дней мучиться. Чего от них еще ждать — это же правительство.

— Когда эти славные люди закончат свою работу, нам нужно будет поговорить. Если у вас найдется минутка.

— Конечно. — Дружелюбие в голосе сенатора сменилось напряжением. — Я хочу узнать обо всем.

— Мы тоже, сэр, — вмешался Рик. — Например, хотелось бы знать, что в шприце. К сожалению, у нас нет необходимого оборудования, чтобы это проверить.

— Вышеуказанный предмет передается в распоряжение армии Соединенных Штатов Америки, — пролаяли из громкоговорителя. — Что в нем — больше вас не касается.

Мы вскинулись, все трое.

— Простите, — уточнил Рик, — найдено возможное доказательство того, что при помощи живого вируса Келлис-Амберли кто-то устроил вспышку вируса на американской земле. Во владениях кандидата в президенты Соединенных Штатов. И вы утверждаете, что людей это не касается? Не касается троих аккредитованных и лицензированных представителей американских СМИ, которые и нашли это самое доказательство? Причем сами провели расследование, с которым почему-то не справились вооруженные силы?

Солдаты вокруг нас явно напряглись и теперь держали оружие под весьма неприятным углом, мол, даже на американской земле бывают несчастные случаи. Сотрудники спецслужб нахмурились, но не сильно. В конце-то концов, за расследование на ранчо отвечали не они.

— Сынок, — послышалось из громкоговорителя. — Не хочется думать, что ты имеешь в виду то, что сейчас сказал.

— Но вы же сами говорите, мы не имеем права узнать о собственной находке. А нас ведь смотрят и читают зрители по всему миру, которые очень-очень хотят знать правду, — вмешался Шон. — По мне, так это не свобода слова.

Брат скрестил руки на груди и встал в подходящую для снимка позу, с виду расслабленную. Надо было хорошо его знать, чтобы понять, насколько он зол.

— И наши читатели не воспримут это как свободу слова, — согласилась я.

— Мисс, существуют обязательства по неразглашению. И я всех троих мигом заставлю подписать нужные бумаги, прямо здесь.

— Сэр, у вас бы, возможно, и получилось, но все это время шла прямая трансляция, — ответила я. — Не верите — зайдите на наш сайт и посмотрите. Прямой эфир, плюс расшифровка.

Спустя минуту из громкоговорителя донеслись приглушенные ругательства. Ага, заглянули на сайт. Я улыбнулась.

— Собирались сохранить все в тайне — не надо было оставлять расследование журналистам.

— А мне хотелось бы знать, — холодно вставил Райман, — какое право вы имеете изымать материалы с моей же территории и при этом скрывать информацию от меня, официального владельца. Особенно если учесть тот факт, что вышеупомянутые материалы могут быть связаны со смертью моей дочери и родителей моей жены.

— Все опечатанные опасные зоны…

— Остаются в собственности владельцев. Владельцы обязаны по-прежнему платить налоги, хотя не могут больше пользоваться ресурсами и заниматься земледелием, — неожиданно сказал Казинс.

Я бросила на Рика удивленный взгляд, но тот лишь безмятежно улыбнулся и добавил:

— Решение суда по делу Секор против штата Массачусетс, 2024 год.

— К тому же в этой стране не приветствуется сокрытие улик, — отрезал сенатор. — Думаю, вы хотите сказать, что эти милые журналисты свободны и могут спокойно покинуть опасную зону. Как только сдадут необходимые анализы крови. А вы изучите содержимое шприца и немедленно свяжетесь и со мной, и с ними. Особенно учитывая, кто его нашел и где.

— Ну…

— Думаю, вы понимаете, как губительно может сказаться на вашей карьере препирательство с сенатором. Особенно с таким, который собирается стать президентом. Жаль, что приходится об этом говорить, но другие способы на вас, похоже, не действуют.

Все замолкли, а потом голос из громкоговорителя осторожно начал:

— Сэр, у вас, наверное, сложилось не совсем правильно представление о том…

— Надеюсь, что так. Мои люди могут идти?

— Конечно же! — обрадовался неизвестный. — Мои солдаты их проводят. Вывести гражданских!

— Есть, сэр, — пролаяли его подчиненные.

У сотрудников спецслужб, похоже, все происходящее вызывало легкое омерзение.

Солдат, который заставил меня снять очки, в очередной раз с кем-то посовещался и с явной неохотой велел:

— Возьмите свое оружие и следуйте за мной, я отведу вас к воротам, где вы сдадите анализ крови. Пожалуйста, не трогайте предмет, который обнаружили на зараженной территории.

