Но теперь в ее сознании точно появился уголок для грязных мыслей о муже и этой девчонке; и Элси это страшно не нравилось, потому что Элси Пириг всегда была не из ревнивых, гордость не позволяла. А тут вдруг она поймала себя на том, что роется в вещах этой девчонки, в маленькой комнатке под самой крышей, где уже в апреле жарко и душно, как в печке, и осы гудят под карнизом. Но нашла она лишь дневник Нормы Джин в красном кожаном переплете, который девочка и без того уже успела ей показать. Норма Джин очень гордилась этим подарком от директрисы лос-анджелесского приюта.

Элси перелистывала дневник, руки у нее дрожали (у нее! Элси Пириг! да она ли это?), она боялась увидеть то, чего ей вовсе не хотелось увидеть. Однако ничего интересного в дневнике Нормы Джин не обнаружилось, по крайней мере на первый взгляд. Там были стихи, переписанные, по всей видимости, из каких-то книжек или учебников аккуратным школьным почерком Нормы Джин.

Птичка в небо залетела высоко,Что уже как будто и не в небе.Рыба в море заплыла так глубоко,Что уже и плыть как будто негде.

И еще:

Если видит все слепой,Как же быть тогда со мной!

Это стихотворение Элси понравилось, но она не понимала смысла других, особенно если рифма в них была нечеткой, не такой, как положено в стихах.

Сама я Смерти не звала,Но Смерть была ко мне добра,Приехала и увезла в карете.Втроем в карете – я, ОнаИ, кажется, Бессмертие.

Еще менее понятными были молитвы – по догадке Элси, молитвы Христианской науки. Очевидно, бедняжка свято верила во всю эту чепуху, которую столь прилежно переписала, по молитве на страничку.

Отец Небесный
Дай мне слиться с Твоим совершенством
Во всем что Вечно – Духовно – Гармонично
И пусть Божественная Любовь отринет все Зло
Ибо Божественная Любовь Вечна
Помоги мне любить Тебя как любишь Ты
И нет БОЛИ
Нет БОЛЕЗНИ
Нет СМЕРТИ
Нет ПЕЧАЛИ
Лишь одна БОЖЕСТВЕННАЯ ЛЮБОВЬ
ОТНЫНЕ И ВО ВЕКИ ВЕКОВ.


Как хотя бы понимать все это, не говоря уже о вере? Может, душевнобольная мать Нормы Джин тоже была последовательницей Христианской науки и девочка от нее всего этого нахваталась? Тогда удивляться нечему. Интересно, не эта ли ересь подтолкнула несчастную к самому краю? Или она, оказавшись на краю, вцепилась в Христианскую науку в попытке спастись? Элси перевернула еще одну страницу.

Отец Небесный
Спасибо Тебе за новую Семью!
Спасибо за тетю Элси, которую я так люблю!
Спасибо за мистера Пирига, который так добр ко мне!
Спасибо за этот новый Дом!
Спасибо за новую школу!
Спасибо за новых друзей!
Спасибо за новую жизнь!
И помоги моей Маме поправиться
И пусть над ней воссияет Вечный Свет
И будет освещать всю ее жизнь
И помоги Маме любить меня
Так, чтобы она больше никогда не захотела сделать мне больно!
Благодарю Тебя Отец Небесный. АМИНЬ.


Элси быстро захлопнула дневник и сунула его в ящик комода, под белье Нормы Джин. Ощущение было такое, будто ее пнули в живот. Она была не из тех женщин, что любят рыться в чужих вещах, она терпеть не могла тех, кто сует нос в чужие дела. И черт побери, как же ей было противно, что Уоррен и эта девчонка довели ее до такой крайности!

Спускаясь по лестнице, она чуть не упала, так разволновалась. И твердо решила: надо убедить Уоррена, что девочке здесь не место. Она должна уйти.

Но куда?

Мне плевать куда, к чертовой матери! Вон. Вон из этого дома!

Ты что, взбесилась? Снова отправить ее в приют? Без всяких на то причин?

Хочешь, чтобы я ждала, пока она появится, эта причина? Ты, сволочь?

Называть Уоррена Пирига сволочью весьма рискованно, пусть даже ты рыдаешь от обиды. Тебе вполне могут врезать кулаком по физиономии. Ей довелось видеть однажды (правда, тогда Уоррен был пьян и взбешен сверх всякой меры; были особые обстоятельства, поэтому она его и простила), как он пробил кулаком дверь, которую она успела захлопнуть и запереть за собой. В последний раз, когда врач его взвешивал, Уоррен Пириг весил двести тридцать фунтов, а она, Элси, ростом пять футов два дюйма, – всего около ста сорока фунтов. Дальше считайте сами!

Как говорят про боксеров, они в разных весовых категориях.

Итак, Элси решила ничего не говорить Уоррену. И держаться от него подальше, как женщина, которая уже в чем-то провинилась. Как в песне Фрэнка Синатры, которую все время передают по радио: «Никогда не улыбнусь я снова». Но Уоррен работал по двенадцать часов в сутки, возил истертые шины на завод на восточной окраине Лос-Анджелеса, где их скупали на переработку. И до 6 декабря 1941 года, то есть ровно за день до Пёрл-Харбора, платили ему меньше пяти центов за фунт. («Интересно, сколько же они теперь платят?» – взволнованно спрашивала Элси, и Уоррен, глядя куда-то поверх ее головы, отвечал: «Едва хватает, чтобы окупить все эти хлопоты». Они были женаты вот уже двадцать шесть лет, но Элси так и не знала, сколько же в год зарабатывает Уоррен наличными.)

Это означало, что Уоррена не бывало дома целыми днями, а когда он поздним вечером возвращался к ужину, ему было не до болтовни. Он мыл лицо и руки до локтей, доставал из холодильника бутылку пива и садился за стол. Ел, а потом, покончив с едой, отваливался от стола, и уже через несколько минут из спальни доносился его храп. Он валился на кровать в одежде и, едва успев снять ботинки, засыпал мертвым сном. Если она, Элси, будет держаться от него на почтительном расстоянии, пусть даже с поджатыми губами и исполненная негодования, он того не заметит.

Завтра у них была большая стирка, и Элси даже позволила Норме Джин пропустить утренние занятия в школе, чтобы та помогла ей с подтекающей стиральной машиной марки «Кельвинатор», и отжималкой, в которой вечно что-то заедало, и корзинами с выстиранной одеждой, которые надо было выносить на задний двор, чтобы развесить белье на веревках (вообще-то, это было против правил округа – не пускать ребенка в школу по столь неуважительной причине, но Элси знала: Норма Джин никогда не проболтается, в отличие от пары других неблагодарных негодяек, которые в прошлом не раз закладывали ее властям).

Пожалуй, сейчас было не самое подходящее время заводить столь серьезный разговор, пока Норма Джин, веселая, вспотевшая, безропотно делала всю эту нелегкую работу. Она даже напевала себе под нос приятным хрипловатым голосом популярные песенки из еженедельной передачи «Ваш хит-парад». Норма Джин поднимала влажные простыни тонкими, но на удивление сильными руками и закрепляла их прищепками на веревке, а Элси – в соломенной шляпе, чтобы защитить глаза от солнца, с сигаретой «Кэмел» во рту – пыхтела, как старая кляча. Несколько раз Элси, оставив Норму Джин одну во дворе, заходила в дом – то в туалет, то выпить чашечку кофе, то позвонить по телефону. Стояла, прислонившись к кухонной столешнице, и видела в окне пятнадцатилетнюю девочку: та, стоя на цыпочках, как балерина, развешивала белье; видела ее симпатичную круглую попку и любовалась ею, хоть Элси и не была лизой.

Говорили, Марлен Дитрих была лизой. И Грета Гарбо. И, кажется, еще Мэй Уэст?