Рик, по всей видимости, собрался добавить, что мы обнаружили на зараженной территории не только этот предмет. Не думаю, что кошка обрадуется, когда ее начнут расчленять армейские ученые. Я пнула Казинса в лодыжку, не обращая внимания на его недоуменный взгляд. Потом сам же скажет спасибо. Или кошка скажет.

Вооружались мы гораздо дольше, чем разоружались, — надо же было проверить все предохранители. После санобработки по системе Нгуена-Моррисона территория считалась чистой (если, конечно, забыть про шприц с живым Келлис-Амберли). Но прострелить себе ногу там, где недавно произошла вспышка вируса, — все равно, по-моему, идиотская затея. Вооруженный эскорт сопроводил нас до ворот, где, к моей вящей радости, с анализаторами в руках уже поджидали Стив и еще два охранника из штаба сенатора.

При виде приборов я ахнула от удивления и легонько ткнула Шона локтем. Брат проследил за моим взглядом и присвистнул:

— Тяжелая артиллерия пошла в ход, а, Стив-о?[20]

Тот чуть улыбнулся.

— Сенатор хочет удостовериться, что с вами все в порядке.

— Ну, с братцем моим всегда все не в порядке, а вот мы с Риком чисты. — Я протянула Стиву правую ладонь. — Давай-ка, ткни меня.

— С удовольствием. — Охранник надел устройство мне на руку.

В наши дни изготавливают разные анализаторы: начиная с простых полевых, которые ошибаются в тридцати процентах случаев, и заканчивая самыми навороченными, такими чувствительными, что они временами реагируют на засевший в каждом из нас вирус и неправильно выдают положительный результат. Самые крутые портативные приборы — Эппл ХН-237. Стоят столько, что и подумать страшно. И поскольку это все-таки полевые анализаторы, использовать их можно только единожды, а потом надо менять иглы (и платить за это столько, сколько в среднем составляет годовая зарплата журналиста). Одного раза такой машине вполне достаточно. Иголки (настолько тонкие, что пациент почти ничего не чувствует) протыкают все пять пальцев, ладонь и запястье. Великолепные системы распознавания вируса. По слухам, после выпуска ХН-237 вооруженные силы даже купили у Эппл несколько патентов.

У нас с Шоном есть такой в грузовике, но только один. Уже пять лет с собой возим и никогда еще не попадали в ситуацию настолько отчаянную, что пришлось бы разориться и его использовать. ХН-237 нужен, только когда необходимо удостовериться, срочно и не сходя с места, без права на ошибку. Такие используют после вспышки вируса. Военные точно знали, что в шприце. Откуда? Эта мысль не очень обнадеживала.

Стив включил анализатор. Защелкнулось крепление, и ладонь расплющило так, что натянулись сухожилия. Больно. Я напряглась. Хотя и ждала боли, иголки совершенно не чувствовались. На крышке замигали огоньки — красный-желтый. Потом один за другим загорелись зеленые индикаторы. Весь процесс занял не больше нескольких секунд.

Стив улыбнулся и убрал использованный анализатор в мешок для биологических отходов.

— Ты чиста, вопреки всему.

— Опять в долгу у ангела-хранителя.

У Шона индикаторы пока мигали, Рик только-только приступил к проверке.

— Точно, советую не перегружать этого самого ангела работой, — тихо посоветовал Стив.

Я удивленно оглянулась на помрачневшего охранника.

— Можете покинуть зону.

— Поняла.

У ворот два знакомых молодчика в зеленых комбинезонах заставили меня снова сдать кровь. На этот раз использовали самый простой анализатор. Иголка больно впилась в руку. Зеленый-красный, снова зеленый. Ворота со щелчком открылись, и я, тряся уколотым пальцем, покинула ранчо.

Рядом с грузовиком и «Фольксвагеном» стояла еще одна машина — большой черный фургон с тонированными стеклами, судя по виду, бронированный. Крыша буквально ощетинилась антеннами и спутниковыми тарелками — куда нам до такого со своими скромными передатчиками. Я молча изучала агрегат, пока ко мне не присоединились Рик и Шон.

— Наш дружелюбный командир из громкоговорителя? — поинтересовался брат.

— Разве может быть кто-то еще?

— Тогда пошли поздороваемся и поблагодарим за гостеприимство. Ну, то есть я тронут. Лучше бы корзинку с фруктами подарили, чем устраивать вооруженную засаду. Потрясающий способ продемонстрировать теплые чувства.

Шон подбежал к фургону (мы медленно тащились следом) и постучал ладонью по двери. Никакой реакции. Тогда он забарабанил кулаком, и ритм успел веселенький подобрать, но тут дверь распахнулась. На нас с неприкрытой злобой уставился покрасневший от досады генерал.

— Видимо, не большой любитель музыки, — сказала я Рику, а тот в ответ фыркнул.

— Не знаю, что вы, молодые люди, тут делаете…

— Меня, видимо, ищут. — Позади генерала встал сенатор.

Военный перевел свой гневный взгляд на Раймана, но Питер не обратил внимания. Он вышел и пожал брату руку.

— Шон, как я рад, что с вами все в порядке. Я забеспокоился, когда узнал, что звонок перехватили.

— Повезло нам, — ухмыльнулся Шон. — Спасибо, что помогли с бюрократической волокитой.

— Не за что. — Райман оглянулся на сердитого вояку. — Генерал Бриджес, спасибо за заботу, которую вы проявили по отношению к моим журналистам. Я переговорю с вашим начальством насчет данной операции и прослежу, чтобы они все узнали.

Генерал побледнел. Ухмыляющийся Шон помахал ему рукой:

— Приятно познакомиться, сэр. Хорошего вам вечера. — Потом брат повернулся и обнял нас с Риком за плечи. — Ну что, возлюбленные мои коллеги и сотоварищи по влезанию в идиотические приключения ради просвещения масс? Сделал я сегодня еще процента три, как думаете? Нет, к чему скромничать. Я же бог, я тыкаю палкой туда, куда никто тыкать не осмеливается. Пусть будет пять процентов. Начинайте-ка мной восхищаться.

Я посмотрела на сенатора, он натянуто улыбался, но только одними губами. Лицо у него было напряженное.

— Потом повосхищаемся. Сенатор, вы приехали прямо сюда?

— Стив принял ваше сообщение. Услышав, что вы что-то нашли, сразу же позвонил мне, и мы немедленно выехали.

Один из солдат, обнаружив впереди идущего человека, посмотрел на часы, после чего крикнул по-гречески:

– Стамата!

Однако человек не остановился, не замедлил шаг. Более того, он, похоже, пошел чуть быстрее.

– Стоять! – приказал по-английски другой солдат. – Эй, ты! Остановись! Я тебя предупреждаю.

Но мужчина как ни в чем не бывало продолжил идти вперед.

– Дур! – По-турецки закричали солдаты. – Дур дедим![12]

К этому времени мужчина уже дошел до конца улицы, где над разрушенной оградой нависло старое рожковое дерево. Мужчина затянулся сигаретой, вобрав в себя дым растянутыми губами. На секунду могло показаться, будто он улыбается, смеется над преследовавшими его солдатами.

– Стамата! – Последнее предупреждение.

Солдаты открыли огонь.

Отец Панагиоты рухнул возле рожкового дерева, стукнувшись о него головой. Изо рта у него вырвался сдавленный звук, потекла тонкая струйка крови. Все произошло слишком быстро. Он успел сделать последнюю в своей жизни затяжку и тотчас же упал на землю, изрешеченный пулями. Две пули пролетели мимо, застряв в стволе рожкового дерева.

Когда солдаты подошли к лежавшему на земле мужчине, чтобы обшарить карманы, то не обнаружили ни огнестрельного, ни какого другого оружия. Солдаты пощупали пульс, пульса не было. Семью известили на следующее утро, детям сообщили, что их отец, несмотря на неоднократные предупреждения, открыто не повиновался приказу.

И только тогда открылась правда: Костас Элиопулос, пятидесяти одного года от роду, с младенчества был глухим. Он не слышал ни единого слова приказов – ни по-гречески, ни по-турецки, ни по-английски. Панагиота, которая тогда только вышла замуж, не забыла и не простила. Родив своего первенца, она собралась при крещении дать ему имя своего убитого отца, но муж категорически настоял, чтобы сына нарекли в честь другого деда. Поэтому, когда на свет появился второй сын, Панагиота уже не стала слушать никаких возражений. Костаса Казандзакиса назвали в честь дедушки со стороны матери, невинного глухого человека, убитого под рожковым деревом.

Поэтому, хотя я и недолюбливаю рожковые деревья, с их вечным соперничеством, мне пришлось включить их в свое повествование. И подобно тому как деревья постоянно общаются, конкурируют и сотрудничают – и над, и под землей, – так и истории прорастают, наливаются и расцветают, сплетаясь невидимыми корнями.