Она глаз не сводила с Нормы Джин, сражавшейся с бельем на заднем дворе. Пальмы как крысиные хвосты, под ногами хрустит высохшая крошка листвы. Девочка аккуратно вешает спортивную рубашку Уоррена, и та парусит на ветру. И огромные шорты Уоррена, которые от порывов ветра заворачиваются вокруг ее головы. Будь он трижды проклят, этот Уоррен Пириг! Что у него с Нормой Джин? Или все это лишь в голове Уоррена, в том его тупом тоскливом взгляде, какого Элси не видела в его глазах – да и в глазах других мужчин – вот уже лет двадцать? Чистой воды физиология, мужчина в таких случаях за себя не отвечает, и винить его никак нельзя, верно? И себя винить нельзя.

Но она, его жена, должна себя защитить. Женщина должна защищать себя от таких девушек, как Норма Джин. Она уже видела, как сзади к девушке подбирается Уоррен, причем с грацией, которую не ожидаешь от мужчины такого телосложения. Ну, разве что вспомнишь, что он был боксером, а боксеры, как известно, двигаются быстро и ловко. Вот Уоррен хватает девушку за задницу, сжимает в ладонях обе ягодицы-дыньки. Норма Джин резко оборачивается, она удивлена, она такого не ожидала. А он тычется лицом ей в шею, и ее длинные каштановые кудри закрывают его лицо, словно штора.

Элси почувствовала, как в животе у нее что-то сжалось.

– Как можно ее отослать? – произнесла она вслух. – Ведь у нас больше никогда такой не будет.

Когда к половине одиннадцатого утра все белье висело на веревках, Элси отправила Норму Джин в ван-найсскую школу с объяснительной запиской для директора:



Прошу простить мою дочь Норму Джин за опоздание. Мне, ее матери, потребовалось съездить к врачу, я плохо себя чувствовала и не рискнула ехать одна в оба конца.



То была новая отмазка, раньше Элси такой не пользовалась. Ей не хотелось слишком часто прикрываться здоровьем Нормы Джин. Ведь рано или поздно в школе могут полюбопытствовать, почему девочка слишком часто пропускает занятия по причине, как писала Элси в записках, мигрени или сильных спазмов.

Головная боль и спазмы по большей части были правдой. Бедняжка Норма Джин действительно мучилась ими во время месячных, в ее возрасте Элси не испытывала ничего подобного – да не только в этом возрасте, вообще никогда. Наверное, девочку следовало показать врачу. Если она согласится, конечно. Норма Джин лежала или наверху, на кровати, или внизу, на плетеной кушетке, чтобы быть поближе к Элси, вздыхала, постанывала, а иногда даже тихонько плакала, бедняжка. Лежала с грелкой на животе, что вроде бы дозволялось Христианской наукой; Элси подсыпала мелко размолотый аспирин ей в апельсиновый сок, немного, чтобы было незаметно. Бедная дурочка, ее убедили, что лекарства «противоестественны», она считала, что излечить может лишь Иисус, если твоя вера в Него достаточно крепка. Ну конечно, можно подумать, только Иисус способен вылечить тебя от рака, или прирастить новую ногу взамен оторванной, или восстановить зрение в глазу с поврежденной сетчаткой, как у Уоррена! Только Иисус способен вылечить искалеченных детей, жертв гитлеровского люфтваффе, чьи снимки напечатаны в журнале «Лайф»!

Итак, пока белье сушилось на веревках, Норма Джин отправилась в школу. Ветра почти не было, солнце жарило вовсю. Элси не переставала дивиться одному факту: всякий раз, как только Норма Джин заканчивала работу по дому, к обочине у ворот тут же подкатывал какой-нибудь ее дружок, нетерпеливо гудел в клаксон, и навстречу ему, вся в улыбках и кудряшках, выбегала Норма Джин. Как вообще этот парень в драндулете (кстати, он выглядит старше школьного возраста, размышляла Элси, подглядывая в щелку между планками жалюзи) мог знать, что Норма Джин не была сегодня утром в школе? Может, она посылала ему какие-то телепатические сигналы? Может, причиной тому некий сексуальный радар? Или же (но Элси не хотелось даже думать об этом!) девочка источает какой-то специфический запах, как собака, течная сука, и к ней сбегаются все окрестные кобели?

Так же и мужчины теряют голову. Нельзя их винить, верно?

Иногда приезжал не один парень, а сразу несколько. Хихикая, словно маленькая девочка, Норма Джин подбрасывала монетку. Решала, чью машину выбрать, с каким парнем ехать в школу.

Все же странно, что в дневнике Нормы Джин нет ни одного мужского имени. Да и вообще почти никаких имен, кроме ее, Элси, и Уоррена. Что бы это значило?

Стихи, молитвы, какая-то бессмыслица. Разве это нормально для пятнадцатилетней девчонки?



Им надо поговорить. Разговора не избежать.

Элси Пириг навсегда запомнит этот разговор. Черт побери, как же она обиделась тогда на Уоррена! Но что тут поделаешь – этот мир принадлежит мужчинам, и женщине-реалистке ни черта с этим не поделать.

Норма Джин говорила тихо и застенчиво, так что Элси поняла: девочка думала о ее словах с самого утра.

– Вы, наверное, пошутили, тетя Элси. Ну, насчет того, что мне пора замуж. Пошутили, правда?

Элси, сняв с кончика языка табачную крошку, ответила:

– Я на такие темы не шучу.

Тогда Норма Джин взволнованно сказала:

– Я боюсь выходить замуж, тетя Элси. Для этого надо действительно очень любить парня.

Элси пренебрежительно заметила:

– Ну, должен же быть среди них хотя бы один, кого ты сможешь полюбить, так ведь? Про тебя ходят разные слухи, милая.

Норма Джин быстро спросила:

– Вы, наверное, имеете в виду мистера Хэринга? – А когда Элси воззрилась на нее с недоумением, Норма Джин поправилась: – Или, может, мистера Уиддоса? – Но Элси продолжала непонимающе смотреть на нее, и тогда Норма Джин залилась краской и добавила: – Но я больше с ними не встречаюсь! Я же не знала, что оба они женаты! Нет, тетя Элси, клянусь, не знала!

Элси курила свою сигарету и улыбалась этому откровению. Если она и дальше будет хранить молчание, Норма Джин наверняка посвятит ее во все подробности. А та смотрела на нее по-детски наивным взглядом, смотрела своими темно-синими глазищами, в которых стояли слезы, и голос у нее дрожал, как бывало, когда она старалась не заикаться.

– Тетя Элси… – В устах Нормы Джин эти слова звучали особенно мило.

Элси просила всех приемных детей называть ее тетей Элси, почти все так и делали, но Норме Джин, чтобы привыкнуть, понадобился, наверное, целый год, она постоянно запиналась на слове «тетя». Неудивительно, что ее не взяли в школьный драмкружок, думала Элси. Она сама искренность – ну какая из нее актриса! Но после Рождества, на которое Элси подарила ей несколько симпатичных подарков, в том числе и пластмассовое ручное зеркальце с женским профилем на оборотной стороне, Норма Джин начала называть ее тетей Элси. Как будто они стали родные.

Отчего ей было еще больнее.

Отчего она еще сильнее разозлилась на Уоррена.

Элси, тщательно подбирая слова, сказала:

– Рано или поздно это все равно случится, Норма Джин. Лучше уж рано. Ведь началась ужасная война, и молодые парни уходят на фронт и вернутся калеками, и не мешало бы подцепить мужа, пока еще есть выбор.

И Норма Джин возразила ей:

– Вы что, серьезно, тетя Элси? Это не шутка?

И Элси раздраженно ответила:

– Разве похоже, что я шучу, мисс? А Гитлер что, шутит? А Тодзё?