Музыкальная шкатулка

Лондон, конец 2010-х годов


На второе утро после начала бури весь город погрузился во тьму, как будто ночь выиграла наконец вечную битву с днем. Острая ледяная крупа выщербила воздух, а когда создалось полное впечатление, что это теперь навсегда, ледяная крупа вдруг рассеялась.

Запертые в четырех стенах, все трое сидели в гостиной и смотрели новости. Из-за проливных дождей реки вышли из берегов, в результате чего по всей стране оказались затоплены тысячи домов и причинен ущерб самым разным видам бизнеса. В Лейк-Дистрикте произошли оползни. Штормовой ветер сорвал крышу многоквартирного дома на оживленной улице Лондона, пострадало несколько автомобилей, несколько человек получили ранения. Поваленные деревья заблокировали дороги и железнодорожные пути. Синоптики предупреждали, что худшее еще впереди, и просили людей не выходить из дому без крайней необходимости.

Когда они выключили телевизор, Мерьем, шумно вздохнув, покачала головой:

– Похоже, наступает апокалипсис. Лично мне так кажется. Боюсь, человечеству скоро придет конец.

– Это все изменение климата, – не отрывая глаз от телефона, сказала Ада. – А отнюдь не жаждущий мщения Господь Бог. Исключительно наших собственных рук дело. Если мы срочно не начнем действовать, человечеству следует ожидать новых ураганов и наводнений. Нас никто не спасет. Еще немного – и будет поздно бороться за сохранение коралловых рифов и данаид-монархов.

Костас, внимательно слушавший дочь, кивнул. Он собрался было что-то сказать, однако прикусил язык, чтобы дать Аде шанс установить контакт с тетей.

Мерьем хлопнула себя по лбу:

– О да, бабочки! Я вспомнила. И где была моя голова?! Я забыла дать тебе кое-что очень важное. Пойдем со мной. Это в моей комнате… где-то там!

Однако Ада уже утратила интерес к разговору, обнаружив очередной жестокий комментарий к видео со школьного урока. Поэтому она не сразу поняла, чего от нее хочет тетя.

– Ступай, дорогая. – Костас ободряюще мотнул головой.

Ада неохотно встала. К этому времени видео поделились столько человек, что оно стало вирусным. Совершенно незнакомые люди комментировали поведение Ады так, словно всю жизнь ее знали. Мемы, карикатуры. Впрочем, некоторые не такие уж и плохие. Были сообщения и со словами поддержки. На самом деле много таких. Какая-то женщина из Исландии, записавшая себя на фоне великолепного ландшафта, истошно кричала, а на заднем плане гейзер выбрасывал фонтаны воды. Внизу стоял хештег, который, как заметила Ада, поместили и многие другие: #теперьвыменяслышите.

Толком не понимая, что и думать, но страстно желая сделать перерыв, чтобы выйти из психологического тупика, Ада сунула мобильник в карман и последовала за тетей.

* * *

Войдя в гостевую комнату, Ада с трудом ее узнала. Возле сиреневых стен и бледно-зеленой мебели, которую в свое время так тщательно выбирала мама, лежали открытые тетины чемоданы, словно выпотрошенные, кровоточащие животные: повсюду были разбросаны одежда, обувь, аксессуары.

– Извини за этот бардак, каним, – сказала Мерьем.

– Ничего страшного.

– Во всем виновата менопауза. Всю свою жизнь я убирала за сестрой, мужем, родителями. Даже в ресторане я приводила в порядок стол, чтобы официант не подумал о нас плохо. Потому что это айип. Тебе знакомо такое слово? Оно означает «стыд». Слово всей моей жизни. Не носи короткие юбки. Сдвигай колени, когда сидишь. Не смейся слишком громко. Не делай этого. Девушки так не делают. Это айип. Я всегда была очень аккуратной и организованной, но недавно со мной что-то произошло. Я больше не хочу наводить порядок. Не хочу заморачиваться.

Ада, ошарашенная тетиным монологом, передернула плечами:

– Мне без разницы.

– Хорошо. Присядь.

Отшвырнув в сторону груду бус, Мерьем расчистила немного места на кровати. Ада осторожно примостилась туда, с удивлением разглядывая кучи самых разных вещей по бокам.

– Ой, смотри, что я нашла! – Мерьем выудила из-под кипы одежды коробку рахат-лукума и открыла ее. – А я-то гадала, куда она подевалась! Я привезла пять таких. На, возьми.

– Нет, спасибо. Я не слишком люблю сладкое. – Ада была слегка разочарована, что важная вещь, о которой говорила тетя, оказалась коробкой кондитерских изделий.

– Неужели? А мне казалось, что все любят сладкое. – Закинув в рот кусочек рахат-лукума, Мерьем принялась сосредоточенно его посасывать. – Ты ужасно тощая. Тебе не нужно сидеть на диете.

– Я вовсе не на диете!

– Ладно. Это я так.

Тяжело вздохнув, Ада наклонилась и взяла кусочек лукума. Она уже очень давно такого не пробовала. Запах розовой воды и липкая, вязкая структура навеяли воспоминания о вещах из прошлого, о вещах, которые, как казалось Аде, она давно забыла.

Когда Аде было семь лет, на прикроватном столике возле маминой постели она нашла бархатную коробочку вроде этой. Ада, рассчитывавшая найти там угощение, недолго думая, открыла коробочку. Внутри оказались таблетки – всех цветов и размеров. Было нечто неправильное в том, что такая красивая упаковка скрывала лишь таблетки и капсулы. У Ады внезапно скрутило живот и засосало под ложечкой. И с этого дня она время от времени проверяла коробочку, содержимое которой стремительно убывало, чтобы затем пополниться вновь. Однако Ада так и не набралась смелости спросить маму, почему она держит эту коробочку на прикроватном столике и почему каждый день принимает так много лекарств.

Проглотив лукум, Ада принялась разглядывать лежавшую на ковре гору одежды. Расшитый бисером коралловый жакет, платье цвета электрик с пышными рукавами из органзы, блуза с рюшами и леопардовым принтом, юбка фисташкового цвета из такой блестящей ткани, что в нее можно было смотреться, как в зеркало…

– Ух ты! А вы реально умеете выбирать цвет!

– Стараюсь. – Мерьем оглядела платье, которое было на ней надето: темно-серое, простого, свободного покроя. – Всю свою жизнь я носила исключительно черное, коричневое и серое. Твоя мама вечно издевалась над моим вкусом. Говорила, что я единственная девочка-подросток, одетая как вдова. Сомневаюсь, что я была такая одна, хотя она была права.

– Тогда как насчет всей этой одежды? Она что, не ваша?

– Моя! Я стала покупать яркие платья сразу, как подписала бумаги о разводе. Но ни разу их не надела. Просто повесила в шкаф, даже не сняв этикеток. Но, собравшись поехать в Лондон, я сказала себе: «Мерьем, не упусти свой последний шанс. В Англии тебя никто не знает и никто не скажет, что это айип. Если ты не решишься сейчас, то не решишься уже никогда». Вот я и взяла новую одежду с собой.

– Тогда почему вы ничего не носите?

Щеки Мерьем вспыхнули.

– Не могу. Все это мне явно не по возрасту. Как думаешь? Люди будут смеяться. Есть такое выражение: ешь то, что любишь сам, носи то, что любят другие.

– На улице бушует буря, мы застряли в доме! Кто над вами будет смеяться? Да и вообще, кому какое дело?

Не успела Ада это произнести, как тут же смутилась, почувствовав в кармане тяжесть мобильного телефона, его холодную полированную поверхность и все нехорошие слова, которые он хранил. А ведь она собиралась сказать тете, что той следует меньше заботиться о мнении других, что люди бывают злыми и нет нужды волноваться, станут над вами смеяться или нет. Ничего этого Ада так и не сказала, поскольку сама в это не верила.

Прикусив щеку, Ада подняла глаза. Дверцы платяного шкафа были открыты, внутри аккуратно висел лишь один предмет гардероба: пушистое меховое пальто.

– Надеюсь, эта вещь искусственная?

– Какая вещь? – Мерьем повернулась к шкафу. – Ой, эта? Натуральный кролик!

– Это ужасно! Убивать животных ради их меха – отвратительно!

– На Кипре мы едим тушеного кролика, – невозмутимо ответила Мерьем. – Он очень хорош с рубленым чесноком и виноградным луком. Я еще добавляю палочку корицы.

– Я не ем кролика. И вы не должны.