И Норма Джин замотала головой, словно старалась привести в порядок мысли, а потом сказала:

– И все же я не понимаю, зачем мне выходить замуж, тетя Элси. Ведь мне всего пятнадцать. Мне еще два года учиться. Я хочу стать…

Тут Элси гневно перебила ее:

– Подумаешь, важность какая – учиться! Да я сама вышла замуж после восьмого класса, а мать моя даже восьми классов не окончила! Чтоб выйти замуж, дипломы не нужны!

И тогда Норма Джин взмолилась:

– Но я еще совсем м-молодая, тетя Элси!

На что Элси ответила:

– Вот именно, что молодая. В том-то и проблема. Совсем девчонка, а у тебя уже полно парней и взрослых мужчин, и это дело плохо кончится, и сам Уоррен говорил мне буквально вчера утром, что семья Пириг имеет в Ван-Найсе хорошую репутацию и должна ей соответствовать. Мы берем в дом приемных детей вот уже двадцать лет, и иногда под нашей крышей жили девочки, попадавшие в неприятные истории. Причем это не обязательно были плохие девочки, встречались среди них и очень хорошие и тоже бегали с парнями, и это всегда неприятно на нас отражалось. Уоррен как раз и спросил, слышала ли я, что наша Норма Джин шляется с женатыми мужчинами, на что я ответила, что впервые о таком слышу. А тогда он и говорит: «Знаешь, Элси, нам надо предпринять самые срочные меры».

Тут Норма Джин спросила неуверенно:

– Мистер П-Пириг сказал это? Обо мне? О, а я-то всегда думала, что нравлюсь ему.

На что Элси ответила:

– Тут дело вовсе не в том, кто кому нравится или не нравится. Дело в том, какие именно срочные меры следует предпринять по окружным законам.

И Норма Джин спросила:

– Какие еще меры? Что за срочность? Ничего страшного со мной не произошло. Честное слово, тетя Элси, я…

И тут Элси снова перебила ее, желая поскорее покончить с этим, словно хотела выплюнуть какую-то гадость изо рта:

– Дело в том, что тебе пятнадцать, а выглядишь ты на все восемнадцать, в глазах мужчин, я имею в виду. И пока тебе действительно не исполнится восемнадцать, ты находишься под опекой округа. И если только не выйдешь замуж, согласно закону штата тебя вполне могут вернуть в приют. В любой момент.

Она выпалила эти слова на одном дыхании. Норма Джин оцепенела, точно у нее вдруг стало плохо со слухом. Элси и самой было плохо, ее даже затошнило, и закружилась голова – отвратительное ощущение, казалось, дурнота поднимается от самых подошв, под которыми вдруг задрожала земля. Это надо сделать! Господи, помоги!

Норма Джин испуганно спросила:

– Но з-зачем мне возвращаться в приют? То есть кому надо отсылать меня обратно? Ведь меня прислали сюда.

Элси, избегая смотреть ей в глаза, ответила:

– Ну, это было полтора года назад, с тех пор многое изменилось. Ты сама знаешь, что изменилось. Ты была ребенком, когда приехала сюда, а теперь ты… э-э-э… девушка. А иногда ведешь себя как взрослая женщина. И такое поведение всегда приводит к неприятным последствиям, с мужчинами, я имею в виду.

– Но я не сделала ничего плохого! – воскликнула Норма Джин, и голос ее зазвенел от отчаяния. – Честное слово, тетя Элси! Ничего такого! Нет, они очень хорошо ко мне относятся, тетя Элси, почти все, правда! Говорят, что им нравится быть со мной, катать меня на машине… вот и все! Правда. Но теперь я буду им отказывать. Скажу, что вы и мистер Пириг больше меня не отпускаете. Честное слово, так и скажу!

Такого Элси не ожидала и сказала нерешительно:

– Ну, нам нужна та комната. На чердаке. Из Сакраменто приезжает моя сестра с ребятишками, будут жить у нас…

Норма Джин тут же ответила:

– Я могу обойтись и без комнаты, тетя Элси. Могу спать на диване в гостиной. Или рядом со стиральной машиной, или… ну где угодно! Могу спать даже в одной из машин мистера Пирига, которые он выставил на продажу. Некоторые из них очень даже ничего, с подушками на задних сиденьях, и все такое…

Элси лишь мрачно покачала головой:

– Власти округа такого не допустят, Норма Джин. Сама знаешь, они проводят инспекции.

Норма Джин коснулась ее руки:

– Вы же не собираетесь отправлять меня обратно в приют, правда, тетя Элси?.. Я думала, я вам нравлюсь! Я думала, что мы одна семья! О, пожалуйста, прошу вас, тетя Элси, мне так у вас нравится! И я вас всех так люблю! – Она умолкла, перевела дыхание. Испуганное лицо ее было залито слезами, в расширенных зрачках светился животный страх. – Не отсылайте меня, пожалуйста! Обещаю, я буду хорошо себя вести! Буду работать еще больше! Не буду ходить на свидания! Брошу школу, буду все время дома, буду вам помогать. Я и мистеру Пиригу могу помогать с его работой! Тетя Элси, если отправите меня обратно в приют, я этого не переживу. Мне никак нельзя в приют. Лучше я наложу на себя руки, чем вернусь в этот приют. Прошу вас, тетя Элси, пожалуйста!

К этому моменту Норма Джин уже сжимала Элси в объятиях, задыхалась, всхлипывала и была такая теплая. Элси крепко прижала ее к себе, чувствуя, как вздрагивают ее лопатки, как напряжена ее спина. Норма Джин была выше Элси примерно на дюйм и сутулилась, чтобы казаться меньше ростом. Элси вдруг подумала, что никогда в жизни еще не чувствовала себя так скверно. Черт, до чего же ей было хреново! Если б она могла, то вышибла бы этого Уоррена из дома, под зад коленом, и оставила бы Норму Джин. Но это, разумеется, было невозможно. Этот мир принадлежит мужчинам, и женщине, чтобы выжить, приходится предавать своих сестер.

Элси держала рыдающую девочку в объятиях, крепко закусив губу, чтобы не разрыдаться самой.

– Норма Джин, хватит. Слезами горю не поможешь. В ином случае нам жилось бы куда лучше.

2

Я не хочу замуж, я еще слишком молода!

Я хочу стать медсестрой женской вспомогательной службы. Хочу уехать за океан.

Я хочу помогать страдающим людям.

Эти английские ребятишки, израненные, искалеченные. Некоторые были погребены под развалинами. И родители у них погибли. И никто их теперь не любит.

Я хочу быть сосудом Божественной Любви. Хочу, чтобы через меня воссиял Господь. Хочу лечить раненых, хочу направлять их на путь веры истинной.

Я могу и убежать. Могу убежать в Лос-Анджелес и там записаться в армию. Бог услышит мои молитвы.

Ее парализовало от ужаса. Рот открыт, челюсть отвисла, дыхание частое, как у собаки, в висках стучит кровь, в ушах ужасный шум. Она разглядывала фотографии в «Лайфе», кто-то оставил журнал на кухонном столе. Ребенок с опухшими веками и без руки; младенец с головы до пят в окровавленных бинтах, видны лишь рот и часть носа; маленькая девочка, лет двух наверное, с синяками под глазами и измученным, истощенным лицом. А что это она сжимает в руках, куклу? Окровавленную куклу?

Вошел Уоррен Пириг и забрал у нее журнал. Вырвал из онемевших пальцев. Голос у него был низкий, сердитый и в то же время снисходительный. Он всегда говорил так, когда они оставались наедине.

– Нечего тебе на это смотреть, – сказал он. – Сама не понимаешь, на что смотришь.

Он никогда не называл ее по имени, Нормой Джин.

3

Их звали Хокай, Кэдуоллер, Дуэйн, Райан, Джейк, Фиск, О’Хара, Скоки, Кларенс, Саймон, Лайл, Роб, Дейл, Джимми, Карлос, Эзра, Фулмер, Марвин, Грюнер, Прайс, Сальваторе, Сантос, Портер, Хэринг, Уиддос. Среди них были солдаты, моряк, морпех, фермер, маляр, поручитель залоговой конторы, водитель-дальнобойщик, сын владельца парка развлечений в Редондо-Бич, сын банкира из Ван-Найса, рабочий авиационного завода, ван-найсские спортсмены из старших классов, учитель из библейского колледжа в Бербанке, сотрудник окружного Департамента исправительных учреждений, мотомеханик, пилот «кукурузника», помощник мясника, почтовый служащий, сын и верный помощник букмекера из Ван-Найса, учитель средней школы из того же Ван-Найса, детектив из Департамента полиции Калвер-Сити. Они возили ее на пляжи: Топанга-Бич, Уилл-Роджерс-Бич, Лас-Тунас, Санта-Моника и Венис-Бич. Они водили ее в кино. Водили ее на танцы. (Норма Джин стеснялась танцевать «в обнимку», но потрясающе отплясывала джиттербаг[22] – словно под гипнозом, крепко зажмурив глаза, и кожа ее блестела, будто камень-самоцвет. А ху́лу[23] исполняла так, словно родилась на Гавайях!) Ее возили в церковь и на скачки в Каса-Гранде. Водили кататься на роликовых коньках. Катали на лодках и байдарках и удивлялись, когда она, девушка, настаивала на том, чтобы ей дали весло, и ловко с ним управлялась. Ее водили в боулинг, бинго и бильярдные. Возили на бейсбольные матчи. Выезжали с ней на воскресные прогулки в горы Сан-Гейбриел. А также на прогулки по прибрежному шоссе – к северу, до самой Санта-Барбары, и к югу, до самого Оушенсайда. На романтические прогулки под луной, когда по одну сторону дороги слабо светится Тихий океан, а по другую сплошной стеной темнеют лесистые холмы, и ветер треплет волосы, и искры от сигарет водителя улетают куда-то в ночь. Но позже ей будет казаться, что она путает эти прогулки со сценами из фильмов, которые видела или думала, что видела. Они не прикасались ко мне, если я не хотела, чтобы прикасались. Они не заставляли меня пить. Они относились ко мне с уважением. Каждую неделю я надевала свеженачищенные туфельки, и волосы мои пахли шампунем, а одежда – недавней глажкой. Если я и целовалась, то с накрепко закрытым ртом. Я знала, что нужно покрепче сжать губы. Всегда закрывала глаза, когда меня целовали. Почти совершенно не двигалась. Дыхание учащалось, но лишь слегка. Руки я держала на коленях, хотя иногда приходилось поднять их, чтобы мягко оттолкнуть парня. Самому молодому было шестнадцать. Он играл в футбол в ван-найсской школьной команде. Самому старшему – тридцать четыре, то был детектив из Калвер-Сити, и он, как с запозданием выяснилось, был женат.

Детектив Фрэнк Уиддос! Коп из Калвер-Сити, расследовавший убийство в Ван-Найсе в конце лета 1941-го. На окраине Ван-Найса, в безлюдном месте у железной дороги, нашли мужской труп, изрешеченный пулями. Мужчину опознали, это оказался свидетель, проходивший по делу об убийстве в Калвер-Сити. И вот Уиддос приехал побеседовать с местными, и, когда осматривал место преступления, на тропинке появилась девочка на велосипеде. Девочка с каштановыми волосами, она медленно и задумчиво крутила педали и, похоже, вовсе не замечала, что на нее уставился детектив в штатском. Сперва Уиддосу показалось, что ей лет двенадцать, не больше. Но при ближайшем рассмотрении он понял, что она старше, что ей, возможно, лет семнадцать, что грудь у нее, как у взрослой женщины. Обтягивал эту грудь свитерок из тонкой шерсти горчично-желтого цвета, и еще на девочке были короткие белые шорты из плотной ткани, облегавшие ее попку в форме сердца, прямо как на пинап-фотографии[24] с Бетти Грейбл в купальном костюме.

Он остановил ее и спросил, не видела ли она здесь кого-то или чего-то «подозрительного», и заметил, какие чудесные у нее синие глаза. Изумительно красивые, влажные и мечтательные, глаза, смотревшие не на него, а ему в душу, точно он знал эту девушку уже давным-давно. И она, хотя не была с ним знакома, тут же поняла, что он-то ее знает и имеет полное право ее допросить, задержать ее, усадить в машину без полицейской маркировки и держать ее там сколько захочет, сколько того требуют интересы «следствия». И еще у нее было незабываемое личико, тоже в форме сердца, с вдовьим мысом и длинноватым носом. Зубы у нее были слегка неровные, что, как ему показалось, только добавляло ей очарования, придавало ей безмятежный простецкий вид.

Потому что она была еще ребенком и уже женщиной. Ребенком, словно примерившим на себя женское тело, как примеряет маленькая девочка мамины платья. Она прекрасно об этом знала и упивалась этим (плотно облегающий свитер, и поза точно с пинап-открытки, глубокое дыхание, от которого расширялась грудная клетка и вздымалась округлая грудь. И дочерна загорелые ножки – само совершенство, и шорты такие короткие, их считай что и нет вовсе) и в то же время как будто не знала. Если бы он приказал ей раздеться, она разделась бы покорно и с улыбкой, стараясь угодить, и вместе с тем сохраняла бы совершенно невинный вид, отчего казалась бы еще прекраснее и соблазнительнее. Если бы он только приказал ей – чего он, разумеется, не стал бы делать, – но если б приказал, зная, что в наказание за это обратится в камень или его растерзают волки, это все равно того бы стоило.

Он встречался с этой девушкой несколько раз. Приезжал в Ван-Найс и поджидал ее у школы. Он до нее ни разу не дотронулся! Ну, сами понимаете, в каком смысле. Вообще почти не прикасался. Знал, что это подсудное дело, знал, как это может сказаться на карьере, уж не говоря о новых проблемах с женой. Дело в том, что он уже изменял жене и его «застукали». Точнее говоря, он сам в порыве гнева признался во всем жене, вот и получилось, что его «застукали». И он съехал от жены и жил сейчас один, и ему это нравилось.

Еще он выяснил, что эта девушка, Норма Джин, находится на социальном обеспечении округа Лос-Анджелес, живет в приемной семье в Ван-Найсе, на улице Резеды, застроенной одноэтажными развалюхами, где на задних дворах не росла трава; приемному отцу этой девушки принадлежали пол-акра земли, где он держал старые автомобили, грузовики, мотоциклы и прочий хлам на продажу, где в воздухе постоянно витал запах паленой резины и над всей округой висела голубоватая дымка; и Уиддос мог, конечно, представить, что за обстановка в этом доме, но проверять не решился. Уж лучше нет, не надо, это может выйти ему боком.