– Если тебе будет легче, то я не покупала это пальто, – сказала Мерьем. – Подарок моего бывшего мужа. Он купил его в Лондоне в восемьдесят третьем году, в канун Нового года. Итак, звонит мне оттуда Осман и говорит: «У меня для тебя сюрприз!» А потом появляется с меховым пальто. На Кипре! Где стоит дикая жара. Я всегда подозревала, что он купил пальто для кого-то другого, а потом передумал. Быть может, для любовницы, жившей где-то, где холодно. Он много путешествовал… по делам бизнеса. У него всегда находилась отговорка. Ведь если кошка хочет съесть своих котят, она скажет, что они похожи на мышек. Он был точно таким же. Так или иначе, Осман купил это в «Хэрродсе». Уверена, покупка обошлась ему в кругленькую сумму. В то время было нормально носить мех. То есть я знаю, что это нехорошо, но даже Маргарет Тэтчер носила шубки. Это было в тот самый день, когда боевики ИРА заложили бомбу замедленного действия в автомобиль возле «Хэрродса». Мой муж мог вполне погибнуть – глупый турист, искавший подарок для любовницы, а в результате отдавший его жене.

Ада притихла.

Мерьем подошла к шкафу и рассеянно погладила мех, проведя тыльной стороной ладони по краю воротника.

– А теперь я ума не приложу, что с этим делать. Слишком много воспоминаний. Ну ты понимаешь? Это пальто я так ни разу и не надела. И к чему оно мне в Никосии? Но опять же, когда я решила приехать вас повидать и услышала о снежной буре, то подумала: вот оно. Мой звездный час. Я наконец-то надену это пальто!

– А что случилось с вашим мужем? – осторожно спросила Ада.

– С бывшим мужем. Пора привыкать называть его именно так. Короче, он меня бросил. Нашел себе помоложе. Она ему в дочки годится. И уже на сносях. Со дня на день родит. Будет мальчик. Мой бывший на седьмом небе от счастья.

– А у вас что, нет детей?

– Мы пытались. Много лет пытались. Ничего не получилось. – Мерьем встрепенулась, словно очнувшись от сна, ее лицо помрачнело. – Ну вот, я опять забыла. Я ведь кое-что тебе привезла. – Мерьем порылась в чемодане и, отшвырнув в сторону несколько шарфов и пару чулок, выудила подарочную коробку. – Ага, вот и она! Бери, бери. Это тебе. – (Взяв протянутый ей подарок, Ада медленно разорвала оберточную бумагу. Внутри была музыкальная шкатулка из лакированного вишневого дерева с бабочками на крышке.) – Твоя мама любила бабочек.

Повернув ключик с нарядной красной шелковой кисточкой, Ада открыла шкатулку. Оттуда полилась музыка, последние ноты незнакомой мелодии. В потайном отделении Ада нашла окаменелость. Аммонит с замысловатыми лопастными линиями.

— Спасибо, сэр, — вмешался Рик. — Если бы не вы, нам бы грозили неприятности.

– Дефне хранила это под кроватью, – объяснила Мерьем. – Не знаю, откуда у нее музыкальная шкатулка. Сестра мне не говорила. А когда она убежала с твоим отцом, наша мама так рассердилась на Дефне, что выкинула все ее вещи. Мне удалось спрятать шкатулку. И теперь я решила, что она должна быть у тебя.

Ада сжала пальцами аммонит, твердый и в то же время удивительно мягкий на ощупь. В другой руке она держала музыкальную шкатулку.

— Например, слепота, — добавил Шон, бросив взгляд на меня.

– Спасибо. – Девочка встала, собираясь уходить, но внезапно остановилась. – По-моему, вам следует носить яркую одежду. Я хочу сказать, все, кроме меха. Остальное будет на вас отлично смотреться.

— Или полностью оплаченный визит в правительственный карантинный изолятор, — подключилась я. — Сэр, хотите, чтобы мы отправились с вами и все рассказали?

Мерьем улыбнулась. На ее лице отразилась целая гамма прежде скрытых эмоций. И впервые со времени приезда тети Ада почувствовала, что расстояние между ними чуть-чуть уменьшилось.

— Спасибо, Джорджия, но нет. Прямо сейчас езжайте-ка в гостиницу и займитесь делами. У вас же наверняка куча работы.

Фиговое дерево

Что-то случилось у него с голосом. Сенатор показался мне постаревшим на похоронах, но нет — по-настоящему он постарел именно сейчас.

Если семьи, как говорят, напоминают деревья с их древовидной структурой, сплетенными между собой корнями, отдельными ветвями, торчащими под нелепыми углами, то семейные травмы подобны густой полупрозрачной смоле, капающей из надреза в коре. Травмы продолжают сочиться из поколения в поколение.

— Я позвоню вам утром, но сначала объясню жене, что наша дочь погибла не из-за несчастного случая. И хорошенько напьюсь.

— Понимаю. — Я обернулась к Рику. — Встречаемся в гостинице.