Да и чем он мог помочь? Удочерить ее, что ли? У него были собственные дети, и они обходились ему недешево. Он жалел ее, то и дело совал ей деньги, то доллар, то пятерку, чтобы она купила себе «что-нибудь приятное». Нет, все и правда было невинно. Она была из тех девушек, кто подчиняется или хочет подчиняться, и если ты человек ответственный, следи за тем, что ей говоришь. А когда такие тебе верят, это еще хуже, еще большее искушение, уж лучше бы не верили. И потом, возраст… И ее тело. Дело тут было не только в жетоне (кстати, ей страшно нравился его жетон, она просто «обожала» этот жетон и всегда просила показать его, его и револьвер. Спрашивала, можно ли потрогать револьвер, и Уиддос смеялся и говорил; конечно, почему нет, валяй, трогай, пока он в кобуре и стоит на предохранителе). Дело было в его властной манере держаться, прослужи копом одиннадцать лет, и вид у тебя станет властный, потому что ты допрашиваешь людей, командуешь людьми и внушаешь им, что если будут сопротивляться, то сильно об этом пожалеют. И люди подсознательно это чувствуют, как мы всегда чувствуем превосходство и силу и знаем, что нельзя переступать границы, что, если их переступить, можно и поплатиться. Нет, все и правда было невинно. Ведь на самом деле все иначе, чем выглядит со стороны. Уж это детектив Уиддос точно знал.

Норма Джин была всего на три года старше его дочери. И эти три года были, что называется, решающими. Она была гораздо умнее, чем казалось на первый взгляд. И несколько раз сильно его удивила. Эти глазки и детский голосок вводили людей в заблуждение. Девушка всерьез рассуждала о таких вещах, как война, «смысл жизни», и делала это ничуть не хуже любого из взрослых приятелей Уиддоса. И еще у нее было чувство юмора. Она умела посмеяться над собой. Говорила, что «хочет петь с Томми Дорси»[25]. Хотела стать медсестрой женской вспомогательной службы. Хотела поступить в женскую службу пилотов ВВС – о ней она вычитала в газетах – и выучиться на летчицу. Хотела стать врачом. Говорила, что является «единственной ныне живущей внучкой» женщины, которая основала церковь Христианской науки; что ее мать, погибшая в 1934-м в авиакатастрофе над Атлантикой, была голливудской актрисой, дублершей Джоан Кроуфорд и Глории Свенсон. А отцом ее, которого она не видела долгие годы, был знаменитый голливудский продюсер и что теперь он был адмиралом Тихоокеанского флота США. Этим заявлениям Уиддос, разумеется, не верил, однако слушал девушку с таким видом, точно верит или, по крайней мере, старается верить, за что она, похоже, была ему благодарна.

Она позволяла ему целовать себя – при условии, что он не будет пытаться раздвинуть ей губы языком, и он этого никогда не делал. Она позволяла целовать себя в губы, шею и плечи – но только если плечи были обнажены. Она начинала волноваться, стоило только ему задрать край одежды или расстегнуть какую-нибудь пуговку или молнию. Эта детская взыскательность казалась ему очень трогательной, такую же черту он замечал за своей дочерью. Что-то дозволяется, а что-то – нет. Однако Норма Джин все же разрешала ему гладить загорелые шелковистые руки и даже ноги до середины бедра. Позволяла гладить свои длинные кудрявые волосы и даже расчесывать их. (Норма Джин сама протягивала ему щетку для волос! И говорила при этом, что мама тоже расчесывала ей волосы, когда она была совсем маленькой, и что она страшно скучает по маме.)

В те несколько месяцев у Уиддоса было полно женщин, и он не воспринимал Норму Джин как женщину. Пожалуй, его тянуло к ней из-за ее сексуальности, но секса он от нее не получал – разве что в фантазиях, но ей об этом не было известно.

И как же все это закончилось? Неожиданно. Внезапно. Уиддосу вовсе не хотелось, чтобы кто-нибудь узнал об этом происшествии, особенно его начальство из Департамента полиции Калвер-Сити, где в досье на Фрэнка Уиддоса и без того было несколько жалоб от граждан, обвиняющих его в «злоупотреблении силой» при арестах. Но тут ни о каком аресте и речи, конечно, не было.

Однажды вечером, в марте 1942-го, он заехал за Нормой Джин, должен был подобрать ее на углу улицы, в нескольких кварталах от улицы Резеды. Впервые за все время девушка оказалась не одна. С ней был парень; Уиддосу показалось, что они ссорятся. На вид парню было лет двадцать пять; здоровяк, он походил на автомеханика, одет был дешево и безвкусно. Норма Джин плакала, потому что этот «Кларенс» преследовал ее, не желал оставить в покое, хоть она его и просила. Даже умоляла. Уиддос заорал на парня, чтобы тот отваливал к такой-то матери, и Кларенс ответил что-то Уиддосу, сказал то, чего не следовало бы говорить, чего не сказал бы, будь он трезв и разгляди хорошенько, что за птица этот Уиддос. Тогда без долгих слов Уиддос выбрался из машины, и Норма Джин с ужасом смотрела, как он спокойно достает «смит-вессон» из кобуры, а потом бьет этого хмыря пистолетом по роже и ломает ему нос с первого же удара и как хлещет кровь. Кларенс осел на тротуар, а Уиддос добавил ему по шее ребром ладони. Хмырь, как подрубленный, завалился на асфальт, мелко засучил ногами и отключился. Уиддос затолкнул девушку в машину и уехал, но она была до смерти напугана, просто окаменела от ужаса, так напугана, что даже говорить была не в силах. И похоже, совершенно не понимала того, что говорил ей Уиддос, что он просто хотел ее утешить, но голос у него все еще был раздраженный, расстроенный. А позже она не разрешила ему себя трогать, даже за руку взять не разрешила. И Уиддос вынужден был признать, что тоже напуган, – теперь, когда обдумал, что случилось. Есть вещи дозволенные и недозволенные, и он зашел слишком далеко, да еще на улице, в общественном месте, а что, если там были свидетели? Что, если он убил того паренька?.. Он, черт возьми, не хотел, чтобы такое повторилось. Потому и перестал встречаться с малюткой Нормой Джин.

Они даже не попрощались.

4

Она уже начала все забывать.

Просто удивительно, как она связала слово «забывать» с месячными, для нее они были не кровотечением, а очисткой от яда. Раз в несколько недель бывало это неизбежное, необходимое, полезное событие. Головная боль, озноб, тошнота и спазмы были признаками ее слабости, на самом деле их не было. Тетя Элси объяснила ей, что это естественно, что всем девушкам и женщинам приходится терпеть. Это называлось «проклятием», хотя сама Норма Джин никогда не пользовалась этим словом. Ибо месячные были от Бога, а значит, это не проклятие, а благословение.

И даже имя «Глэдис» она больше не произносила ни вслух, ни даже про себя. Говоря о матери здесь, в новом доме (что, впрочем, делала она редко и только в беседе с тетей Элси), Норма Джин называла ее «моя мать», спокойно и нейтрально, как говорят «моя учительница английского», или «мой новый свитер», или «моя лодыжка». И не более того.

Вскоре, однажды утром, она проснется и обнаружит, что все воспоминания о «моей матери» исчезли, как через три-четыре дня прекращается менструация, так же загадочно и непостижимо, как началась.

Яд вышел. И я снова счастлива. Так счастлива!

5

Норма Джин действительно была счастливой улыбчивой девушкой.

Но смех у нее был какой-то странный, немузыкальный. Чересчур высокий, точно писк мышки (именно так, кстати, дразнили бедняжку Норму Джин в приюте), на которую наступили ботинком.

Впрочем, не важно. Она все равно смеялась часто, потому что была счастлива, потому что смеялись другие, а в их присутствии смеялась и она.

В ван-найсской школе она была посредственной ученицей.

Да и в целом она была заурядной девушкой, если не считать ее внешности. Лица, то возбужденного, то испуганного, то счастливого, то горящего, как костер.

Она пробовалась на чирлидершу[26]. Обычно в эту группу набирали самых хорошеньких и популярных в школе девушек со стройными фигурами и неплохими спортивными данными, а тут – вечно потная Норма Джин, которую тошнило на уроках физкультуры. Я даже не молилась, чтоб меня выбрали. Потому что знала: не следует донимать Бога, если перспективы безнадежны. Неделями она репетировала спортивные кричалки и знала каждую наизусть, знала все прыжки, наклоны, движения рук и ног. И видела, что получается у нее не хуже, чем у любой другой школьницы.