Они стекают медленно – слабым, практически незаметным потоком, – перемещаясь во времени и пространстве до тех пор, пока не найдут трещину, где можно осесть и затвердеть. Путь наследственной травмы весьма произвольный. Никогда не знаешь, кто может ее получить, но кто-то непременно получит. Если взять, к примеру, детей, выросших под одной крышей, то одни страдают от подобных травм больше, чем другие. Разве вам никогда не встречались братья или сестры, совершенно непохожие друг на друга по темпераменту, хотя имевшие одинаковые возможности? Один из них всегда более замкнут и меланхоличен, чем другой. Такое случается. Иногда семейные травмы перескакивают через поколение и удваивают свою хватку на следующем. Зачастую внуки молча несут в себе обиды и переживания своих дедушек и бабушек.

Казинс кивнул и направился к своему «жуку». Поедем каждый на своем автомобиле. Нечего оставлять здесь машину. Мы здорово разозлили военных, вдруг им вздумается устроить «несчастный случай» и заняться вандализмом.

Разделенные острова покрыты древесной смолой. Затвердевшая по краям, она остается жидкой глубоко внутри и, словно кровь, продолжает сочиться. Я всегда задавала себе вопрос: не потому ли все островитяне, совсем как моряки в старину, ужасно суеверны? Мы, островитяне, как и они, еще не оправились от последнего шторма, когда на нас обрушились небеса и мир лишился красок; мы не забыли о плавающих вокруг обугленных, искореженных обломках, и мы носим в себе первобытный страх, что следующий шторм может не обойти нас стороной.

— Сэр, звоните, если что-то понадобится.

— Непременно, — невеселым голосом пообещал Райман и, ссутулившись, отправился к своему внедорожнику.

Вот почему с помощью амулетов и трав, заговоров и солей мы пытаемся умилостивить наших богов или странствующих духов, какими бы невероятно капризными они ни были. Киприоты, мужчины и женщины, молодые и старые, с юга и с севера, одинаково боятся сглаза, и не важно, как они его называют: мати или назар. Они делают ожерелья и браслеты из синих стеклянных бусинок, вешают их перед входом в дом, приклеивают к приборной панели автомобилей, привязывают к колыбелькам новорожденных, даже тайком пришпиливают к нижнему белью, и тем не менее, не удовлетворившись этими мерами безопасности, чуть что сплевывают, пытаясь обеспечить себе любую возможную защиту. Киприоты сплевывают, когда видят здорового младенца или счастливую пару; когда получают работу получше или шальные деньги; когда приходят в восторг, находятся в смятении или в тупике. На нашем острове представители обоих сообществ, убежденные в том, что судьба изменчива, а радость не длится вечно, продолжают плевать на ветер, не задумываясь о том, что в этот самый момент люди с противоположной стороны, из враждебного клана, возможно, делают то же самое по аналогичной причине.

Стив распахнул для него дверцу. Других охранников не было видно, но они точно находились где-то здесь. Еще бы, кандидат в президенты в такой близости от опасной зоны — риск тут неуместен. Особенно учитывая нашу находку.

Ничто так не сближает островитянок, как беременность. Когда речь идет о беременности, границы сразу исчезают. Я всегда верила, что беременные всего мира – это особая нация. Они следуют одним и тем же неписаным правилам; по вечерам, когда они ложатся спать, у них в голове крутятся одни и те же тревожные мысли. В течение этих девяти месяцев как гречанки-киприотки, так и турчанки-киприотки ни за что не протянут нож другому человеку; не оставят на столе открытые ножницы; не посмотрят на волосатое животное или на нечто такое, что считается безобразным; не станут зевать, не прикрыв рот, чтобы туда не проскользнул злой дух, а родив ребенка, месяцами не будут стричь ему ногти или волосы. И, демонстрируя через сорок дней своих младенцев друзьям и родственникам, счастливые мамаши непременно ущипнут ребеночка, чтобы заставить его плакать, – верное средство от сглаза.

Райман забрался в автомобиль, Стив захлопнул за ним дверцу, кивнул нам и уселся за руль, выехал со стоянки. Через пару минут за ним, громыхая, последовал бронированный «Фольксваген». Назад к цивилизации.

Видите ли, мы боимся быть счастливыми. С детских лет нам вдалбливали, что под влиянием пассатных ветров в воздухе происходит обмен сверхъестественными силами, в результате чего каждая крупица счастья сменяется крупицей страданий, каждая смешинка сменяется наворачивающейся на глаза слезой, поскольку так устроен наш странный мир, и именно поэтому мы стараемся не казаться слишком счастливыми даже в те дни, когда сердце готово петь от радости.