Но близился час испытания, и она все больше слабела, нервничала, и голос звучал как-то сдавленно, а потом вдруг она совсем не смогла говорить, и коленки обессилели настолько, что она чуть не упала на гимнастический мат. В спортзале в тот день собралось человек сорок девочек, и все они смущенно молчали, а капитан команды поддержки звонко сказала:

– Спасибо, Норма Джин. Кто следующий?

Она пробовалась в драмкружок. И выбрала для прослушивания отрывок из пьесы Торнтона Уайлдера «Наш городок». Почему? Наверное, из отчаяния. Ей хотелось быть нормальной, более чем нормальной, хотелось быть избранной. Пьеса эта казалась ей прекрасной, и Норма Джин чувствовала, что в одной из ролей этой пьесы найдет себе пристанище. Она превратится в «Эмили», и другие будут называть ее этим именем. Она читала и перечитывала пьесу, и ей казалось, что она понимает ее; какая-то часть души действительно ее понимала. Спустя годы она поймет: Я поставила себя в самый центр воображаемых обстоятельств, я существую в самом сердце воображаемой жизни, в мире воображаемых предметов, и в этом есть мое искупление.

Но, стоя на пустой освещенной сцене, моргая и щурясь, всматривалась она в первые ряды, где сидели ее судьи, и вдруг почувствовала, как ее охватила паника. Ведущий драмкружка выкрикнул:

– Следующий! Кто у нас следующий? Норма Джин? Начинайте!

Но она не могла начать. Держала текст в дрожащей руке, слова расплывались перед глазами, горло перехватило. Строки, еще вчера заученные наизусть, роились в голове, словно полоумные мухи. И вот наконец она начала читать, торопливо, сдавленным голосом. Казалось, язык распух и не помещается во рту. Она заикалась, запиналась и в конце концов окончательно сбилась.

– Благодарю, милочка, – сказал ведущий и жестом велел ее сойти со сцены.

Норма Джин подняла глаза от текста:

– П-пожалуйста!.. Можно начать сначала? – (Повисла неловкая пауза. В зале послышался шепот и сдавленные смешки.) – Мне кажется, я смогла бы сыграть Эмили. Я з-знаю, я – Эмили!

Если б я могла сбросить с себя одежду! Если б могла предстать перед ними обнаженной, какой меня создал Бог, тогда… тогда они бы меня заметили!

Но ведущий был непреклонен. И сказал ироническим тоном, чтобы другие, любимые его ученики оценили его остроумие и посмеялись над объектом шутки:

– Гм… Так, это у нас Норма Джин? Благодарю вас, Норма Джин. Но сомневаюсь, что такая трактовка устроила бы мистера Торнтона Уайлдера.

Она сошла со сцены. Лицо горело, но она намерена была сохранить достоинство. Как в фильме, где по ходу действия тебе полагается умереть. Пока на тебя смотрят, ты обязана сохранять достоинство.

Глядя ей вслед, кто-то восхищенно присвистнул.



Она пробовалась в хор девочек. Она знала, что может петь, знала! Она всегда пела дома, очень любила петь, и собственный голос казался ей мелодичным, и разве не обещала Джесс Флинн, что голос ей можно разработать? У нее сопрано, она была в том уверена. Лучше всего ей удавалась песенка «Все эти глупости». Но когда руководительница хора попросила ее спеть «Песню весны» Джозефа Рейслера, которую она прежде никогда не слышала, она уставилась на нотный лист, не в силах прочесть ноты. Тогда женщина уселась за рояль, наиграла мелодию и сказала, что будет аккомпанировать Норме Джин. И Норма Джин, растеряв всю уверенность, запела – тихим, дрожащим, скверным, совершенно не своим голосом!

И спросила, можно ли попробовать еще раз.

Во второй раз голос ее окреп и звучал лучше. Но ненамного.

Руководительница хора отказала ей, хоть и вежливо:

– Может быть, на следующий год, Норма Джин.



Для преподавателя английского языка и литературы мистера Хэринга она писала сочинения о Мэри Бейкер Эдди, основательнице Христианской науки, об Аврааме Линкольне – «величайшем президенте Америки», о Христофоре Колумбе – «человеке, который не боялся отправиться в неведомые края». Она показывала мистеру Хэрингу некоторые из своих стихов, аккуратно выведенных синими чернилами на листках нелинованной бумаги.

В неба я гляжу синеву —Знаю, никогда не умру!Знаю, ни за что не умру,Если я тебя полюблю.Если б люди на земле разом все,Если б каждый на земле человек.Вдруг сказали разом все:«Я люблю!»Пусть так будет навсегда и вовек!Бог говорит: «Люблю тебя, тебя, тебя, и всех!»И это правда, это так!И Нелюбовь есть Грех!

Мистер Хэринг неуверенно улыбался и говорил ей, что стихи «очень хорошие, а рифма так и вовсе идеальная», и Норма Джин заливалась краской от удовольствия. Ей понадобилось несколько недель, чтобы наконец решиться и показать учителю стихи, – и вот, такая награда! У нее еще столько стихов, в дневник не помещаются! А еще есть стихи, которые давным-давно, молоденькой девушкой, написала ее мать. Еще до замужества, когда жила в Северной Калифорнии.

Рассвет в тумане красный,День в полдень голубой.И вечер – в желтых красках.А после – ничего.Но мили искр звездныхЗажгли над головойПространства Серебряны,Страны неведомой[27].

Это стихотворение мистер Хэринг читал, перечитывал и недовольно хмурился. Нет, она точно зря его показала! Сердце ее стучало, словно у испуганного кролика. Мистер Хэринг был очень строг с учениками, и это несмотря на свою относительную молодость. Было ему двадцать девять. Худой, жилистый мужчина с рыжеватыми, уже начавшими редеть волосами. Ходил он, немного прихрамывая, – результат детской травмы. Он был женат, и учительской зарплаты едва хватало, чтобы прокормить семью. Он напоминал Генри Фонду в фильме «Гроздья гнева» – с той только разницей, что не был таким крепким и обаятельным. В классе он не всегда пребывал в добром расположении духа и был подвержен приступам сарказма. Нельзя было предсказать, как мистер Хэринг отреагирует на твои поступки и что скажет (а иной раз он говорил довольно странные вещи). Одна надежда – вызвать у него хотя бы улыбку.

Обычно мистер Хэринг улыбался Норме Джин, девочке тихой, застенчивой, чрезвычайно хорошенькой, с соблазнительной не по годам фигуркой. Она носила свитеры на пару размеров теснее, чем нужно. В каждом ее движении и взгляде так и сквозило неосознанное кокетство. По крайней мере мистеру Хэрингу казалось, что неосознанное. Пятнадцатилетняя секс-бомба, и, похоже, вовсе этого не осознает. А уж глаза, глаза!

Безымянное стихотворение матери Нормы Джин показалось мистеру Хэрингу «незаконченным». Стоя у доски с мелом (было это после уроков; Норма Джин пришла к нему на внеклассное занятие), он показывал ей недостатки «авторской рифмы». «Красный» и «красках» можно считать рифмой, хотя и не слишком удачной – однокоренные слова. А вот «голубой» и «ничего» – это вообще никакая не рифма. Ну, Норма Джин и сама это понимает. Во второй строфе с рифмами дела обстоят еще хуже: первая и третья строчки не срифмованы вовсе, а вот «головой» и «неведомой»… Да, это может показаться рифмой, окончания одинаковы, но нарушен размер. Стихи должны звучать музыкально, – в конце концов, ты их слушаешь, а не смотришь на них. И что за «Серебряна»? Он никогда не слышал о такой стране и сомневался, что она существует. «Туманный смысл и недомолвки» – вот типичные недостатки так называемой женской поэзии. А для крепкой поэзии нужна крепкая рифма, и потом, смысл стихотворения обязательно должен быть ясен.

– Иначе читатель просто пожмет плечами и скажет: «Э-э-э, да я сам могу написать куда лучше!»

Норма Джин засмеялась – только потому, что засмеялся мистер Хэринг. Ее глубоко смутили недостатки в материнском стихотворении (хотя она упрямо считала его красивым, странным и загадочным), но она вынуждена была признать, что и сама не знает, что это за страна такая – «Серебряна». И виновато добавила, что мать ее не училась в колледже.

– Мама вышла замуж, когда ей было всего девятнадцать. Хотела стать настоящей поэтессой. Хотела быть учительницей. Как вы, мистер Хэринг.

Это заявление растрогало Хэринга. Какая же славная девочка! Но он по-прежнему держал учительскую дистанцию.

Голос Нормы Джин как-то странно дрожал, и Хэринг мягко спросил:

– А где сейчас твоя мама, Норма Джин? Ты с ней не живешь?

Норма Джин молча помотала головой. На глаза ей навернулись слезы, а юное лицо застыло, словно в ожидании страшного потрясения.

Только тут Хэринг вспомнил, как слышал, что она сирота, находится на попечении округа и живет в семье Пиригов. Ох уж эти Пириги! В прошлом у него учились и другие приемные дети из этой семейки. Просто удивительно, что эта девочка такая ухоженная, здоровенькая и смышленая. Пепельные волосы чисто вымыты, одета опрятно, хоть и слегка вызывающе. Дешевый красный свитерок соблазнительно обтягивает красивую маленькую грудь, а юбочка из серой саржи едва прикрывает ягодицы. Уж лучше не смотреть.

Он и не смотрел, и не собирался. Он жил с изнуренной молодой женой, четырехлетней дочерью и восьмимесячным сыном, и это видение, безжалостное, как палящее солнце пустыни, вечно стояло перед его покрасневшими от усталости глазами.

Но все же он выпалил:

– Знаешь, Норма Джин, приноси другие стихи, и твои, и твоей мамы. Всегда, в любое время. С удовольствием их почитаю. Это же моя работа.

И так вышло, что зимой 1941 года Сидни Хэринг (он был любимым учителем Нормы Джин во всей ван-найсской школе) стал встречаться с ней после занятий, то раз, то два раза в неделю. Они без устали говорили – о чем же они говорили? – в основном о романах и стихах, которые Хэринг давал Норме Джин на прочтение. Она читала «Грозовой перевал» Эмилии Бронте, «Джейн Эйр» Шарлотты Бронте, «Землю» Перл Бак, тоненькие сборники стихов Элизабет Баррет Браунинг, Сары Тисдейл, Эдны Сент-Винсент Миллей и, наконец, любимого поэта Хэринга, Роберта Браунинга. Он продолжал «разбирать» ее девичьи стишки (она никогда больше не показывала ему стихов матери, и правильно делала). Однажды они засиделись допоздна, и Норма Джин вдруг спохватилась, что ее давным-давно дожидается миссис Пириг, которой она обещала помочь по дому. И тогда Хэринг предложил ее подвезти.

С тех пор он частенько подвозил ее к дому, стоявшему примерно в полутора милях от школы, чтобы у них было больше времени на разговоры.

Мистер Хэринг готов был поклясться, что это общение носит невинный характер. Совершенно невинный. Девочка была его ученицей, он был ее учителем. Он и пальцем до нее не дотронулся, ни разу. Разве что, распахивая перед ней дверцу машины, слегка касался ее руки – чисто случайно, разумеется, ну и длинных волос тоже. Сам того не желая, вдыхал ее аромат. И возможно, смотрел на нее слишком уж жадным взглядом, а иногда, во время оживленного разговора, вдруг сбивался с мысли, начинал запинаться и повторяться. И сам не желал признаться себе в том, что, когда после этих свиданий возвращался к замученной семье, перед глазами все время маячило прелестное детское личико Нормы Джин, ее улыбка, ее обольстительная фигурка, взгляд ее влажно-синих глаз, всегда чуть-чуть расфокусированный, словно говорящий «да».

Я живу в твоих мечтах, ведь правда? Приди, живи и ты в моих!

Однако на протяжении нескольких месяцев их «дружбы» девушка ни разу не флиртовала с ним, ни разу не намекала на секс. Похоже, она действительно хотела говорить лишь о книгах, что давал ей почитать мистер Хэринг, да о своих стихах, которые он совершенно искренне считал «многообещающими». Если в стихотворении говорилось о любви и адресовано оно было некоему загадочному «ты», Хэринг и предположить не мог, что этим «ты» был он сам, Сидни Хэринг. Лишь однажды Норма Джин удивила Хэринга, и случилось это, когда они затронули в разговоре совершенно новую тему. Хэринг заметил, что не доверяет Ф. Д. Р.[28], что в новостях с фронта бывают подтасовки, что он вообще не доверяет политикам – из принципиальных соображений. Норма Джин вдруг вспыхнула:

– Нет-нет, это совсем не так! Президент Рузвельт – совсем другое дело!

– Вот как? – с усмешкой заметил Хэринг. – А откуда ты знаешь, какой он? Ты что, знакома с ним лично?

– Конечно нет, но я ему верю. Я слышала его голос по радио!

После паузы Хэринг заметил:

– Я тоже слышал его голос по радио, и у меня создалось впечатление, что мною манипулируют. Все, что мы слышим по радио или видим в кино, создается по определенному сценарию и после репетиции играется на публику. Это не происходит спонтанно, ни в коем случае. Может показаться, что человек говорит от души, но на деле это не так. И не может быть иначе.

Норма Джин взволнованно сказала:

– Но президент Рузвельт – великий человек! Возможно даже, не менее великий, чем Авраам Линкольн!

– С чего ты взяла?

– Я в него в-верю.

Хэринг расхохотался:

– Знаешь, что в моем понимании вера, Норма Джин? Люди верят лишь в то, что сами считают неправдой.

Норма Джин нахмурилась:

– Это не так! Мы верим в то, что считаем правдой, пусть даже эту правду невозможно доказать!

– Но что, к примеру, ты можешь знать о том же Рузвельте? Только то, что о нем пишут в газетах и говорят по радио. Готов поспорить, ты даже не знаешь, что он калека!

– Ч-что?!

– Калека, инвалид. Говорят, он перенес полиомиелит. Ноги у него парализованы. Он передвигается на инвалидной коляске. Неужели не заметила, что на всех фотографиях он запечатлен лишь до пояса?

– О нет! Быть такого не может!

– Но я это точно знаю. Из надежного источника. От дяди, он работает в Вашингтоне, округ Колумбия. Вот так!

– Все равно не верю.

– Что ж… – Хэринг улыбнулся, этот разговор его забавлял. – Можешь, конечно, не верить. Рузвельту все равно, во что верит или отказывается верить Норма Джин в своем Ван-Найсе.

Они сидели в машине Хэринга, на немощеной улочке, на окраине городка. В пяти минутах езды от лачуги Пиригов на улице Резеды. Поблизости находилась железная дорога, а за ней в туманной дымке виднелись предгорья хребта Вердуго. Казалось, впервые за все то время, что они были знакомы, Норма Джин видела Хэринга по-настоящему. Разгорячившись из-за спора, она часто дышала, смотрела ему прямо в глаза, и он вдруг страстно захотел привлечь ее к себе, сжать в объятиях, и успокоить, и утешить. Широко раскрыв глаза, она вдруг прошептала:

– О! Я терпеть вас не могу, мистер Хэринг! Вы совсем мне не нравитесь!