И турецких, и греческих детей учат относиться с уважением к лежащему на земле хлебу. Хлеб священен, каждая крошка. Дети мусульман, подняв хлеб, прикладывают его ко лбу с той же почтительностью, с какой целуют руки старшим в священные дни Ураза-байрама. Дети христиан осеняют хлеб крестным знамением, прижимают руки к сердцу, словно хлеб этот – просфора из чистейшей пшеничной муки, две половинки которой символизируют двойную природу Иисуса Христа: Божественную и человеческую. Даже жесты у греков-киприотов и турок-киприотов были одинаковыми, словно отражение в лужице темной воды.

— Джордж? Готова? — Брат положил мне на плечо руку. — Надо ехать, пока эти надутые вояки не придумали, за что нас повязать. Помимо кошки, то есть. Рик ее взял с собой, так что и ответственность на нем. В случае чего, это его побьют резиновыми дубинками и понатыкают электродов в…

В то время как религии борются за право оставить за собой последнее слово, а национализм учит превосходству и исключительности, суеверия по обе стороны границы сосуществуют в удивительной гармонии.

— А? — Я подняла голову. — Ладно, поехали. Да, готова.

Братья

— Ты в порядке? Вся побледнела.

Кипр, 1968–1974 годы


Как-то вечером, когда Костасу было одиннадцать, он сидел, по своему обыкновению, за кухонным столом у открытого окна, с головой погрузившись в чтение. В отличие от братьев, предпочитавших торчать в их общей спальне, Костас любил проводить время здесь: читать или заниматься, наблюдая за тем, как мама работает. Кухня была его самым любимым местом в доме, с ароматным паром над стоявшими на плите кастрюлями, кухонными полотенцами, трепетавшими на ветру, связками сухих трав и плетеных корзин, свисавших с потолочных балок.

— Просто подумала о Ребекке. Поведешь? У меня голова раскалывается, в таком состоянии вести опасно.

В тот вечер Панагиота консервировала певчих птиц. Она открывала грудки большими пальцами и натирала внутренности солью со специями, тихонько напевая себе под нос. Время от времени Костас бросал взгляд на мать: в свете масляной лампы ее лицо казалось лепным. В воздухе стоял запах уксуса, настолько острый, что щипало в носу.

Теперь Шон по-настоящему встревожился. Я обычно не пускаю его за руль и не езжу с ним в качестве пассажира. У брата довольно специфические представления о правилах дорожного движения: «Дави на газ, чтобы копы не поймали».

На Костаса нахлынула волна тошноты, в горле появился вкус соленой воды. Он отодвинул в сторону книгу. При всем желании ему не удавалось отвести взгляд от крошечных бурых сердец на деревянной столешнице или от выпотрошенных птичек с полуоткрытыми клювами в стеклянных банках. Костас тихо заплакал.

— Уверена?

Я бросила ему ключи. В обычной ситуации вряд ли стала бы так делать, но сейчас не обычная ситуация: у меня тут куча трупов, убитый горем кандидат в президенты и страшная головная боль.

– Что случилось, пайди му?[13] – Панагиота, вытерев руки о передник, подбежала к сыну. – Тебе что, нездоровится? Живот болит? – (Костас покачал головой, пытаясь обрести дар речи.) – Тебя кто-нибудь обидел? Скажи мне, любовь моя.

— Веди.

Проглотив ком в горле, Костас кивнул в сторону столешницы:

– Мама, не делай этого. Я не буду это есть.

Шон смерил меня еще одним обеспокоенным взглядом и направился к грузовику. Я забралась на пассажирское сиденье и закрыла глаза. Брат так пекся о моем благополучии, что вел машину, как нормальный вменяемый человек. Удивительно. Всего какие-то пятьдесят миль в час, да еще и тормозами пользуется. Обычно-то тормоза нам нужны, только если «на дороге толпа зомби». Я устроилась поудобнее и, не открывая глаз, приступила к анализу ситуации.

Панагиота удивленно уставилась на сына:

Да, сама говорила, что-то с происшествием на ранчо не так. Но думала, мы обнаружим какие-нибудь признаки халатности или следы постороннего, из-за которого все и пошло кувырком. Могли не заметить во время побоища, а всю вину свалить на лошадей. Мелочь, на которую среагировало мое журналистское чутье и которая объяснила бы произошедшее, но ничего бы не поменяла в глобальном смысле.

– Но мы ведь едим животных… коров, свиней, цыплят, рыбу. А иначе мы умрем с голоду.