Хэринг рассмеялся и повернул ключ в замке зажигания.

Высадив Норму Джин у дома Пиригов, он вдруг обнаружил, что весь вспотел, майка его промокла, от волос разве что не шел пар. А в брюках сердито пульсировал твердый, как кулак, пенис.

Но ведь я до нее и пальцем не дотронулся! Мог, но не стал!

Когда они встретились в следующий раз, этот взрыв эмоций уже забылся. Разумеется, о нем не упоминалось, речь шла лишь о книгах и поэзии. Девочка была его ученицей, а он – ее учителем. Они больше не будут говорить друг с другом в таком тоне, и это, черт возьми, к лучшему, думал Хэринг, он не был влюблен в эту пятнадцатилетнюю девчонку, но рисковать не стоило. Он может потерять работу, разрушить и без того шаткий брак. К тому же у него было чувство собственного достоинства.

А если бы я до нее дотронулся? Что тогда?

Ведь она писала эти стихи для него, верно? И обожаемый «ты» из ее стихов был Сидни Хэринг, разве нет?



И вдруг в конце мая, внезапно и по неведомой причине, Норма Джин перестала ходить в ван-найсскую школу, хотя до перехода в десятый класс ей оставалось доучиться три недели. Она не сказала любимому учителю ни слова. В один прекрасный день она просто не явилась на урок английского, а назавтра директор известил мистера Хэринга и остальных преподавателей, что девушка официально ушла из школы «по личным обстоятельствам». Хэринг был в смятении, но старался того не показывать. Что с ней случилось? Почему она бросила школу в столь неподходящий момент? Почему не сказала ему ни слова?

Несколько раз он снимал телефонную трубку, хотел позвонить Пиригам и поговорить с ней, но так и не решился.

Не связывайся. Держи дистанцию.

Если только не любишь ее. А что, любишь?

И вот однажды он, одержимый мыслями о девушке, столь внезапно ушедшей из школы и его жизни, приехал на улицу Резеды – в надежде хотя бы мельком, хотя бы издали увидеть Норму Джин. Вдыхая запах горелого мусора, смотрел на ветхое каркасное бунгало, на лужайку перед домом, где не росло ни травинки. Как им только позволяют брать к себе приемных детей? В ярком полуденном свете дом Пиригов выглядел совершенной развалиной, серая краска облезла со стен, крыша прохудилась, и Хэрингу казалось, что зрелище это наполнено смыслом, дом этот был символом низменного мира, в котором по прихоти судьбы обречена была прозябать невинная девочка, и спасти ее, храбро вызволить ее отсюда мог лишь человек вроде Хэринга. Норма Джин? Я приехал за тобой, приехал, чтобы тебя спасти.

Тут из пристроенного к дому гаража вышел Уоррен Пириг и направился к пикапу, стоявшему на подъездной дорожке.

Хэринг надавил на педаль газа и быстро уехал прочь.

6

Легче, чем разбить стекло ударом кулака.

Но сегодня она выпила уже две бутылки пива и допивала третью.

И говорила:

– Она должна уехать.

– Норма Джин? Это еще почему?

Элси ответила не сразу. Она курила. Вкус у дыма был горький и бодрящий.

Уоррен спросил:

– Мать, что ли, ее забирает? Да?

Они не смотрели друг другу в глаза. Они вообще не смотрели друг на друга. Уоррен повернулся так, что здорового его глаза Элси не видела, а больной глаз его затуманился. Элси сидела в кресле возле кухонного стола с сигаретой и бутылкой тепловатого пива – из всех марок она предпочитала «Твелв хорс». Уоррен, только что вошедший в дом, стоял, не успев снять рабочие ботинки. В такие моменты в нем была некая пугающая сила, как и во всех крупных мужчинах, вошедших с улицы в тесный душный дом, где пахнет женщиной.

Уоррен стащил с себя грязную рубашку и швырнул ее на стул. Остался в тонкой хлопчатобумажной майке. От него так и несло теплом разгоряченного тела, мощным запахом пота. Свинтус Пириг. Когда-то они были очень близки, шалили, словно дети. Свинтус Пириг, он так любил уткнуться в нее носом, елозить по ней, фыркать, сопеть и повизгивать. А жена обхватывала руками его заплывшие жиром мускулистые бока, похожие на оковалки сырого мяса. О-о-о! Уор-рен! Боже мой! Но было все это так давно, что уже и вспоминать неохота. За последующие годы муж еще больше раздался – в плечах, в груди. Живот огромный, руки толстые, морда здоровенная. И повсюду на теле жесткие пучки седеющих черных волос. Даже на спине, на шее, на боках, на тыльных сторонах огромных мозолистых ладоней.

Элси сделала вид, что вытирает нос, а заодно смахнула слезинку.

Уоррен заметил громко:

– Я думал, ее мамаша чокнутая. Так ей что, стало лучше? Когда это?

– Нет.

– Что «нет»?

– Дело тут не в матери Нормы Джин.

– А в чем тогда?

Элси задумалась, подбирая слова. Такого за ней не водилось, но эту фразу она отрепетировала заранее. Столько раз произносила ее про себя, что теперь она прозвучала плоско и фальшиво.

– Норма Джин должна уехать. Пока ничего не случилось.

– Что за чушь? Что должно с ней случиться?

Да, получалось хуже, чем она рассчитывала. Он был такой огромный, прямо нависал над ней. И без рубашки поросшее волосами тело, казалось, едва помещается в кухне. Элси потянулась за сигаретой. Вот скотина! Все из-за тебя. Днем она ходила в город, перед выходом нарумянила щеки, расчесала волосы гребешком, но увидела, взглянув в зеркало, лишь землистую кожу и усталое лицо. А тут еще Уоррен рассматривает ее в профиль. Господи, как же она не любит, когда ее рассматривают в профиль, ведь подбородок у нее совсем маленький, а нос похож на свиной пятачок.

Элси сказала:

– У нее полно приятелей. Парней и мужчин постарше. Их чересчур много.

– Постарше? Интересно, кто ж это?

Элси пожала плечами. Ей хотелось показать Уоррену, что она на его стороне.

– Имен я не спрашивала, родной. Эти парни в дом не заходят.

– Может, все же стоило спросить, – вызывающе сказал Уоррен. – Может, я лучше сам спрошу. Где она?

– Вышла.

– Куда вышла?

Элси боялась смотреть на мужа. Смотреть на свирепый, сверкающий, налившийся кровью глаз.

– Может, поехала прокатиться. Ума не приложу, откуда у этих парней бензин.

Уоррен присвистнул.

– Девчонке в ее возрасте, – заметил он медленно, словно человек, чья машина слетела с шоссе на обочину, – давно пора встречаться с парнями. Это вполне естественно.

– Да, но у Нормы Джин их слишком много. И она слишком доверчивая.

– Доверчивая? Это в каком же смысле?

– Ну, она… э-э-э… слишком уж милая, – прозрачно намекнула Элси.

Подразумевалось, что если муж и проделывал что-то, оставшись с Нормой Джин наедине, так только потому, что она была слишком милая, симпатичная, слишком послушная, покорная. И не могла отказать ему.

– Слушай, она не залетела?

– Пока нет. Насколько мне известно.

Впрочем, Элси прекрасно знала, что не далее как на прошлой неделе у Нормы Джин были месячные. Сильные спазмы, слабость, жуткая головная боль. Кровь из нее хлестала, как из заколотого поросенка. Она перепугалась до смерти, но отказывалась это признавать и все молилась Иисусу Христу Исцелителю.

– «Пока нет»? Что ты хочешь сказать?

– Знаешь, Уоррен, пора подумать о нашей репутации. О репутации Пиригов. – Точно была в том необходимость, напоминать мужу, какую он носит фамилию. – И рисковать нам нельзя.